Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава вторая
Слуги сатаны

Океан пощадил детей «Аланны Дин», не взяв с нас человеческих жертв.

Кок вправил Луису вывихнутую щиколотку, плеснул ром на плечо Грома Разящего, напоровшегося на обломок стеньги, и перевязал рану обрывком холста. Гром сидел на юте, жадно глотая из кружки остатки рома и с ненавистью глядя на идущий навстречу «Аланне» шлюп.

– Мы выдержали такой шторм, а теперь из-за этих тварей должны утонуть в пяти кабельтовых от берега? Прикажи отдраить пушечные порты, капитан!

Отец стоял на шканцах, глядя в подзорную трубу на шлюп, с которого снова закричали по-португальски и по-английски, что нам запрещено подходить к берегу Сан-Томе – владению короля Жуана Пятого.

– Мы состоим на службе губернатора Роджерса! – завопил в ответ Умник, сложив ладони ковшом у рта. – У нас на борту раненые! И есть свидетельство, которое предписывает оказывать нам…

Он быстро пригнулся, когда с португальской посудины выпалили из мушкета.

– Полрумба влево! – обернувшись, яростно бросил мне отец.

Я тут же сделал, как было велено, и жалкие остатки парусов хлопнули. Ветер дул почти в лоб, «Аланна» шла в острый бейдевинд, медленно, но неумолимо погружаясь в воду, которая уже заплескивала в шпигаты. Предложение Грома «отдраить порты» было равнозначно предложению покончить жизнь самоубийством.

– Плевать они хотели на губернатора Багам и его свидетельство, – сказал квартирмейстер, который стоял рядом с капитаном у поручней шканцев.

– Англия не воюет с Португалией! – отчаянно напомнил Умник.

– На Сан-Томе заправляют доминиканцы, – злобно отозвался протестант-Янссен. – Для них любой не католик – еретик и заслуживает смерти.

– Я католик, – прорычал отец. – Так держать, Остин!

Теперь мы шли прямо на шлюп, я уже видел поблескивающий крест в высоко поднятой руке человека в черной рясе, стоящего на носу.

– Изыдите, слуги сатаны! – на скверном английском прокричал он.

Из люка нашего затопленного трюма хлынул поток мокрых крыс. С паническим верещанием они разбежались по палубе, и люди с проклятиями стали пинать и давить их ногами.

Я мысленно умолял «Аланну» продержаться еще немного. Не преграждай нам путь мерзавцы на шлюпе, шхуна смогла бы дотянуть до близкого берега… Хотя тогда нас наверняка встретили бы пушечным огнем из-за стен форта.

– Слуги сатаны? – отец сунул подзорную трубу в футляр, передал его Грому и поправил широкий пояс с палашом. – Ладно. Те, кто заступают дорогу слугам сатаны, – глупцы. Держитесь все! – закричал он, взглянув на палубу, где метались крысы и бранились люди – и вцепился обеими руками в поручень. – Остин, ни на полрумба…

Я и сам знал, что делать: бывали мгновения, когда мы с отцом понимали друг друга без слов. Утлегарь тонущей «Аланны» скользнул по носу португальского шлюпа, раздался оглушительный треск, страшный толчок едва не сбил меня с ног. Я все-таки удержался на ногах и крутанул штурвал в другую сторону.

На шлюпе несколько человек полетели за борт, среди них – священник с крестом. Я радостно услышал истошные вопли барахтающихся в воде португальцев и испуганные крики тех, кто остался на палубе. Грянуло еще несколько выстрелов, пуля свистнула у меня над головой.

– Давай, красавица, – сказал я «Аланне». – Ты можешь!

Шхуна уже шла мимо шлюпа, и я невольно втянул голову в плечи, ожидая убийственного бортового залпа. Но, хотя на нас в упор смотрели кулеврины, они молчали. Наверное, португальцы не решались дать залп, чтобы упавших в воду не накрыло летящими обломками.

– Кранцы за борт! – крикнул отец.

Кранцы из сплетенной пеньки были мгновенно брошены с борта; все уже знали, какую команду услышат потом. Я тоже знал и в лихорадочной спешке закрепил штурвал: теперь «Аланна» могла обойтись без рулевого.

Короткое знобящее мгновение – и отец проревел:

– На абордаж!!!

На борт шлюпа полетели абордажные крюки. Со шлюпа опять принялись палить из пистолетов и мушкетов, но португальцы успели дать всего один беспорядочный залп по тем, кто изо всех сил тянул канаты, укрываясь за низко осевшим бортом.

– Вперед, слуги сатаны!

Отец и Янссен первыми перепрыгнули через узкую брешь, разделяющую два судна. За капитаном и квартирмейстером с диким воем:

– Бей, убивай! – устремились остальные дети «Аланны Дин».

У меня за поясом остался единственный нож и не было времени искать другое оружие, но – плевать! Я прыгнул на палубу шлюпа в тот миг, когда два судна стукнулись бортами; кранцы смягчили удар. По канатам абордажных крюков, по вцепившимся в борт «португальца» баграм с верещанием бежали крысы, и португалец в черном камзоле заверещал совсем как крыса, сделав глубокий выпад шпагой. Я отскочил в сторону, метнул в него нож и завладел оружием мертвеца, прежде чем тот грянулся о палубу.

Мы погнали врагов от кормы к носу, оставляя за собой окровавленные трупы и корчащихся вопящих раненых. Я не любил и не очень умел сражаться шпагой, но слева и справа от меня неистовствовали Стив и Барт, и вскоре я раздобыл саблю, выпавшую из руки португальца, которому палаш Барта снес полголовы.

– Бей! – вопил штурман. Его палаш расчищал палубу от врагов, как железный вихрь.

Поскальзываясь в крови, с саблей в правой руке и шпагой в левой я рвался туда, где мелькали впереди рыжие космы и гремел оглушительный бас.

Бой был недолгим.

Когда я догнал отца на полубаке, уцелевшие португальцы уже бросали оружие и вскидывали руки вверх.

Отец оглянулся и скользнул по мне диким взглядом. Его левую щеку пересекал свежий кровавый порез, но в глазах сверкало победное торжество.

– Борт наш! – проорал он.

Все мы подхватили этот крик, нас наверняка услышали даже на берегу. Португальцы попадали на колени, сдаваясь на милость «слуг сатаны».

Пинками и тычками сабель мы перегнали пленных на «Аланну», которая теперь держалась на плаву только благодаря абордажным крюкам и баграм, намертво сцепившим шхуну с португальским шлюпом. На юте нас встретил Килька-Ловец, бледный, как жабры уснувшей рыбы. Он наблюдал за боем из безопасного места и шарахнулся, когда я шагнул к нему с окровавленной саблей в руке.

– Остин! – услышал я окрик отца, пожал плечами и отвернулся.

Кроме Кильки и больных на «Аланне» оставались Гром Разящий с рукой на перевязи и Луис, вместо палки опиравшийся на длинный багор. Гром и Луис ухмылялись с довольным видом.

– Мы тут малость порыбачили, – сообщил Луис. – И выловили важную персону.

Он толкнул багром лежащего у его ног человека, заставив того подняться. Это был тот самый священник, который обозвал нас «слугами сатаны». С него потоками текла вода, но взгляд его полыхал, как адское пламя, и первое, что он сделал, открыв рот – проклял нас до седьмого колена сперва на дурном английском, а после – по-латыни.

– Професс?[1] Это еще что за рыба? – процедил Янссен, глядя на иезуита ледяными глазами из-под повязки на лбу.

С португальского шлюпа неслись крики и стоны раненых. Из наших пострадали трое: Янссену шпага чиркнула по лбу, Тому в руку выше локтя угодила мушкетная пуля, у отца должен был прибавиться новый шрам на лице.

Все пленные португальцы вели себя тихо и смирно – кроме выловленного Луисом иезуита Раймундо Родригиша. Этот бесновался, как пес, которому сунули под хвост стручок жгучего перца.

Опираясь на окровавленный палаш, отец выслушал торопливые объяснения худо-бедно говорящего на английском пленного, кто такой «професс», и кивнул.

– Отлично. Умник, тащи бумагу и перо.

Чарли принес на палубу чернильницу, перо и свой любимый том Шекспира. Сел, скрестив ноги, с видимым сожалением вырвал первую страницу с заголовком и гравюрой, положил ее на книгу чистой стороной вверх и выжидательно поднял глаза на капитана.

– Заткните пасть иезуитскому псу, – велел отец, и я приставил к горлу Родригиша кончик шпаги.

Дворянская игрушка с дырчатым эфесом плохо годилась для абордажной битвы, зато отлично могла проткнуть горло иезуиту. Тот сразу понял, что я прикончу его по первому же знаку рыжебородого сатаны, и замолчал так резко, будто в пасть ему вбили кляп.

– Пиши, – велел Умнику отец. – От капитана шхуны «Аланна Дин» – тем жителям Сан-Томе, у кого есть мозги…

– А если таких не сыщется? – ухмыльнулся Чарли, но послушно заскрипел пером по бумаге.

– … Мы требуем прислать нам в достатке пресную воду, еду и лекарства для наших раненых…

– Лучшее лекарство – ром, – вставил Том, опрокинув в рот выданную ему кружку. Кок Мейер Хрипун, давно заменявший на «Аланне» врача, всегда лечил раны ромом: половина – на рану, половина – в глотку раненого.

– … Мы требуем прислать нам пятнадцать бочонков рома, – продолжал отец. – Нет, двадцать, – поправился он, услышав разочарованный гул. Гул тут же превратился в одобрительный. – Мы требуем предоставить нам место для ремонта шхуны и все, потребное для такого ремонта…

На палубе шлюпа один из раненых перешел с крика на визг (наверное, до него добрались крысы), и отец возвысил голос, чтобы заглушить страдальческие звуки:

– … Все это должно быть предоставлено нам до темноты! Если же наши требования не будут выполнены, на рассвете професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея призового шлюпа!

Пленные, которым их товарищ перевел слова английского капитана, потрясенно запереглядывались. Иезуит снова принялся сыпать проклятиями, и я нажал на шпагу сильнее, заставив его замолчать.

– Если нас потревожат по время ремонта шхуны, професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея, – неумолимо диктовал отец. – Если на берегу или на воде по нам будет сделан хоть один выстрел, професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея. Если вместе с водой и едой вы пришлете нам кретинов, бубнящих об ожидающих нас адских муках, професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея. Если нам придется не по вкусу ваша еда, професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея!

Папаша с каким-то особым удовольствием выговаривал титул и полное имя иезуита.

– Если присланный ром будет недостаточно крепок, професса Раймундо Родригиша вздернут на ноке рея!

Каждое требование, которое диктовал отец, теперь встречалось радостными выкриками и смехом. Я кусал губы, стараясь не засмеяться, чтобы шпага не дрогнула в руке.

– Подпись: капитан Патрик Дин и его команда – слуги сатаны.

Чарли помахал бумагой, чтобы просушить чернила, и хотел сложить листок, но отец остановил его:

– Погодь! Сделай приписку. Такую: «Если вы не очень цените професса Раймундо Родригиша, я готов подкрепить свои требования пушечными залпами и высадкой десанта. О кровавых последствиях сражения со слугами сатаны вам расскажут податели сего письма».

Умник сложил бумагу. Отец повернулся, чтобы посмотреть на професса Раймундо Родригиша – и подмигнул мне, а я широко улыбнулся в ответ.

[1] Професс – от лат. professio – исповедание, публичное заявление. Иезуиты-священники, принесшие последние обеты. Они составляют основу организации иезуитов, выполняют в ней наиболее важные функции, участвуют в управлении ею.

Глава третья
Лагерь

Вскоре после того, как мы допили воду из единственного бочонка, найденного на захваченном шлюпе, и вернулись к работе, в наш лагерь влетели верхом пятеро расфуфыренных португальцев.

Копыта первого коня протопали между двумя земляными кучами – началом будущего защитного вала – и Луис тут же направил на Раймундо Родригеша заряженный мушкет, а Гром Разящий, сидя на земле, перехватил свой катласс так, чтобы вонзить его иезуиту снизу в живот.

Всадники осадили коней и закрутились по тесному кругу, не в силах поверить в то, что творится на берегу их островка.

Професс Раймундо Родригеш был привязан к пальме в центре будущего лагеря; Хенк Рябой, стоя на его плечах, приколачивал к стволу английский флаг. Представляю, что сказал бы об этом иезуит, если бы в его болтливую пасть не вбили кляп.

Все, кроме наших тяжело больных и раненых, трудились над возведением земляного вала. Вместе с нами копали землю пятнадцать пленных (отец решил, что с доставкой его послания вполне могут справиться двое). Один португалец пытался было орать, что он, фидалгу Мария Филипа Гимарайнш да Коста, не замарает благородные руки лопатой, но кулак Барта сразу превратил придурка с длиннющим именем в землекопа. Нам нужны были лишние руки, хоть благородные, хоть нет: мы шатались от усталости, но трудились, как одержимые. Лопат на всех не хватило, и многие заменили их обломками досок. Если кто-нибудь из нас падал, ему помогал подняться товарищ и нетерпеливый окрик квартирмейстера, вкалывающего наравне со всеми, несмотря на рану на лбу. Пленных приходилось подгонять прикладами мушкетов и баграми.

Пожилой португалец на пегом коне что-то крикнул, воздев руку к небесам, и Диогу Островитянин – португалец по отцу, англо-итальянец по матери – перевел:

– Он спрашивает, за какие прегрешения господь допустил такой ад на берегу вверенного его попечениям острова?

– Это, что ли, сам губернатор? – Я выпрямился, радуясь передышке.

– Похоже на то.

Слева и справа от меня выпрямлялись и поворачивались к всадникам другие наши люди, а когда губернатор поскакал к отцу, безошибочно угадав в нем заправляющего этим адом сатану, четверть команды оказалась рядом с капитаном.

Скрестив руки на широченной груди, капитан «Аланны Дин» встретил всадников, как скала встречает волну прибоя. Копыта пегого скакуна впечатались в землю в паре дюймов от его сапог, но вместо того, чтобы попятиться, мой папаша заорал так, что конь отпрянул, чуть не сбросив седока:

– Эй, Диогу! Спроси этих разряженных болванов, какого черта в водах их паршивого островка встречают выстрелами подданных короля Георга Первого?

Всадники сбились тесной группой, едва справляясь со скакунами: чуя свежую кровь на одежде и оружии свирепых перемазанных людей, кони раздували ноздри и плясали.

Диогу, сверкая белыми зубами и медной серьгой в ухе, перевел вопрос капитана.

– Я – дон Эштеван да Содре, капитан-генерал и губернатор Сан-Томе, Дель-Принсипи и Аннобоно, – гордо выпрямившись в седле, ответил пожилой португалец с седыми усами и такой же седой бородкой. – А кто вы такой и по какому праву…

Отец выхватил из-за пазухи свидетельство, выданное Вудсом Роджерсом, и сунул губернатору чуть ли не под нос – рост капитана «Аланны» это позволял.

– Я – дон Патрик да Дин, капитан английской шхуны, которую пытались потопить ваши сукины дети!

Губернатор взял свидетельство, внимательно прочитал, вернул отцу, вздохнул и спешился. Посмотрел на «Аланну Дин», все еще сцепленную со шлюпом (они покачивались на убывающей воде в бухте, в которую привел нас пленный португальский лоцман) – и снова вздохнул. Самый горестный вздох он приберег для привязанного к дереву професса, но мне почудилось злорадство в быстром взгляде, который губернатор кинул на иезуита.

– Обсудим этот прискорбный эпизод, дон Патрик. Но сперва вы должны освободить професса Раймундо Родри… – начал переводить Диогу.

– Я ничего не должен! – громыхнул отец. – Этот пес назвал нас слугами сатаны, – папаша ткнул большим пальцем через плечо туда, где давился кляпом Раймундо, – но мы вернули вам раненых вместо того, чтобы их добить. Вернем и пленных, но не раньше, чем получим все, что перечислено в моем письме!

– Не забудьте про двадцать бочонков рома, – ввернул Одноглазый.

Его слова были встречены одобрительным смехом, но лучше бы Стив помолчал.

– Что встали, бездельники? – Папаша как будто только сейчас заметил, что вокруг столпилась дюжина человек. – За работу! Живо! Или хотите вместо рома схлопотать в брюхо португальские пули?

– За работу! – подхватил Янссен.

Мы поплелись обратно к будущему валу, завидуя Диогу, который остался рядом с отцом, чтобы переводить болтовню португальцев. Все всадники спешились, губернатор и отец уселись друг напротив друга на перевернутых бочонках и, судя по жестам, принялись торговаться, как черти за душу.

– Знаешь что? – прохрипел рядом со мной Канди, орудуя ржавой лопатой. – После того, как мы найдем сокровища, я не возьму в руки ничего, кроме ложки и кружки. Все остальное за меня будут делать слуги, клянусь хвостом сатаны!

Отец и губернатор да Содре все еще торговались, когда Янссен разрешил нам передохну́ть.

Я упал там, где стоял, и уснул, как убитый. Помню, один раз я вскинулся, нашаривая оружие: подо мной вдруг задрожала земля, неподалеку заскрипели колеса. Но это не было нападением, просто в лагерь одна за другой въезжали тяжело груженые повозки – значит, папаша и губернатор сумели-таки столковаться. Наверное, нам привезли еду и воду, но сейчас мне больше всего хотелось спать. Я уронил голову на согнутую руку и снова уснул.

Меня разбудили бьющие в лицо солнечные лучи. Я сел, протер глаза, а после протер их еще раз, чтобы убедиться: я и вправду вижу то, что вижу.

Земляной вал поднялся выше человеческого роста, узкий разрыв в нем перекрывала груженая мешками повозка. Мало того – в лагере появились навесы, а вокруг пальмы в центре красовался просторный синий шатер, скрывший из виду професса. Над верхушкой шатра бился на ветру английский флаг.

Одним концом вал упирался в скалу, которая прикрывала наш лагерь слева, как природная крепостная стена, и серой дугой уходила в океан. Другой конец вала обрывался у песчаного мыса, изогнутого, как ятаган. Между мысом и скалистой дугой синела небольшая бухта. Португальский лоцман нашел нам отличное место для стоянки.

«Аланну Дин» и захваченный шлюп уже расцепили, они лежали у берега на дне, обнажившемся во время отлива. Над шхуной трудились три десятка человек, до меня доносился стук киянок и крики на двух языках. В лагере тоже вовсю звучал португальский: местные работяги затаскивали на грубо сколоченные лафеты на валу пушки, снятые с нашего судна, и кулеврины со шлюпа.

– Остин! – окликнул знакомый бас. – Подь сюда!

Я встал и поспешил к отцу, который махал мне рукой из-за длинного дощатого стола, уставленного тарелками, мисками и кувшинами. С десяток наших людей налегали там на еду, со смехом сталкивались кружками.

Где я? На острове, на подходе к которому нас пытались потопить, или где-нибудь на Нью-Провиденс, где береговые братья празднуют окончание удачного похода?

– Здоров ты дрыхнуть, – приветствовал меня папаша, когда я уселся напротив. – Проспал дележку добра с португальского шлюпа.

Слово «дележка» окончательно меня разбудило.

– Что⁈

– Я сам отобрал твою долю. – Отец навалил мне на тарелку головокружительно благоухающее жаркое. – Лопай – и за работу.

На недавний порез, пересекающий старые папашины рубцы, были наложены аккуратные стежки, и наш капитан был непривычно весел.

– Работа, всегда работа, – Стив шутливо возвел к небу единственный глаз, а Канди Сладкий Зуб поставил передо мной кружку и пожаловался:

– Нет, как тебе это понравится, Остин – иметь в лагере двадцать бочонков отборного рома, а пить почти чистую воду?

– Дай вам волю, и вы упьетесь до бесчувствия, – отозвался папаша. – Один бочонок, я сказал, остальное – после! Вы не в команде Тича!

Я навалился на жаркое, запивая его свежайшей водой, разбавленной несколькими каплями рома. Когда я в последний раз так вкусно ел?

– Почему в лагере столько чужаков? – с набитым ртом спросил я.

– Расскажите ему, парни, – сказал отец, облизывая жирные пальцы. – А я пойду гляну, как там наша красотка. Ах, да, – спохватился он, уже выбравшись из-за стола. – Вот твоя доля, сын.

Взяв лежащий рядом с его тарелкой большой сверток из промасленной ткани, папаша брякнул его рядом со моей. Я развернул ткань и восхищенно разинул рот. В свертке оказались два ножа с великолепными клинками: один – с треугольным четырехдюймовым, другой – с более тонким, в пять с половиной дюймов, а еще кинжал. Я по очереди покачал ножи в руке, восхищаясь балансом, тем, как удобно лежат в ладони рукояти с шершавой насечкой или обмотанные тонкой металлической нитью. Оба клинка были двулезвийными и подходили для метания. На десерт я оставил рондел[1] с витой позолоченной рукоятью и навершием в виде выпуклого позолоченного диска.

– Толедская сталь? – спросил я благоговейно.

Почему отец ушел тогда, когда мне в кои-то веки захотелось его обнять?

– Черт его знает, – сказал Стив. Одноглазый не разделял моей влюбленности в ножи и кинжалы, предпочитая пистолеты и абордажные сабли. – Скоро должны еще доставить выкуп за тех петушков, – он кивнул на пятерых некогда нарядных, а теперь перемазанных и оборванных португальцев: они сидели на скамье, сделанной из доски и двух бочонков, и презрительно глядели на тех, кто надрывался, затаскивая пушки на вал.

– А за професса Как-Его-Там?

– Э нет, Раймундо Родригеша мы не отдадим, – с хищной ухмылкой заверил Диогу. – Да губернатор и не рвется заполучить его обратно.

– Почему?

Новость заставила меня оторваться от разглядывания оружия. К одному ножу прилагались кожаные ножны с тиснением, для других клинков придется что-нибудь мастерить…

– Губернатор любит професса еще меньше, чем Вудс Роджерс – Вейна, – объяснил Диогу. – Он говорит, что за иезуита должны платить иезуиты, в казне Сан-Томе и Дель Принсипи маловато денег, чтобы выкупить такую высокую особу. Раймундо Родригеш явился сюда по доносу, который кто-то послал в Лиссабон – дескать, на Сан-Томе потакают еретикам, а местные доминиканцы и губернатор мышей не ловят.

– Вместе с Родригешем сюда нагрянула куча иезуитов, которые рыщут повсюду в поисках ереси и превратили весь город в паникующий муравейник, – дополнил Барт. – Сдается, губернатор был бы счастлив, если бы мы повесили заложника, но Родригеш – любимчик генерала ордена иезуитов, поэтому губернатор вертится, как угорь на горячей сковородке. Он согласился со всеми требованиями капитана, чтобы потом сказать: он сделал для спасения професса все, что мог.

– Покамест нам везет, – отодвинув вычищенную тарелку, сказал Стив. – А знаешь, в чем наше главное везение?

– Ну?

– Четыре каравеллы, на которых сюда прибыли професс и его свора, ушли на Дель Принсипи, шерстить еретиков там. И будет лучше, если мы отчалим до того, как каравеллы с проклятыми лиссабонскими фанатиками, «воинами веры», вернутся на Сан-Томе.

– Ничего они нам не сделают, – возразил Умник. – Между Жуаном и Георгом теперь мир. Не все иезуиты настолько безумны, чтобы распалить пожар войны.

– Давненько я так хорошо не жрал, – рыгнув, сказал Гром Разящий. – Бездельничай, Остин, пока можешь. Пусть за нас потрудятся португальские работяги. Губернатор прислал нам хороших плотников… А еще лучшего на Сан-Томе костоправа. Парень вытащил пулю из руки Тома так ловко, что старик даже не успел как следует его обругать.

Я взглянул туда, куда показал Гром: между тюфяками, на которых лежали наши больные, ходил высокий худой человек в темной одежде, в широкополой шляпе с зеленым пером.

– Если губернатор присылает все, что ни попросишь, может, пришлет ножны к моим ножам и к ронделу? – сказал я. – А еще мне нужен хороший точильный камень.

– Кому что, – засмеялся командир канониров, вылезая из-за стола. – Я предпочел бы пышнотелых португалок, но тебе, Волк, лишь бы точить зубы!

Этим я и занялся, раздобыв оселок. За столом работать было непривычно, поэтому я устроился на расстеленном на земле рваном парусе, разложив перед собой три ножа и взяв в руки рондел. Прежде чем приступить к делу, я еще раз полюбовался золотой инкрустацией на клинке, изображающей волка в прыжке. На другой стороне клинка красовалась волчица, которая лежала, положив голову на волчонка. Я осторожно прикоснулся к блестящей стали – и тут раздался такой ужасный вопль, что я дернулся и задел режущую кромку кинжала. Едва-едва, но из указательного пальца брызнула кровь.

– Нужна помощь врача? – спросили рядом с едва различимым акцентом.

Вскинув глаза, я увидел в нескольких шагах от себя костоправа: он держал в одной руке небольшой сундучок, приложив вторую руку к шляпе, и я вдруг понял, что на этой шляпе нет никакого пера. То, что я принял за перо, оказалось небольшим попугаем – зеленым, с длинным голубым хвостом и красным кольцом на горле, как будто кто-то оттяпал птице голову, а потом приставил ее обратно.

– Обойдусь, – засунув палец в рот, невнятно ответил я.

Португалец кивнул и хотел отправиться дальше, но попугай слетел с его шляпы туда, где были разложены ножи. Птица заковыляла по парусине, трогая клювом блестящие клинки и восторженно щебеча. Похоже, пернатый мошенник знал толк в оружии.

Добравшись до ножа с треугольным клинком, попугай снова издал такой резкий и пронзительный крик, что я вздрогнул.

– Эй! Чего орешь, как боцман?

Попугай посмотрел на меня, склонив голову набок, и вдруг вспорхнул на мой рукав.

– Странно, – сказал португалец, поставив на землю сундучок. – Обычно Санчо не идет к чужим…

Быстро перебирая лапками, Санчо добрался по моей руке до рондела и принялся шумно восхищаться позолоченным навершьем.

– … Наверное, ты добрый мальчик.

Я ощетинился и дернул рукой, скинув попугая и брызнув кровью. Санчо с негодующим щебетанием вспорхнул на шляпу хозяина и снова пристроился там наподобие пера.

– Я – Волк и сын Волка, – злобно сказал я. – Добрых мальчиков поищи в другом месте.

– Прошу прощения, если обидел.

Костоправ сел, скрестив длинные ноги, открыл сундучок, вынул оттуда клочок тряпки и пузырек темного стекла, зубами вытащил крышку и плеснул на тряпицу резко пахнущую жидкость.

– Рекомендую завязать этим рану, – сказал он, протягивая мне тряпку.

Рану? Да он шутник! Я хотел огрызнуться, что только «мальчики» перевязывают такие царапины, но тут за моей спиной тихо сказали:

– Остин…

Я обернулся и увидел нашего неустрашимого юнгу. После того, как мы высадились на берег, Килька-Ловец ни разу не попадался мне на глаза, и вот теперь стоял совсем близко, но старательно отводил взгляд.

– Чего тебе? – сквозь зубы спросил я и выхватил у костоправа тряпку. В конце концов, глупо из упрямства капать кровью.

– Тебя зовет капитан…

– На аборррдаж! На аборррдаж! – пронзительно завопил Санчо.

Килька подпрыгнул.

– Абордаж не для этого труса, – ядовито заметил я попугаю, обматывая палец тряпкой. – Скорее ты окажешься в абордажном бою, чем он.

Килька сделался багрово-красным, но промолчал, а португалец закрыл крышку своего сундучка и тихо сказал:

– Трудно в первый раз убить человека.

– Он уже убивал, – отрезал я и бросил юнге: – Скажи отцу – я сейчас приду.

Парень бесшумно смылся.

– Почему вы и ваш попугай говорите по-английски? – завязав зубами узел, спросил я.

Костоправ слегка улыбнулся. У него были необычные для португальца глаза – светло-голубые, с рыжеватыми ресницами. Волосы, свисающие из-под шляпы, тоже были светло-рыжими.

– Я учился в университете в Коимбре,[2] потом пять лет был странствующим лекарем и знаю много языков. А Санчо подарил моему знакомому книготорговцу сам Чарльз Джонсон.

– Какой, к черту драному, Джонсон?

– Английский писатель. Говорят, сейчас он составляет труд, посвященный знаменитейшим пиратам.[3]

– Да ну?

Вообще-то я был равнодушен к книгам, но эта меня заинтересовала. Я представил себе гравюру на титульном листе с изображением Генри Бриджмена, или моего отца, или… Чем дьявол не шутит – с изображением меня самого!

– Этот писатель сейчас здесь, на Сан-Томе? – спросил я.

– К счастью, нет.

– «К счастью»? Хм. Ладно, а торговец?

Португалец встал, подхватив сундучок.

– Нет. Его сожгли на большом аутодафе в Лиссабоне.

Костоправ зашагал прочь, и попугай завопил с его шляпы:

– Ad majorem Dei gloriam![4]

Проводив взглядом странную парочку, я завернул свое драгоценное оружие в ткань. Шторм оставил мне только один нож, и вот теперь у меня их стало три – да еще кинжал. Может, стоит подумать о портупее наподобие тех, которые носит наискосок через грудь Черная Борода?

[1] Рондел – кинжал с длинным узким обоюдоострым клинком.

[2] Старейший португальский университет, сперва открытый в Лиссабоне, потом переехавший в город Коимбру, где существует до сих пор.

[3] Есть мнение, что книгу «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учинённых самыми знаменитыми пиратами, а также их нравы, их порядки, их вожаки с самого начала пиратства и их появления на острове Провидения до сих времён» под псевдонимом Чарльз Джонсон написал Даниэль Дефо.

[4] «К вящей славе божьей!» (лат.) – девиз ордена иезуитов.