Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Анна Овчинникова
От абордажа до абордажа

Часть первая
Флибустьерское море

Глава первая
Дети «Аланны Дин»

Я родился в море, на шлюпе моего отца, между островами Тортуга и Эспаньола.

Шлюп был недалеко от Эспаньолы, когда умерла моя мать, и отец справил по ней кровавую тризну, в диком абордажном бою захватив двухмачтовую португальскую шхуну. Первый и единственный залп шхуны продырявил борт шлюпа, но после боя на скользкой от крови палубе осталось в живых только три португальца. Отец швырнул их в шлюпку, сунув каждому по бутылке рома: «Пейте за упокой души Аланны Дин!» Шлюп с пробитым бортом стал морской могилой моей матери, а отец с тех пор ходил на захваченной шхуне, назвав ее именем покойной жены – «Аланна Дин». Он поднимал на фок-мачте флаги разных стран, но всегда держал наготове свой собственный – черный, с белыми перекрещенными абордажными саблями под кроваво-красным сердцем.

Добравшись до французской части Эспаньолы, Сан-Доминго, отец совершил самую большую в своей жизни ошибку: оставил меня в селении Пор-Марго в «добропорядочной» католической семье, владевшей сахарной плантацией и тремя десятками чернокожих рабов. Он исправно платил за мое содержание, но лучше бы прокутил эти деньги, потому что добропорядочным я так и не стал. «Хорошие» детки дразнили меня «пиратским отродьем», и я дрался с ними, едва научившись ходить. Я воровал рыбацкие лодки, чтобы уйти в море, на поиски отца. Я крал кухонные ножи и учился метать их в цель. Никакие побои не могли меня усмирить, и семья, в которую меня подбросили, твердила, что мне суждена смерть на виселице, а после, конечно же, – ад.

Когда мне исполнилось девять, папаша в очередной раз завернул в Пор-Марго, чтобы заплатить еще за полгода моих сухопутных мучений. На следующий день он отчалил с утренним приливом и только к полудню обнаружил на борту «Аланны Дин» меня, спрятавшегося между канатными бухтами.

От жарких папашиных ругательств у меня чуть не вспыхнули волосы на голове. Он орал, что вернет меня плантаторам и я буду вести себя смирно, ядовитую медузу мне в глотку! – но я выхватил из-за пояса кухонный нож и поклялся расправиться со всей «добропорядочной семьей», как только попаду на Эспаньолу. Я так развеселил команду этим представлением, что отца уговорили оставить меня на борту: «Где старый Волк, там и Волчонок!»

Так началась моя настоящая жизнь.

Я мок и мерз во время ливней и штормов, питался черт знает какой дрянью, выпадал из подвесной койки при бортовой качке, надрывался, поднося ядра канонирам, когда «Аланна» схватывалась с серьезным противником… Но мое пребывание у «добропорядочных людей» таяло в памяти, как дурной сон.

В двенадцать лет я впервые участвовал в абордаже, получил свою долю добычи и стал полноправным членом берегового братства – буйного скопища пиратов, каперов, буканьеров, проматывающих награбленное на островах Ямайка и Нью-Провиденс и подчиняющихся только своим капитанам (и то не всегда). В четырнадцать я метал ножи так, что мог попасть клинком в муху с десяти шагов, и не хуже любого морского волка управлялся со снастями. Я побывал на всех островах Карибского моря, куда не был заказан путь флибустьерам, и на многих других, где для нашей братии всегда были наготове кандалы и петля.

Чарли Умник научил меня читать и писать, штурман Барт – вычислять курс корабля, и я бегло болтал и ругался на трех языках – английском, французском и голландском. На «Аланне Дин» неплохо уживались парни этих трех национальностей, а еще датчане, шведы и те, кто толком не знал своего роду-племени. Согласно сочиненному отцом уставу запрещалось приводить на борт женщин, в походе нельзя было играть в азартные игры («кто выиграет у своего товарища хоть песо, будет марунирован»[1]), поэтому между членами экипажа редко вспыхивали ссоры, а если такое случалось, разногласие полагалось улаживать только на берегу, в бою до первой крови.

«Аланна Дин» рыскала по всему Флибустьерскому морю, мы не раз захватывали корабли, намного превосходящие нас тоннажем. У папаши был нюх на добычу, он давно мог бы водить небольшую флотилию, набрав людей на призовые суда, но упорно выходил на промысел на четырнадцатипушечной «Аланне», с командой в пятьдесят человек. Береговое братство прозвало его Одиноким Волком, а некоторые называли Хитрым Волчарой за умение избегать ловушки, поджидающие каждого человека нашего ремесла. Меня несколько лет звали Волчонком, потом я стал Молодым Волком.

Ранним летом 1718 года нам дьявольски повезло: мы захватили испанский галеон с грузом кампешевого дерева. Где-то на краю света, в Европе, с Испанией был заключен мир, но в Карибском море любой испанский корабль до сих пор был самой желанной добычей флибустьеров, и губернатор Нью-Провиденса все еще выдавал каперские патенты[2] для захвата испанских судов. На «Аланне Дин» был поднят французский флаг, и не успели испанцы сообразить, что к чему, как мы подошли под их корму, и на нашей грот-мачте взвилось черное полотнище с перекрещенными саблями под сердцем цвета крови.

Испанский капитан оказался трусом и сдался, как только абордажные кошки впились в борт галеона и на палубу полетели горшки, начиненные порохом и кусками железа. Мы спустили пленных в шлюпку – пускай гребут, куда хотят, – взяли курс на Нью-Провиденс, сбыли драгоценное дерево в Нассау и, выплатив губернатору Беннету его долю, честно поделили барыш.

Все думали, что капитан, как всегда, продаст призовой корабль, но в последнее время мой папаша что-то чудил и не торопился расстаться с «испанцем».

Неделю мы проматывали вырученные деньги, а потом боцман и квартирмейстер вытащили нас из кабаков и борделей и «обрадовали» новостью: капитан приказал идти к Эльютере для кренгования[3]. Идти на двух судах – нашей «Аланне Дин» и трофейном «Сан Фелипе».

Кое-кто ворчал и чертыхался (кому охота выходить в море, когда в кошеле еще позвякивают монеты, а впереди ждет грязная скучная работа), но папаша рявкнул: «Или выполняешь приказ – или убираешься на берег, слизь подкильная!». Конечно, на берег никто не сошел. На суше мы еще могли побузить, но на борту приказы капитана и квартирмейстера держали нас в узде. Такой дикой вольницы, как в командах Беджеса или Смолла, на «Аланне Дин» никогда не было.

При хорошем ветре мы дошли до острова Эльютера, ввели суда в укромную бухточку, и во время ближайшего отлива наша шхуна, притянутая за мачты канатами к прибрежным деревьям, легла бортом на розовый песок. «Сан Фелипе» покачивался в двух кабельтовых от берега, на нем посменно дежурили три-четыре человека. С «испанца» сняли четыре пушки и установили их слева и справа от горловины бухты: если кто-нибудь осмелится потревожить нас с моря или с суши, он узна́ет, каково связываться с Одиноким Волком.

Но нас никто не тревожил, пока мы очищали днище шхуны от ракушек и водорослей, латали мелкие повреждения и смолили корпус. И мы не тревожили никого, кроме диких свиней, в изобилии водившихся на острове. Мы разбили лагерь на берегу и в свободное время добывали охотой свежее мясо, а избыток коптили впрок. А таких сладких ананасов, какие росли на Эльютере, я не пробовал больше нигде!

В трех милях от нашей стоянки было маленькое английское селение, но папаша строго-настрого запретил там безобразничать и даже нанял местного плотника в помощь нашему.

Вместе с плотником у нас в лагере поселился его подмастерье: тощий светловолосый парнишка, с виду – мой ровесник, оборванный и такой чумазый, как будто рядом не было моря и он с рождения не окунался в воду. Подмастерье до дрожи боялся своего хозяина, который колотил и бранил его за малейшую оплошность. Ругался плотник виртуозно, даже боцман Том поглядывал на него с удивлением. Я запоминал незнакомые мне выражения – пока не услышал то, которое было мне слишком хорошо знакомо. Подмастерье замешкался, поднося своему хозяину киянку, и плотник, прижав парня к стволу пальмы, влепил ему звонкую оплеуху.

– Чтоб тебе угодить в самое жаркое пекло ада! – Еще одна оплеуха. – Чтоб черти шпиговали тебя на вертеле, треклятое пиратское отродье…

Я работал голым по пояс, в одних коротких штанах, но на моем ремне висели в ножнах два ножа, с которыми я никогда не расставался. Не успел я подумать, что делаю, как один из этих ножей, острый, как жало москита, свистнул над головой плотника и пригвоздил к стволу рукав его занесенной для следующего удара руки. Плотник взвизгнул и испуганно оглянулся. Я уже держал наготове второй нож.

– Хватит забавляться, Остин! – рявкнул боцман. – За работу!

Окрик заставил меня опомниться. Я подошел, чтобы выдернуть клинок из ствола, и плотник в ужасе шарахнулся, порвав рукав. Этот человек был выше меня на голову и втрое шире, но смотрел на меня так, будто я вспорол ему не рубашку с клочком кожи, а живот.

Сунув клинок в ножны, я поймал на себе щенячий взгляд подмастерья и сплюнул ему под ноги. Тот, кто позволяет обращаться с собой, как с рабом, заслуживает, чтобы его били.

* * *

Спустя два дня «Аланна Дин» с очищенным, просмоленным и залатанным днищем встала рядом с «испанцем».

Я думал, мы возьмемся за «Сан Фелипе», но папаша швырнул плотнику несколько монет и велел убираться. Плотник удивился, как и все мы, но не посмел задавать вопросы. Он подобрал плату и ушел, подталкивая своего раба кулаком в спину, а отец принялся расхаживать туда-сюда по лагерю, мрачный, как небо перед штормом.

Это меня не беспокоило. Когда старик обмозгует свои задумки, он выложит их команде, которая обсудит и примет (или не примет) его план. Тогда «Аланна Дин» снимется с якоря, а пока можно было радоваться, что тяжелый грязный труд позади.

Я, как и многие другие, сбросил последнюю одежду и кинулся в прозрачную теплую воду. Мы хохотали, брызгались, в шутку топили друг друга, и наш кок, Мейер Хрипун, напрасно пытался удить с берега рыбу: своим весельем мы должны были распугать даже акул.

Дон Каролинец с Одноглазым Стивом отправились на охоту и принесли дикую свинью. Мы развели костер так, чтобы его не было видно с моря, зажарили дичь над огнем, а дежурившие на «Сан Фелипе» парни привезли в шлюпке чудом уцелевший бочонок рома. Отец перестал расхаживать, притопал на вкусный запах и разрешил призовой команде присоединиться к остальным, не послав никого им на смену.

Раз всю команду собрали на берегу – значит, капитан вот-вот раскроет свои хитроумные замыслы.

Мы его не торопили: сидели вокруг костра, жевали мясо, сухари и фрукты, прихлебывали ром и пели:

– Йо-хо, йо-хо, веди, капитан,

Опять нас в море веди,

«Испанца» щипать, галеоны топить,

И с дьяволом нам по пути!

Бриз трогал верхушки пальм, сдувал прочь москитов и разносил над берегом нестройное:

– Йо-хо, йо-хо, кто робок, труслив,

Не быть корсаром тому,

А мы уйдем в ближайший прилив,

Пусть ветер дует в корму…

Больше буйных загулов в портовых тавернах, больше крика: «Борт наш!» после удачного абордажа я любил такие пирушки у костра. Никто не знал, что с нами будет завтра, но сейчас мы были сыты, пьяны и чувствовали себя одной семьей – не просто береговые братья, а дети «Аланны Дин».

Я стукнулся кру́жками с Томом, и старый боцман с улыбкой взъерошил мне волосы. Такое я мог позволить только ему… И так иногда делал только он – мой папаша никогда не признавал телячьих нежностей.

– Йо-хо, йо-хо, пусть жизнь коротка,

Зато мы всласть поживем,

Пока не обнимет шею пенька…

– Хватит! – гаркнул капитан и встал.

Парни продолжали реветь:

– …Все море будет наш дом!

Йо-хо, йо-хо, пусть ад впереди,

Пока мы все богачи,

Есть ром, жратва и можно найти…

– Хватит!!!

Папаша швырнул кружку себе под ноги, пение оборвалось, я один дотянул последнюю строчку:

– … От Эльдорадо ключи!

– Заткнись, Остин!

Я заткнулся и приготовился слушать. Остальные тоже выжидательно уставились на капитана. Папаша медленно обвел взглядом команду из-под кустистых рыжих бровей. Сорок девять головорезов, прошедших вместе с ним штормы, штили и абордажные схватки, от старика Тома, которому было за шестьдесят, до меня, самого младшего, семнадцатилетнего – все мы смотрели на капитана и ждали. Отец на мгновение задержал взгляд на мне, кашлянул и сказал:

– Я завязываю с морским ремеслом. Из Нассау «Аланна Дин» уходит в Голуэй.[4] Кто хочет со мной – добро пожаловать. Остальные могут отчалить куда угодно на «Сан Фелипе».

Все разом протрезвели; уж я-то – точно. Некоторое время длилось молчание, потом подал голос Дон Каролинец:

– Ты бросаешь береговое братство, капитан? Собираешься стать добропорядочным джент… тльменом?

– Береговому братству конец! – заорал папаша. – Крабы выели вам глаза, если вы этого не видите!

Если бы отец сказал, что воды Флибустьерского моря превратились в лед, я удивился бы меньше.

[1] Марунировать – высадить на берег необитаемого острова.

[2] Каперский патент – разрешение захватывать корабли противника. Каперы считались не пиратами, а военными, состоящими на службе у правительства, выдавшего такой патент. Флибустьер и капер – практически одно и то же.

[3] Кренгование – очистка подводной части корпуса судна от ракушек и водорослей и ее ремонт.

[4] Голуэй – портовый город в Ирландии.

Глава вторая
Черта на песке

– Какая змеюка тебя укусила, кэп? – медленно спросил штурман. – Ты удачлив, как Морган, с чего тебе взбрело в голову взять лево руля?

Папаша повернулся к Барту и уставился на него в упор. Барт не отвел взгляд. Грузный, неторопливый, наш штурман казался добродушным увальнем, но во время абордажа превращался в вопящего дьявола, бритоголовое воплощение смерти.

– Удачлив, как Морган? – повторил отец. – Морган умер жирной развалиной и даже после смерти не нашел покоя. Его могила отправилась к морскому дьяволу[1] – да уж, удача хоть куда!

– Мне плевать, где могила Моргана, – сказал Барт. – Зато я знаю, где будет моя, если я причалю к родным берегам. Меня повесят в Ист-Энде, как Уильяма Кидда…

– Меня звали Уильям Кидд,

когда я плавал, когда я плавал,

и был я ужасно злым,

и Божьи законы забыл,

когда я плавал, когда я плавал… – затянул я «Прощание Уильяма Кидда», но папаша заткнул мне рот яростным взглядом.

– А для чего я, по-вашему, собираюсь убрать паруса? Чтобы не повиснуть в железной клетке, как Кидд! Пока вы тешили беса в тавернах Нассау, мы с Янссеном побывали у Беннета…

Наш квартирмейстер вынул трубку изо рта и кивнул. Голландец Янссен всегда говорил словно нехотя, но к его словам прислушивались не меньше, чем к словам капитана.

– Беннет отказался выдать «Аланне Дин» новый каперский патент, – объявил квартирмейстер и снова запыхтел трубкой.

– Так ведь Беннет больше не губернатор, – сказал я. – Везде болтают, что губернатором Багамских островов назначили Роджерса. Может, пока мы здесь торчим, он уже бросил якорь в бухте Нассау.

– Вот спасибо! – наставил на меня рыжую бороду папаша. – Напомнил о том, о чем на Нью-Провиденсе знает каждая собака. Раз ты такой башковитый, Остин, скажи, что тебе известно о Вудсе Роджерсе?

Я пожал плечами.

– Он бывший корсар, как и Морган. Знаменитый мореплаватель, обошел вокруг света и накропал об этом книжонку. Лондонские пэры послали его сюда, чтобы он, как когда-то Морган, охотился за своими бывшими товарищами. Говорят, Роджерс везет прощение тем, кто сдастся властям и пообещает покончить с флибустьерским делом… Нелегкая ему предстоит работенка, превращать волков в овец, хха!

– Болван! – громыхнул отец, и я перестал смеяться. – Роджерс натравит тех, кто примет прощение Лондона, на тех, кто откажется стать его охотничьим псом! Береговому братству конец, говорю я вам!

Янссен снова вынул трубку изо рта и откашлялся.

– То, что нам не выдали каперский патент, уже плохо, – сказал он. – Если капера берут в плен, он военнопленный, которого нельзя просто взять да повесить. Он воюет за свою страну, захватывает вражеские корабли…

Многие захохотали, потому что знали, сколько каперских патентов от разных стран побывало в рундуке нашего капитана. Одно время папаша ухитрялся быть капером сразу трех стран – Англии, Франции и Голландии. Тогда шла война за испанское наследство, половина Европы дралась за опустевший испанский трон. Но четыре года назад был заключен мир, и в Карибское море повалили оставшиеся без работы бывшие каперы и военные моряки. Мир в наши воды всегда приходил с опозданием – и ненадолго. На некоторых островах все еще можно было получить каперский патент, если не за обещание доли добычи, то за взятку. Многие береговые братья прекрасно обходились без такого патента, но я не помню, чтобы мой отец когда-нибудь выходил на промысел без него.

Не знаю, что еще сказал бы Янссен про патент, но тут вмешался Каролинец:

– Дался вам этот клочок бумаги. Взамен своей писульки Беннет забирал у нас десятую долю добычи, да еще следил, чтобы мы ненароком не захватили не тот корабль: взять на абордаж испанца законно, а австрийца – нет!

– Будь я губернатором, знаете, какой я издал бы указ? – штурман залпом допил то, что было в его кружке. – Вот какой: «Любой корабль – законная добыча тех, у кого хватит пороху его захватить».

– Верно! – заорали сразу несколько человек. – К дьяволу каперство! К дьяволу Беннета и Роджерса! Больше риска – больше добычи!

– Больше добычи? Goed.[2] Но где ее сбывать? – Янссен положил трубку рядом с собой и начал загибать пальцы: – Нас выгнали с Тортуги. Для нас закрыли Ямайку и Сан-Доминго. А теперь мы потеряем и Нью-Провиденс…

– Двинем на Мадагаскар! – выкрикнул Стив. В прошлом году он потерял в сражении левый глаз, но жизнерадостности не потерял. – На Сен-Мари![3] Тамошние красотки любят пиратов…

– Бери «испанца» и отчаливай, – папаша махнул рукой в сторону моря. – Плыви хоть на Мадагаскар, хоть на Ньюфаундленд, а я возвращаюсь домой!

Он посмотрел на меня и сбавил тон.

– Я продержался на плаву дольше любого другого корсара. А теперь хочу увидеть, как женится мой сын, хочу увидеть внуков.

Я как раз поднес кружку к губам, но, услышав такое, поперхнулся. Потом представил, как отец, громадный рыжий детина со шрамами на обеих щеках, качает на колене сосунка – и повалился на бок, корчась от смеха.

Мне вернул серьезность мощный тычок под ребра. Усевшись, я увидел, как отец прошагал мимо, острием палаша проводя на песке черту. Он дошел до небольшой песчаной насыпи, прикрывающей нас от моря, воткнул в нее палаш и повернулся лицом к команде.

– Если Роджерс предложит мне прощение, я его приму и отправлюсь домой, в Голуэй. Кто со мной – встаньте слева от черты. Безмозглые упрямцы – встаньте справа.

Почти сразу квартирмейстер Янссен встал и присоединился к отцу. Остальные колебались, но потом поднялся старый Том.

– Если ты бросишь якорь на суше, Пат, у тебя будет, на что жить. Часть каждой своей доли ты отсылал с английскими торговыми агентами в разные банки или менял их у Беннета на векселя, так?

Отец вызывающе задрал кудлатую бороду.

– А кто тебе мешал поступать так же?

– Да я тебя не виню, – вздохнул Том. – Ты умный человек, а я глупец и всегда спускал все до последнего песо. Если я вернусь, мне придется на старости лет просить милостыню на улицах Лондона. Я ухожу на «Сан-Фелипе».

Том перешагнул через черту и встал справа от нее.

Это подтолкнуло остальных.

Один за другим люди поднимались и вставали слева или справа от черты, некоторые – молча, некоторые с негромким: «Я с капитаном» или «Я остаюсь. Лучше картечь в лоб, чем протянутая рука».

Я молча наблюдал за тем, как мой мир ломается пополам. Я-то думал, мы будем ходить на «Аланне Дин» вечно; просто не представлял себе другой жизни. Жизнь на «Аланне» была бесконечной, как звездное небо… И вот теперь впереди замаячила беззвездная чернота.

Справа от черты встал Одноглазый Стив, слева – молчаливый датчанин Торвин Крикун и Длинный Шон из Бата. Кок Мейер Хрипун, поколебавшись, присоединился к группе отца, как и Рябой Хенк, и Жан Марселец, и обжора Канди Сладкий Зуб. Дон Каролинец причалил к своему закадычному дружку Стиву, вслед за Доном от королевского прощения решили отказаться командир канониров Лестер по прозвищу Гром Разящий, канониры Луис, Кертис Убей Гада и Диогу Островитянин, штурман Барт, Морис Коротыш и Олаф Полпальца. Чарли Умник, получивший свою кличку из-за странной любви к книгочейству, пожал плечами, сказал:

– Главное достоинство храбрости – благоразумие,[4] – и ушел к отцу.

Мулат Жан, бывший ямайский раб, без колебаний встал справа от черты, как и его приятель Черный Пьер, как и плотник Кеннет Два Гвоздя…

Наконец, вся команда разделилась на две группы (тех, кто решил податься в вольные добытчики, было чуть больше тех, кто пришвартовался к отцу), а я все сидел у костра.

– Остин! – окликнул отец. – Ты там уснул?

Я поднялся. Постоял, глядя под ноги, потом зашагал вперед и встал справа от черты, вместе с Томом, Стивом, Бартом, Громом Разящим и остальными безмозглыми упрямцами.

– Ты что творишь, бушприт тебе в задницу!!! – взревел отец. – А ну, подь сюда!

Я помотал головой. Я был взрослым, членом берегового братства, и на суше никто не мог мне приказывать, даже отец.

– Иди сюда! Шкуру клочьями сдеру, тупой щенок! – заорал папаша.

Я сложил руки на груди, не сразу сообразив, что повторяю любимый отцовский жест.

– Давай, попробуй.

Кто-то хлопнул меня по спине, кто-то выкрикнул:

– Молодого Волка в капитаны!

Этот выкрик подхватило несколько голосов, другие стали выкликать в капитаны Барта, а отец разразился бессильной бранью.

Не знаю, что было бы дальше, но в прибрежных зарослях вдруг развопились птицы, и на берег выскочил человек, который мчался так, будто за ним по пятам гналась смерть с косой.

Отец взялся за палаш, Дон метнулся за мушкетом. Я не шевельнулся, потому что сразу узнал парня.

Подмастерье плотника споткнулся при виде направленного на него оружия, сделал еще несколько шагов и выпалил:

– Возьмите меня с собой!

– Проваливай! – велел отец, взмахнув палашом. – Пшел вон!

– Возьмите, вы не пожалеете! – взмолился щенок.

– Для меня огромная честь выйти в море с таким головорезом, – Стив отвесил издевательский поклон.

– Я сын Генри Бриджмена! – выкрикнул подмастерье. – Я знаю, где он спрятал свои сокровища! Если возьмете меня, я вас к ним приведу!

[1] Генри Морган (сэр Генри Морган), бывший пират, дважды назначался губернатором Ямайки. Он умер от цирроза печени в 53 года. В 1692 году землетрясение и цунами уничтожили его могилу и бо́льшую часть города Порт-Рояль.

[2] Goed – хорошо (голландск.)

[3] Сен-Мари – островок рядом с Мадагаскаром.

[4] Уильям Шекспир, «Генрих IV». Перевод Е. Бируковой.