Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава четвертая
Три доли и попугай

Работа над «Аланной Дин» шла на удивление споро. Присланные губернатором португальские работяги вкалывали, как черти, получая за работу вволю вкусной жратвы и кой-какие деньжата. За каждого из пяти знатных пленных португальцев заплатили щедрый выкуп, и Стив в шутку сказал: «Может, к черту сокровища Бриджмена? Мы и так богаты!» Само собой, никто всерьез не думал о том, чтобы повернуть назад, наоборот, всех бесила задержка, когда мы были уже так близко от цели.

И все-таки мы неплохо устроились. На валу грозно щерились дулами пушки, что не мешало приплывать в наш лагерь суденышкам местных рыбаков и торговцев: они огибали песчаный мыс и предлагали нам свежую рыбу, фрукты, овощи и всякую другую снедь. Несколько раз нас навещал сам губернатор, чтобы узнать, не нужна ли еще какая-нибудь помощь. Оказалось, дон Эштеван Как-Его-Там неплохо владеет английским, когда захочет, и они с папашей дружески болтали, поднимая тосты за здоровье английского короля Георга и португальского короля Жуана и перемывая косточки иезуитам.

Отец наотрез отказался впустить иезуитов в лагерь. Они трижды являлись к валу, предлагая за собрата выкуп один богаче другого, но Родригеш был гарантией того, что на нас не нападут, и мы не собирались с ним расставаться. Его посменно, день и ночь, караулили двое наших людей, мало того – професса привязали за ногу к пальме, вокруг которой построили шатер, и вынимали у него кляп изо рта только трижды в день, чтобы покормить. Все узнавали о времени иезуитовой кормежки по яростным проклятиям вперемешку с молитвами, которые начинали доноситься из шатра. Я надеялся, что мы отчалим раньше, чем придет моя очередь сторожить этого одержимого.

Кроме плотников, их подручных и местных торговцев в лагерь каждый день являлся португальский костоправ: сперва – чтобы проведать своих пациентов, потом, когда они выздоровели – чтобы убедиться, что никто больше не заболел. Костоправом Маркуша Мендеса называли только первую пару дней, потом все, даже папаша, стали звать его просто «док».

Ученость переполняла дока по самую шляпу. Я не понимал, как он ухитрился запихать в свою голову столько всякой всячины – по-моему, на это должно было уйти не меньше века, а ведь он был всего лет на десять старше меня.

Док не кичился своей ученостью и вскоре расположил к себе всю команду. С Бартом он беседовал о течениях и ветрах, с Умником мог часами обсуждать такую ерунду, как «литература», Стиву показал несколько карточных фокусов, а мне многое рассказал о толедской стали, сравнивая ее с дамасской. По его словам, толедская сталь превзошла дамасскую, когда толедские мастера научились делать мягкую сердцевину клинка – alma de hierro, «душу железа». Я предложил доку поучиться метать ножи в цель, но тот со своей обычной полуулыбкой ответил, что из остро заточенного металла никогда не пускал в ход ничего, кроме ланцета, «и пусть всё так останется и впредь». Мы с ним поспорили… Я кричал и горячился, Маркуш продолжал улыбаться и закончил наш спор заявлением, что развить меткость руки можно и без кинжалов и ножей.

На следующий день кроме своего сундучка док притащил кучу коротких дубинок и мешочек с мелкими камнями и сказал, что покажет нам игру, которой научился в Германии. Он воткнул дубинки в ряд и предложил попасть в них камнями. Пустяковое с виду дело оказалось не таким уж простым, и мы состязалась в меткости до тех пор, пока боцман, капитан и квартирмейстер не разогнали нас, «проклятущих лодырей», по местам. Громче всех разорялся обычно невозмутимый Янссен – наверняка потому, что проиграл три раза подряд даже такому мазиле, как Хрипун. Я вышел победителем в шести играх из семи, а назавтра не промазал ни разу. Доктор тоже кидал неплохо, но куда ему было до меня!

В отличие от своего хозяина попугай Санчо Панса обожал холодное оружие. Когда док являлся в лагерь, Санчо с радостным воплем срывался с его шляпы, первым делом садился мне на плечо и кричал в ухо: «Привет!» или «Olá!»,[1] потом восторженно щебетал над моими ножами и кинжалом, а после летел туда, где шла работа над «Аланной Дин» или происходило еще что-нибудь интересное. Санчо знал много фраз на нескольких языках, у нас быстро нахватался новых и с наслаждением вопил: «Черт дрраный!» или «Шевелитесь, ленивые тварри!» Он даже научился подражать звукам боцманской дудки. Португальцы терпеть его не могли, да и на хозяина попугая смотрели косо, но вся команда «Аланны» полюбила пернатого крикуна, и Том утверждал – будь Санчо человеком, из него вышел бы отменный боцман.

Однажды док появился во время сиесты, когда португальские работники прохлаждались под навесом, попивая после обеда разбавленную кашасу.[2] Было так жарко, что многие из нашей команды тоже бездельничали в тени, и даже отец махнул на это рукой.

Сам я пользовался сиестой, чтобы поупражняться со своими новыми ножами, и так увлекся, что не услышал, как часовые окликали дока. Дикий вопль: «Olá!» застал меня врасплох, рука слегка дрогнула, треугольный клинок воткнулся не в центр подвешенного на шесте маленького мешка с паклей, а сбоку. Попугай с демоническим хихиканьем плюхнулся мне на плечо, любовно ущипнул за ухо и тут же упорхнул на рукоять этого ножа.

– Добрый день, – сказал док с извиняющейся улыбкой. – Прошу прощения за манеры Санчо…

С досадой плюнув, я пошел за ножом. Для меня попасть не в центр мешка было все равно что промазать, такое сегодня случилось впервые, но на дока и его попугая почему-то было трудно злиться. Когда я вернулся с ножом в руке и попугаем на плече, португалец вытаскивал из свертка что-то резко пахнущее свежевыделанной кожей.

– Заказал это у знакомого мастера. Размеры указал на глаз, но надеюсь, что подойдет.

Я развернул ремень, к которому слева и справа на металлических кольцах были прицеплены ножны. На овальной бронзовой пряжке скалилась волчья голова, на ножнах красовалось тиснение в виде перекрещенных клинков.

– Это мне⁈

Док кивнул.

Быстро опоясавшись ремнем, я немного повозился, подгоняя ремень по талии с помощью бронзового шпенька пряжки и дырок в толстой, но гибкой коже. Потом вложил в ножны справа треугольный нож, в ножны слева – рондел. Они вошли идеально.

– Сюда и сюда можно повесить еще пару ножен, – сказал док, показав пальцем. – Как видишь, здесь есть крючки, к которым…

– Сколько? – перебил я.

Маркуш Мендес перестал улыбаться.

– Это подарок, – сказал он. – Но…

– Но?

Я взялся за пряжку, чтобы ее расстегнуть. Еще несколько лет назад папаша отлупил бы меня этим ремнем, узнав, что я принимаю подарки от человека, который приходит с вражеской стороны нашего защитного вала. Теперь я сам решал, как поступить, и все же…

Док понял, что я собираюсь сделать, и потянулся, чтобы помешать мне снять ремень, но я отбросил его руку.

– Подарок, в придачу к которому идет «но», – не подарок, а подкуп.

– Timeo Danaos et dona ferentes![3] – вскричал попугай, взлетев на шляпу хозяина.

– Он сказал, что надо опасаться врагов, приносящих дары, – перевел док. – Но ты же не считаешь меня врагом, правда? И я всего лишь хотел попросить о небольшой услуге.

Он огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что за нами никто не следит. Никто не следил, и док, нагнувшись, открыл свой сундучок. У Маркуша был такой вид, что я приготовился увидеть внутри отрезанную ланцетом голову врага, но увидел нечто совершенно неожиданное. Вместо перевязочной ткани, корпии и пузырьков с лекарствами в сундуке лежали книги.

– Нельзя ли на время оставить их где-нибудь здесь? – очень тихо спросил док.

– Зачем? – с любопытством спросил я.

Маркуш снова огляделся и сказал еще тише:

– Они входят в индекс запрещенных книг.

От Чарли Умника я слышал про список книг, запрещенных римско-католической церковью. Чарли особенно возмущался, что в этот список внесли какого-то там де Камерона. Слышал я и про то, что бывает с теми, кто нарушает церковные запреты… Но все это никогда не касалось ни меня, ни других людей с «Аланны Дин». Если подумать, все мы были ослушниками, нарушающими кучу заповедей, прежде всего – «не убий», но кой толк забивать себе этим голову? На золото покупалось все, и я не сомневался: когда мы разбогатеем, купленные молитвы отмоют наши грехи.

Я перевел взгляд с кожаных обложек на Маркуша Мендеса: он был так бледен, что я впервые заметил на его щеках и переносице мелкие веснушки.

– С чего ты вдруг решил избавиться от этих книг?

Доктор захлопнул сундучок, взглянул на шатер и подался ближе.

– Пока професс Родригеш пользуется вашим гостеприимством, – почти шепотом сказал он, – прибывшие с ним иезуиты и местные доминиканцы наперебой доказывают свое рвение в искоренении ереси. Соседи пишут друг на друга доносы. Многие считают, что написанный на другого донос защитит их самих… Наивные глупцы. Двенадцать человек уже сидят под замком в ожидании отправки в Лиссабон, на суд инквизиции, и это только начало. Если у меня найдут запрещенные книги…

– Ладно, – перебил я. – Можешь сунуть их в мои шмотки.

– Остин! – просияв, док обеими руками сжал мою руку. – Я твой должник!

– Большое дело, – пожал плечами я. – Пошли, пристроим твои книги, если ты так боишься.

– Боюсь? – переспросил Маркуш, подхватив сундучок и зашагав рядом со мной. – Да, боюсь. Святая инквизиция отлично умеет вселять в души страх. Два года назад я покинул Лиссабон и отплыл сюда, на край света, в надежде, что никогда больше не увижу аутодафе, и вот теперь… «Я в страхе живу. Я боюсь, когда пишу и говорю. Я испытываю страх, даже когда говорю сам с собою, когда молчу или думаю»…

Я кинул на дока такой взгляд, что он поспешил пояснить:

– Про страх – стихи Антониу Феррейра. Он написал их больше ста лет назад, но с тех пор, увы, ничего не изменилось.

– Такие стишата понравились бы Кильке, – буркнул я.

Слова «боюсь» и «страх» были для меня непривычнее латыни, я испытывал дикую неловкость, когда их произносили. Сколько я себя помнил, бояться – или показывать, что боишься – было для меня позорнее всего на свете. Но я не стал презирать португальца, как презирал уклонившегося от абордажа Кильку: в конце концов, Марк был доктором, не корсаром.

Пока мы шли к навесу, под которым хранились наши вынесенные с «Аланны Дин» пожитки, док непрерывно меня благодарил, как будто взять на хранение несколько книжонок было невесть каким благодеянием.

Я сунул книги одну за другой под свою новую одежду, принадлежавшую прежде какому-то португальцу со шлюпа (она была слегка испачкана кровью, но я зашил, как умел, прореху в камзоле).

– Здесь они будут как у Христа за пазухой. Но мы скоро отчалим. Куда их тогда девать?

Маркуш на мгновение закусил губу.

– Когда вы собираетесь отплыть?

– Отец сказал – дня через два, если будет попутный ветер. «Аланна» в полном порядке, осталось только свернуть лагерь и погрузить припасы.

Док опустил голову.

– В таком случае я буду благодарен, если ты заберешь книги с собой. Иначе их сожгут здесь, на площади, или увезут в Лиссабон, чтобы кинуть в костер во время большого аутодафе. А среди этих книг есть труды Джордано Бруно, Сервантеса, редчайшее издание Монтеня…

– Значит, Чарли будет, что почитать, – прервал я перечисление неизвестных имен.

– Да. Я бы оставил тебе и попугая, – с вымученной улыбкой сказал док, – но, боюсь, Санчо вернется ко мне, как только ты его выпустишь. А все время держать его в клетке…

Санчо Панса издал душераздирающий вопль, как будто одна мысль о жизни за решеткой приводила его в ужас.

– Зачем мне попугай? И с чего ты решил, что иезуиты и доминиканцы придут по твою душу? – захлопнув крышку сундучка, спросил я.

– Это случится не завтра, так послезавтра, я ведь новый христианин.

Поймав мой озадаченный взгляд, Маркуш пояснил:

– Я крещеный еврей. Таких в первую очередь подозревают в вероотступничестве и ереси.

– Еврей, не еврей – какая разница? Наш кок вообще не знает, какого он роду-племени, Луис меняет веру после каждого плавания, Диогу Островитянин молится какому-то божку с острова Тобаго, и всем на это плевать.

– Да у вас на шхуне настоящая Утопия, – со слабой улыбкой сказал док.

– Утопия? – возмутился я. – Если уж мы не утопли в шторм, который нас сюда пригнал, черта с два утопнем и дальше!

Док почему-то засмеялся, хотя я прекрасно видел – ему сейчас не до смеха.

– Только не говори, что иезуиты подбираются и к Санчо тоже, – ухмыльнулся я.

– Servus est diaboli! – заорал попугай, услышав свое имя. – Ego sum servus diaboli![4]

Доктор вздрогнул, и я спросил:

– Что он сказал?

– Что он – служитель дьявола. Не знаю, кто его этому научил, но… Да, если меня поставят перед инквизиционным трибуналом, Санчо предъявят судьям как моего пособника и слугу сатаны, а после он разделит со мной костер.

– Там что, вконец все рехнулись? – воскликнул я, махнув рукой в сторону вала.

– Посмотри по сторонам, – прошептал Маркуш.

Я так и сделал – и увидел, что работяги-португальцы таращатся в нашу сторону. Некоторые из них крестились, остальные переговаривались, и даже отсюда я видел, какие враждебные и испуганные у них лица.

– Черт драный! – Я взял дока за локоть. – Пойдем.

– Куда?

– К капитану.

Простая мысль почему-то пришла мне в голову только сейчас, когда я вспомнил, как професс назвал нас всех слугами сатаны.

– Судовым хирургом? – переспросил папаша. Вместе с Луисом и Диогу он шпаклевал вытащенную на берег шлюпку, его руки были по локоть перепачканы дегтем. – Тысяча дьяволов, с радостью! Мы уже два года ходим без хирурга, а Хрипун разбирается в этом деле еще хуже, чем в стряпне. Но ты слышал, куда идет «Аланна», док? Ты согласен отправиться с нами к черту в пасть, к людоедам, в Габон?

– Куда угодно, если вы меня возьмете, – заверил Маркуш Мендес, прижимая шляпу к груди и с отчаянной надеждой глядя на капитана. – Что такое людоеды по сравнению с отцами-дознавателями?

– Чтоб мне потонуть в бочонке рома! – радостно громыхнул папаша. – Только ради того, чтоб заполучить отличного хирурга, стоило попасть на этот проклятущий островок!

– Точно, капитан, – поддержал Луис. – Благодаря доку нога у меня, как новая. А Том говорит, что уже путает, в которую руку ему влепили пулю…

– Четыре доли, – отец резко перешел с радостного тона на деловой. – Идет?

Маркуш вопросительно посмотрел на меня.

– Капитан спрашивает, согласен ли ты на четыре доли любой добычи, какую мы захва… Какая попадет на «Аланну», – объяснил я.

– Капитан, – серьезно сказал Марк, надевая шляпу, – я пойду с вами задаром, если вы возьмете не только меня, но и Санчо.

– Эту живую боцманскую дудку? – отец посмотрел на попугая, сидящего на плече доктора. – Хм… Что ж… – Папаша сделал вид, будто раздумывает, хотя я отлично знал – он уже все решил. – Тогда три доли.

– Бостонец получал четыре доли, – встрял я. Мне и вправду нравился док и не хотелось, чтобы с ним поступили несправедливо.

– У Бостонца не было попугая, – немедленно возразил отец.

– Согласен, согласен, согласен, – засмеялся доктор и, наплевав на деготь, обеими руками пожал капитанскую ручищу. – Три доли и попугай.

– Борт наш! – заорал Санчо и стрелой взмыл вверх.

– Вот постреленок, – заржал Диогу, а отец велел:

– Остин, сходи за Чарли, пусть напишет договор…

– Сеньор Мендес!!! – раздался истошный вопль. На валу какой-то мальчишка размахивал шляпой, пока двое наших часовых держали его под прицелом. – Сеньор Бадана просит вас прийти! Его дочке совсем худо!

Едва Диогу успел перевести для нас с отцом его выкрики, как малец повернулся и исчез.

Наш новый судовой хирург со вздохом поднял свой сундучок.

– У бедной девочки горячка. Я должен навестить ее и еще двух больных, прежде чем передать их другому врачу…

– При чем тут какая-то девчонка? – рассердился папаша, вытирая руки обрывком пакли. – У нас дела поважнее!

– Но я должен идти, – заявил Маркуш. Он как будто забыл, что испытывает страх всегда и везде… Или как там писал поэт с заковыристым именем? – К тому же мне надо взять с собой побольше лекарств и инструментов. Судовой хирург без лекарств и инструментов – все равно что боцман без дудки, верно?

– Купишь их на Принсипи, – сказал я. – Если в городе и вправду так скверно, тебе лучше не уходить из лагеря, Марк.

– Нет, – твердо ответил Маркуш Мендес. – Я врач, а дочь сеньора Баданы – моя пациентка. Я должен идти. Но я вернусь до темноты и тогда с радостью подпишу любой договор.

Док пожал мне руку, перепачкав ее дегтем:

– Спасибо тебе, Остин, спасибо! Спасибо, капитан.

Он с широкой улыбкой поднес палец к шляпе и пошел к валу, к тяжело груженой повозке, игравшей в нашем лагере роль ворот.

Я смотрел ему вслед. Похоже, доктор был вроде толедской стали – вроде бы мягкий и гибкий, но попробуй его сломай.

У меня мелькнула мысль, не задержать ли его силой, но трое наших людей уже откатили в сторону повозку, док протиснулся в щель и исчез.

[1] Olá (порт.) – здравствуй.

[2] Кашаса – алкогольный напиток из тростникового сахара.

[3] Timeo Danaos et dona ferentes (лат.) – Бойтесь данайцев, дары приносящих. Вергилий, «Энеида».

[4] Servus est diaboli! Ego sum servus diaboli! (лат.) – Служитель дьявола! Я – служитель дьявола!

Глава пятая
Очень Разумный План

Часовые на валу готовились зажечь факелы, португальцы один за другим выходили через приоткрытую для них щель со словами: «Adeus!» и «Até logo»,[1] когда над повозкой пронесся попугай и с ужасными криками упал мне на плечо. Я не мог разобрать в его воплях ни единого слова – ни португальского, ни латинского, ни английского; Санчо просто верещал и крутился у меня на плече, как свихнувшийся флюгер. Он мазнул меня хвостом по лицу, я почувствовал мокрое и липкое, потер щеку и увидел на пальцах кровь.

Стоявший рядом со мной Диогу тоже увидел ее и выругался.

– Кажется, док влип. Вот и надейся получить хорошего хирурга!

– Думаешь, его убили?

– Спроси у его попугая, – проворчал Островитянин.

Я схватил за плечо последнего не успевшего покинуть лагерь португальца.

– Нет, ты спроси у него!

– Да что он может знать? Он же весь день был здесь.

И все-таки Диогу заговорил с плотником по-португальски. Санчо продолжал верещать, на его вопли начали собираться наши люди.

– Он говорит, что ничего не знает, – перевел испуганную скороговорку Диогу. – Но всему городу известно: Маркуш Мендес и его попугай знаются с сатаной. Может, дьявол утащил доктора прямиком в ад…

– Доктора утащил, а с попугаем не справился?

Португалец несколько раз перекрестился и что-то пробормотал.

– Он сказал, все в руке Божьей, – перевел Диогу, плюнул и вытолкнул плотника в щель. – Я ж говорил, толку с него не будет.

Я взял попугая, и тот несколько раз больно меня клюнул.

– Уй! Прекрати!

Санчо прекратил. Теперь он смирно торчал в моем кулаке, вертя головой на окаймленной красной полосой шее. Он не был ранен, значит, кровь на его перьях…

– Что будем делать? – спросил я, обращаясь ко всем, подошедшим к валу, но прежде всего – к отцу.

Отец хмуро уставился на Санчо.

– Кажись, вместо доктора с попугаем у нас будет только попугай. Посади его в куриную клетку, Остин. Утром порасспрашиваем местных работничков, что там и как.

– А если к утру дока убьют?

– Может, его уже убили, – буркнул папаша и распорядился: – Задвигайте повозку, зажигайте факелы. Чарли, Хенк, Луис, вы сегодня ночью на часах. Не вздумайте спать! Гром, отвечаешь за пушки…

– Как всегда, – с зевком пробормотал командир канониров.

Я сжал Санчо слишком сильно, тот снова меня клюнул, но я не обратил на это внимания.

– Мы никогда не бросали наших людей!

Отец уже двинулся прочь, но мои слова заставили его развернуться.

– Маркуш Мендес не наш, – тяжело сказал он. – Договор не был подписан.

– Из-за какой-то неподписанной бумажонки ты…

Папаша шагнул ко мне, нацелив на меня палец, как пистолет.

– Сейчас мы ничего не можем поделать. А завтра сделаем то, что я сказал…

– Порасспрашиваем местных идиотов?

– Да. Порасспрашиваем местных идиотов.

Заскрипели колеса – несколько человек задвигали на место повозку, груженую мешками с песком.

– А ты-то что предлагаешь, Остин? – спросил Хенк.

– Вылазку.

– О-о… – Папаша возвел глаза к темнеющему небу. – Вылазку, ну конечно!

Он сделал еще шаг и упер палец мне в грудь. Санчо отчаянно забарахтался у меня в кулаке, стараясь дотянуться клювом до этого пальца.

– За какие несмываемые грехи господь наградил меня безнадежно слабоумным сыном? – Отец говорил таким тоном, как будто перед ним и вправду стоял слабоумный, пускающий слюни дурачок. – Город защищают солдаты форта. Многие жители тоже возьмутся за оружие, увидев на улицах еретиков-пиратов, не сомневайся. Даже если все мы – включая попугая – нагрянем в город в поисках Мендеса, нам устроят такую кровавую баню, что никакой самый умелый хирург не сложит наши куски.

Я покусал нижнюю губу.

– Тогда пойти должны два-три человека, не больше. Диогу, рискнешь вместе со мной? Я знаю по-португальски всего десяток слов…

– Я пойду! – громко сказали у меня за спиной.

Я обернулся и увидел Кильку. Похоже, он не шутил, но я даже не стал ему отвечать: я ждал, что скажет Диогу. Тот почесал курчавую голову.

– Если дока сцапали иезуиты или доминиканцы, нечего и думать его вызволить, Остин.

– Мой сын не умеет думать, – заявил отец. – Все, хватит. Луис, Хенк, Чарли, если кто-нибудь попробует перебраться через вал, влепите мерзавцу пулю в ногу. Я не шучу!

* * *

Я знал, что папаша не шутит. Может, парни и не будут в меня стрелять, но наверняка скрутят и притащат на суд капитана.

Я посадил Санчо в куриную клетку, но попугай вопил и бился до тех пор, пока я не накрыл клетку платком. Тогда Санчо Панса затих.

Красные полосы над океаном погасли, люди укладывались на тюфяках – кто под навесом, кто под открытым небом. У пушек горели факелы и разговаривали те, кому предстояло не спать всю ночь.

Отец считал меня безнадежно слабоумным, но, избавившись от попугая, я действовал удивительно разумно… для меня. Я полежал на тюфяке, обмозговывая план вылазки и давая всем понять, что я заснул, потом встал, надел черный португальский камзол, опоясался ремнем и прихватил сапоги, доставшиеся при дележе Умнику. Я надеялся вернуть их до того, как Чарли хватится пропажи. Ну, а если все пойдет плохо, нашего книгочея должны будут утешить книги дока, мой матлот и наследник Килька наверняка охотно их уступит.

Держа сапоги подмышкой, я босиком прокрался к берегу, бесшумный, как тень. Ту часть вала, что примыкала к песчаному мысу, охраняли не слишком бдительно, и никто не заметил, как я отвязал одну из шлюпок, проскользнул в нее и лег на дно, позволив течению унести суденышко в звездную ночь. Как только негромкие звуки лагеря затихли вдали, я сел, вставил весла в уключины и начал медленно грести. Оставив позади мыс, я направил шлюпку туда, где маячили в темноте огоньки: по стенам форта между главной бухтой и городом расхаживали с факелами часовые. В мои планы не входило с ними знакомиться, но их факелы послужили мне ориентиром.

Я вел шлюпку вдоль берега около четверти часа, пока не увидел рыбацкую пристань, где у хлипких деревянных мостков покачивалось на воде несколько плоскодонок. Город был совсем рядом. Причалив к пристани, я вылез из шлюпки, привязал конец к ближайшему колышку и натянул сапоги: негоже португальскому дворянину, за которого я надеялся сойти, разгуливать босиком. Я мог бы выдать себя за простолюдина, но поверх камзола на мне красовался подаренный доком ремень с ножами и ронделом. С оружием я ни за что бы не расстался, а простолюдину не полагался такой арсенал.

Оставив форт слева, я вошел в безмолвный, безлюдный город, освещенный только звездами и луной.

Готовясь к вылазке, я ожесточенно размышлял, что буду делать, когда повстречаюсь с первым португальцем. По-португальски я знал только «Ola», «Adeus», «Rápido»[2] и десяток ругательств. Пройдя несколько улиц, я начал бояться, что вообще ни с кем не встречусь. Как мне тогда искать дока?

Город словно вымер. Меня окружали черные дома с черными окнами, в которых не горела ни одна свеча, и вскоре мне в голову начали лезть мысли о чуме. Не может быть, чтобы все горожане ложились так рано! В Нассау или Пор-де-Пе[3] сейчас везде горели бы факелы, на улицах кишели бы люди, из распахнутых дверей таверн неслись бы крики, песни и смех. Тень инквизиции легла на этот город, как тень чумы, раз его жителям стало не до ночных гуляний.

До сих пор я следовал благоразумному плану, но чем дальше шагал по городу-склепу, тем меньше благоразумия – и терпения – у меня оставалось. Ночь не будет длиться вечно! Интересно, что случится, если я постучусь в какую-нибудь дверь и скажу: «Ad majorem Dei gloriam»?

Я почти решился это проверить, когда из переулка вынырнул человек и чуть не врезался в меня.

– Peço perdão, sen…[4]

Что бы это ни означало, португалец не успел договорить: левой рукой я схватил его за горло, а правой уткнул ему подмышку кинжал из толедской стали.

– Маркуш Мендес?

Мой пленник ошеломленно застыл.

– Маркуш Мендес? Доктор? – злобно повторил я.

Судя по тому, как воняло от моего пленника, мне попался кожевенник. Может, именно тот, который по заказу дока изготовил для меня ремень и ножны. Но даже если это был не он, все до единого в городке должны были знать, где живет доктор, на том и строился мой Очень Разумный План.

Я приготовился сильно кольнуть португальца, чтобы расшевелить, но он наконец-то поднял руку и показал в переулок, из которого только что вышел. Я быстро сменил позицию, обхватив его за плечи, направив кинжал ему в бок.

– Rápido!

Мы двинулись в темноту между мертвыми домами, со стороны смахивая на закадычных приятелей-гуляк.

Позади остался переулок и короткая улица, когда я услышал крик.

За свою жизнь я слышал множество разных криков – ярости, вызова, ужаса, боли… Я любил дикий многоголосый вопль идущих на абордаж корсаров и причитания тех, кто, сдаваясь, молил о пощаде. Я даже начал привыкать к душераздирающим воплям Санчо и считал, что больше никакой крик не заставит меня вздрогнуть. Я ошибся. Наверное, такие безнадежные звуки должны раздаваться в аду. Тот, кто кричал, сорвал голос, значит, вопил давно, но в домах вокруг никто не зажег свечу, чтобы узнать, что происходит с соседом.

Еще один сиплый крик – и я узнал голос дока. Его почти невозможно было узнать.

Я с силой оттолкнул португальца, тот потерял равновесие, споткнулся и не успел выпрямиться, как получил в висок круглым навершьем рондела. Хрустнула кость, кожевенник мешком рухнул на истоптанную землю. Я оттащил обмякшее тело в узкую щель между домами, пустился бегом, завернул за угол и наконец-то увидел свет. Окно второго от угла дома отливало красным, на крыльце под зажженным факелом сидел человек, пламя отражалось в клинке обнаженной шпаги, которую он держал на коленях.

– Quem é você?[5] – крикнул он, вскочив с оружием в руках.

Наверное, спрашивал, кто я. Разве не ясно, что я бегу к нему с кинжалом в руке потому, что у моей жены родильная горячка и мне срочно понадобился доктор?

Факел отлично освещал цель, и мгновение спустя этому человеку стало все равно, кто я такой – рондел воткнулся ему в кадык.

Я подбежал к крыльцу, выдернул кинжал из горла захлебывающегося кровью португальца и толкнул дверь, которая оказалась не только не заперта, но и наполовину сорвана с петель. Я заволок умирающего в дом, бросил его у лестницы и вышел, чтобы подобрать оброненную им шпагу. Факел остался, где был: он помог бы осветить противника, но точно так же осветил бы меня самого. Я и без факела знал, куда идти – слева в темной передней краснела вертикальная щель приоткрытой двери одной из комнат.

Вернувшись в дом, я понял, что умирающий стал мертвецом. Он больше не булькал и не дергался, и я бросил дурацкое дворянское оружие ему на грудь. Сейчас пора было вспомнить детали составленного в лагере плана, где за пунктом третьим – «найти дом доктора» – следовало полдюжины хитроумных пунктов о том, что делать, когда я этот дом найду, но, услышав в комнате клекочущий вопль, я просто пнул дверь и шагнул через порог.

Под моими сапогами захрустело битое стекло.

Высокий широкоплечий толстяк повернулся ко мне, сжимая в правой лапе раскаленный железный прут. Горящий очаг освещал здоровяка сзади, я видел только его громадный силуэт и красный огонек на конце прута. Человека, в которого он тыкал этой шуткой, заслоняла его обширная туша. На столе стоял подсвечник с единственной свечой, освещавшей еще одного ублюдка – он сидел с бокалом в руке и повернул голову, чтобы посмотреть, кто вошел.

Будь я таким дураком, каким считал меня отец, я начал бы с толстяка, но мужчина за столом явно был главным, и я прыгнул к нему. Он только начал вставать, когда я схватил его за волосы, рывком запрокинул ему голову и перерезал кинжалом горло. Кровь смешалась с вином на белом воротнике, бокал упал на пол, но не разбился.

Больше не интересуясь сползающим с кресла покойником, я занялся громилой, который с ревом устремился ко мне, держа прут так, словно собирался насадить меня на него, как на вертел. Я легко ушел в сторону, зная, что такому толстяку нелегко будет затормозить. Так и случилось – он пронесся мимо, а я ударил его сзади ронделом под левую лопатку и тут же выдернул клинок. Здоровяк выронил прут, повернулся и ухватился обеими руками за мой камзол. Некоторое время он цеплялся за меня, как утопающий, выпучив белесые глаза; я с трудом его оттолкнул, и толстяк рухнул, заставив содрогнуться пол.

Теперь, когда он перестал заслонять собой половину комнаты, я наконец-то увидел дока.

Да, я нашел Маркуша Мендеса. Ну, то, что от него осталось. Босой, в разорванной в клочья окровавленной рубашке, с растрепанными, слипшимися от пота волосами, он был привязан к массивному креслу с высокой спинкой и смотрел на меня так, что я поморщился. Я не привык, чтобы на меня пялились, как на божественное явление.

– Привет, док, – сказал я, подошел, присел на корточки и щелкнул языком.

Веревки, которыми были прикручены к ножкам кресла его ноги, глубоко врезались в кожу и пропитались кровью, говоря о том, как неистово пленник пытался выдраться из пут.

– Не двигайся, – посоветовал я. – Раз!

Толедская сталь легко рассекла толстые пряди. Док не двинулся, но издал звук вроде того, что издает животное, когда его раздробленную лапу вынимают из капкана.

– Спокойно. Два.

Тот же полурык-полустон.

Я встал и наклонился над левым подлокотником.

– Сейчас будет три.

На этот раз он приготовился и смолчал, хотя с руками дело обстояло не лучше.

Управившись с веревками, я убрал в ножны кинжал, наклонился и посмотрел доку в лицо, стараясь понять – не повредился ли он в уме. На его лбу багровела точка ожога, еще несколько ожогов виднелись на груди под разорванной рубашкой… И Маркуш Мендес еще не сказал ни слова, только продолжал таращиться на меня широко распахнутыми глазами.