Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава третья
Сын Морского Черта

Меня еще не было на свете, когда пиратствовал Генри Бриджмен по прозвищу Морской Черт, но я рос под рассказы о его подвигах и удачах. За год он захватил полтора десятка кораблей, его добыча, по слухам, тянула на полмиллиона фунтов стерлингов. Самый громадный куш он взял в Красном море, с четырьмя судами погнавшись за индийской флотилией. Ему удалось взять на абордаж два корабля, и на бо́льшем оказалось столько богатств, что Морской Черт мог бы скупить все плантации Ямайки, а может, и весь этот остров целиком. Разъяренный Великий Могол пообещал за голову пирата огромную награду, но Бриджмен, вернувшись на Багамы, разделил со своими людьми добычу, продал корабль… и исчез. Одни говорили, что он поселился в Бостоне и процветает, другие – что вернулся в родной Девоншир и умер в нищете. Людей Бриджмена давно разметало по свету, но многие до сих пор верили, что огромную часть несметных сокровищ Морской Черт утаил и где-то припрятал.

И вот теперь жалкий подмастерье заявляет, что он – сын знаменитого пирата!

– Значит, Морской Черт поселился на Эльютере и подался в плотники? – серьезно спросил боцман. – Это пошло ему на пользу. Когда я встречался с Бриджменом, он был не моложе меня, а теперь, вишь, помолодел лет эдак на двадцать…

– Тот человек мне не отец! – Подмастерье прижал кулак к груди. – Мой отец давно умер… Клянусь всеми святыми, я правда сын Генри Бриджмена!

– И у тебя, конечно, есть карта его клада, – добродушно сказал штурман. Все мы знали, чем может обернуться добродушие Барта, но подмастерье не знал, иначе уже удирал бы во все лопатки. – Полдюжины человек пытались продать мне карту сокровищ Морского Черта. Терпеть не могу, когда меня считают идиотом.

Барт опустил руку на рукоять палаша, и подмастерье попятился, но остановился.

– У меня нет карты… Но я могу ее нарисовать.

– Давайте послушаем его трепотню! – громко предложил я. – Люблю байки о припрятанных сокровищах.

Все молча смотрели, как я вернулся к костру и сел на прежнее место. Потом ко мне присоединился Стив.

– Пусть треплется. Посмеемся.

Рядом с Одноглазым уселся Дон; штурман подошел к бочонку, качнул его, проверяя, остался ли там ром, нацедил себе кружку и опустился рядом с Доном. Один за другим «безмозглые упрямцы» подходили к костру и садились – боцман Том, Жан, Черный Пьер, Гром Разящий… Я мысленно возликовал, когда их примеру стали следовать люди из группы отца.

Наконец все расселись у огня, включая квартирмейстера Янссена. Последним сдался папаша: вложил палаш в ножны и опустился на перевернутый бочонок.

– Ври, но покороче.

Подмастерье уселся, скрестив ноги, там, где стоял – подальше от нас, поближе к зарослям…

И вот что он наврал.

Разграбив корабли индийской эскадры, Морской Черт укрылся на Мадагаскаре. Его люди долго спорили, куда отправиться дальше, наконец решили двинуться в Карибское море, но по дороге страшный шторм разметал их корабли. Фрегат Бриджмена «Фэнси», на котором хранилась бо́льшая часть добычи, отнесло к западному побережью Африки, там судно засело на камнях со сломанными мачтами и пробитым бортом…

– Где именно засело? – перебил Янссен, и подмастерье робко ответил:

– У мыса Лопес, сэр.

Барт проворчал:

– Ври дальше.

– Я не вру! – запротестовал подмастерье. – Клянусь могилой матери!

– Рассказывай, – велел я.

По лицам людей я видел, что рассказ мальчишки скорее забавляет, чем увлекает их, но команда сидела вокруг костра так, будто проведенная отцом черта никогда ее не разделяла. Пока довольно и этого.

Подмастерье кашлянул, оглянулся через плечо и продолжил.

Шторм был такой, что многие погибли в пути, смытые за борт, раздавленные обломками такелажа, захлебнувшиеся в твиндеке.[1] Но Морской Черт и еще две дюжины пиратов уцелели и три дня трудились, как проклятые, перевозя сокровища на берег, пока волны трепали корабль, стараясь его доконать…

Я невольно представил себе картину: измученные штормом люди вытаскивают из полузатопленного трюма тяжелые сундуки, надрываясь, тащат их по скользкой палубе, спускают в пляшущую на волнах шлюпку, гребут к берегу и возвращаются за новым грузом… Каково это – возвращаться на корабль, который в любое мгновение может пойти на дно? Не только возвращаться, но и лезть в трюм, где плещется вода, в панике верещат и прыгают тебе на голову крысы?

Рассказывая об этом, подмастерье перестал запинаться, придвинулся ближе к костру и начал размахивать руками. Я только изредка взглядывал на него, чаще наблюдал за лицами его слушателей: история захватывала их все больше. Только папаша сидел ссутулившись, опустив голову на грудь, и я не видел его лица.

…К тому времени, как «Фэнси» затонула, Бриджмен и его люди успели перевезти на берег все сокровища, кое-какое оружие, порох, еду…

– Сколько там было сундуков и с чем? – спросил я.

– Двенадцать сундуков и двадцать один мешок, сэр, – ответил подмастерье и начал перечислять их содержимое, загибая пальцы.

Золото в слитках. Жемчуг. Золотые монеты. Драгоценные побрякушки: на одном из индийских судов были важные чины и знатные женщины, возвращавшиеся из паломничества в Мекку. Серебряная и золотая посуда. Оружие, украшенное драгоценными камнями. Ларцы и статуэтки из слоновой кости. Тюки парчи и шелка. Золотой песок…

Когда у подмастерья закончились пальцы на второй руке, я снова обвел взглядом детей «Аланны Дин». Теперь в их глазах горел одинаковый жадный блеск.

…Сокровища спрятали в надежном месте и двинулись пешком по побережью, надеясь добраться до португальских миссий…

– Там были такие миссии, – подтвердил Барт. – Может, и сейчас есть, если португальцев не повыгоняли голландцы. Вот только иезуиты любят пиратов не больше, чем чиновники Верховного Суда Адмиралтейства.

– Отец назвался штурманом с потерпевшего крушение торгового судна, сэр. Он взял с собой кое-какие драгоценности и купил место на каравелле, которая уходила из миссии в Лиссабон, сэр. На ней он…

Папаша встрепенулся и вскинул голову.

– «Он»? А его команда?

Парень перестал размахивать руками и стиснул пальцы на тощем колене.

– Они не выжили, сэр… Пангве, сэр…

– Какие такие пангве? – не понял я.

Вместо подмастерья ответил Том:

– Племя людоедов. В устье реки Огове у мыса Лопес раньше жило много племен, но когда охотники за «черным деревом»[2] подчистили побережье, из глубины Африки хлынула эта нечисть. Упаси господи попасть в руки пангве, белый ты или черный!

– Отец называл их исчадиями ада, – парнишка сжал пальцы так, что хрустнули суставы. – Может, из-за того, что он видел в Африке, он и вернулся таким…

– Каким – таким? – спросил я.

Подмастерье, поколебавшись, красноречиво прикоснулся пальцем к виску.

Сидевшие вокруг костра запереглядывались.

– Я слыхал, Бриджмен разделил со своей командой клад, а после купил в Нассау корабль и отплыл на нем в Бостон, – сказал Том.

Парень замотал головой.

– Это был кто-то другой, сэр! Отец не заходил в Нассау, сэр! За его голову была обещана большая награда, он не хотел рисковать. По пути в Лиссабон он высадился на Сан-Томе, а потом под чужим именем нанимался то на один, то на другой корабль, пока не добрался до Эльютеры. Отсюда на остатки денег он послал за мамой…

– Что-то я не слыхал, чтобы у Морского Черта была семья. – Барт вытряхнул в рот остатки рома.

– Была, – сказал Том. – Я водился с Бриджменом до того, как причалить к «Аланне Дин». Долговязый Бен – так его тогда звали. Прежде чем вступить в береговое братство, он промышлял «черным деревом» и женился на Ямайке… Или на Тортуге? Запамятовал. Не знаю, успел ли он наплодить детей перед тем, как уйти в Индийский океан.

– Я был его единственным сыном, сэр, – сказал подмастерье. – И родился уже здесь, на Эльютере.

– Значит, вместо того чтобы… вернуться за своими сокровищами…. Морской Черт решил… пустить корни на этом островке? – спросил Янссен, раскуривая трубку.

– Он хотел вернуться, сэр! Он все время об этом говорил. Каждое утро…

…Каждое утро старик, известный на Эльютере как Слабоумный Бен, отправлялся со своим маленьким сыном на берег моря и рассказывал, какими богачами они станут, когда вернут клад, спрятанный на африканском побережье. Он рисовал на песке карту, стирал ее и заставлял мальчишку рисовать ее по памяти. Снова и снова. Каждое утро. Если сын ошибался хоть в одной черте, старик колотил его палкой. Даже с палкой Бен ходил с трудом, был почти слеп на один глаз, но дрался будь здоров. И рассказывал ужасные истории про морские сражения и про то, что делают с людьми людоеды из племени пангве. А после перечислял спрятанное в сундуках и мешках. Снова и снова. День за днем.

«Однажды мы доберемся до тайника и станем богаты, как магараджи! Но никому ни слова! Тсс! Молчи о кладе, чтобы он не попал в чужие жадные лапы! Все, что нам нужно – это дождаться корабля, отплывающего в Габон, сын. Только дождаться такого корабля!»

Но за три года на Эльютеру зашел всего один корабль, отправлявшийся в Габон, и его капитан не согласился взять на борт сумасшедшего калеку.

А потом Слабоумный Бен умер. Его похоронили за счет общины, он не оставил своей семье ни единого пенни. Спустя год умерла от лихорадки его вдова, и сироту взял в подмастерья местный плотник…

– Считай, тебе повезло, – сказал папаша. – Не дали подохнуть с голоду.

В глазах мальчишки впервые вспыхнул огонь. С таким огнем в глазах идут на абордаж и сражаются на поединках… Но подмастерье отвел взгляд и тихо ответил:

– Да, сэр. Но сокровища – они правда есть, сэр. Я могу нарисовать карту…

– Так рисуй! – гаркнул Барт.

Ром кончился не только в его кружке, но и в бочонке, и настроение у штурмана было предгрозовое.

Подмастерье встал, вынул из костра тлеющую головню и принялся чертить ею на истоптанном песке, заученно бубня: «Здесь камни, на которых погибла 'Фэнси»… «Отсюда до берега полкабельтовых»… «В прилив течение несет к этим утесам»…

Вскоре вокруг парня столпились все, кроме капитана. Люди заглядывали через плечи стоящих впереди, громко переговаривались, подталкивали друг друга локтями – и я чувствовал, что течение несет нас именно туда, куда надо.

– От Эльдорадо ключи-и! – пропел я, как только подмастерье кончил рисовать.

Отец обозвал меня безмозглым кретином, но я, не обратив на это внимания, принялся выкликать, как уличный торговец:

– Золото в слитках! Золотой песок! Драгоценные камни! Жемчуг! Неужели мы оставим все это в гниющих мешках и сундуках, когда надо лишь доплыть до Габона, чтобы зажить, как короли?

– НЕ ОСТАВИМ!!! – заревели разом десятки глоток.

– Куда вы хотите плыть – домой или в Габон?

– В ГАБОН!!!

– Кто собирается за сокровищем Бриджмена – встаньте справа от черты! – Не теряя времени, я сам встал справа от полузатоптанной черты, проведенной палашом капитана. – Кто плывет домой – встаньте слева!

Я думал, меня собьют с ног, так резво все повалили ко мне. Никто не встал слева от черты, даже наш благоразумный квартирмейстер Янссен.

Я не раз видел, как акулы, почуяв кровь, впадают в голодное безумие: они устремляются на запах и жрут все подряд, хоть деревяшки, хоть тряпки. Почуявшие большую добычу флибустьеры впадают в такое же безумие и задают мало вопросов; безумие в предвкушении поживы я тоже видел не раз и сейчас им воспользовался.

Мы сбились тесной группой, снова сделавшись одной командой, только папаша продолжал восседать на бочонке.

– Так вы берёте меня? – снова и снова спрашивал подмастерье. – Берёте меня с собой? Берёте?

Ему никто не отвечал. Мысленно все уже видели вспоротые мешки, из которых со звоном сыплются золотые монеты.

– Команда решила идти в Габон, капитан, – доложил очевидное Янссен. – Если вы с этим не согласитесь, нам придется выбирать нового капитана.

Отец встал и сплюнул.

– Ладно. Я согласен.

– Ура капитану! – заорал я, и все подхватили мой крик.

Папаша зловеще уставился на меня.

– Вы меня берёте? – продолжал нудить подмастерье.

Капитан «Аланны» посмотрел на него.

– Да. Остин!

– Кэп? – переспросил я, почуяв неладное.

– Ты отвечаешь за «живую карту», – папаша показал толстым пальцем на подмастерье. – Он будет твоим матлотом.

– Что? Это нечестно! – взвыл я.

Папаша злорадно ухмыльнулся.

[1] Твиндек – межпалубное пространство.

[2] «Черное дерево» – негры, которых продавали в рабство.

Глава четвертая
Живая карта

Матлотаж придумали то ли французы, то ли голландцы: по-голландски «mattenoot» означает «совместное владение постелью». Пока один моряк на вахте, другой дрыхнет в койке, потом они меняются. Но у флибустьеров матлоты были все равно что побратимами – делились последним, помогали друг другу в бою, а если один из них погибал, выживший наследовал вещи убитого. Я отказался подчиняться капитану, я нарушил все его планы, я чуть ли не взбунтовал против него команду – и теперь папаша мстил, навязав мне в компаньоны трусливого сухопутного крысеныша.

– Он будет лежать на моей койке? – возмутился я. – Этот грязный… вшивый…

– Так помой его, – буркнул отец и отвернулся. – Том! Что стоишь, старый лентяй? Кто будет возвращать пушки на «испанца»? Шевелитесь, мерзавцы, упустим прилив!

– А мне что делать, сэр? – пискнул крысеныш.

– Капитан!!!

– Сэр?

– Не «сэр», килька протухшая! КАПИТАН! – Папаша шагнул к подмастерью, и тот попятился. Мало кто мог остаться на месте, когда на него надвигались два метра мускулов и гнева, приправленные криво зажившими отметинами от тесака над кудлатой рыжей бородой. – Как тебя звать, юнга?

– Джек, сэ… Капитан.

– Килька Джек, Остин, Каролинец, и ты, Одноглазый! Чтоб все до единого бочонки были полны свежей водой и стояли в трюмах «Аланны» и «приза»! Живо!

Недалеко от лагеря было небольшое, но глубокое пресное озеро – еще одна причина, почему отец решил кренговаться в бухте Дип-крик. Из озера вытекала речушка, по которой свободно могла пройти даже порядком нагруженная шлюпка. Мы сделали четыре захода, чтобы наполнить все бочонки свежайшей, а не солоноватой, водой и отвезти их на шхуну и на «испанца».

Все это время подмастерье путался под ногами, первым лез в шлюпку, совался с бестолковой помощью и обращался ко всем «сэр», чем ужасно смешил Одноглазого и Дона, а меня так же сильно бесил. Мы в последний раз наполнили бочонки, Стив с Каролинцем начали отвязывать шлюпку, и тут я окликнул:

– Эй, а приказ капитана?

Одноглазый и Дон непонимающе переглянулись.

– Если тебе мало дюжины полных бочонков, набери воды в брюхо и за щеки! – предложил насмешник Стив.

– Отец приказал его помыть, забыли?

С этими словами я пинком послал подмастерье в воду. Клянусь, в том месте, где гаденыш шлепнулся в озеро, расплылось грязное пятно!

Стив и Дон не отказались принять участие в забаве.

Стоило навязанному мне матлоту вылезти на берег, как его с хохотом и шуточками швыряли обратно. После третьего броска он перестал «сэрить», а после шестого бросил попытки выбраться из озера. Стоя по пояс в воде, он икал и тоскливо глядел на своих мучителей.

– Хватит? – предложил Дон. – Не то «Аланна» уйдет без нас!

– Без «живой карты» не уйдет.

Я вынул нож и пошел к подмастерью.

Тот едва успел вякнуть:

– Сэр?.. – как распоротое в трех местах ветхое тряпье свалилось с его плеч.

Потом я рассек веревку, поддерживавшую такие же ветхие штаны, но гаденыш успел их подхватить. Одноглазый и Каролинец оглушительно заржали, когда я повернул подмастерье к себе спиной, украшенной кровоподтеками и шрамами – следами поучений плотника – и оттяпал ножом волосы, стянутые на затылке в длинный хвост.

– Отдрай его этой шваброй! – крикнул Стив.

Но нам и вправду нужно было торопиться. Я уронил «швабру» в воду и напоследок зашвырнул мальчишку как можно дальше, на глубину. Как я и думал, сухопутный крысеныш не умел плавать. Несколько мгновений он барахтался, решая, что ему дороже – штаны или жизнь; булькнув с головой в третий раз, все-таки выбрал жизнь и кое-как выгреб на мелководье.

– Залезай! – крикнул ему Стив, берясь за весло.

Дон вставил в уключину второе, я махнул на кормовую банку. Мы снова заржали, глядя, как крысеныш пробирается к шлюпке на полусогнутых, стараясь как можно ниже приседать в воде.

– Что ты там прячешь? – поддел Одноглазый. – Сокровища своего папани?

В зарослях акации раздался треск, и на берег вырвался местный плотник, сопя, как дикий бык. Подмастерье метнулся вперед и укрылся за бортом шлюпки.

– Вот ты где, ублюдок! – отдуваясь, просипел плотник. – А ну, поди сюда, пиратское отро…

Он осекся и обежал взглядом меня, Дона и Одноглазого.

– Я не против пиратов, нет-нет! – вспомнив, кто мы такие, поспешно заверил плотник. – Каждый зарабатывает на жизнь, как может, верно, джентльмены? Но я растил этого мальчишку, как родного сына, кормил, одевал, обучал ремеслу, а он задумал удрать, не отработав и половины сожранного!

– Почему ты назвал его пиратским отродьем? – спросил я.

Плотник посмотрел на своего подопечного и с отвращением сплюнул. Вцепившийся в борт шлюпки дрожащий крысеныш и вправду вызывал отвращение. Я успел пожалеть, что лишил его заскорузлых от грязи лохмотьев – с отца станется потребовать, чтобы я поделился с матлотом своей одеждой.

– Это была шутка, джентльмены! – испуганно сказал плотник. – Слабоумный Бен, стоило ему хлебнуть ахиока,[1] начинал расписывать, каким ужасным пиратом он был, вот поэтому…

– На каком корабле он плавал? – перебил я.

– Он плавал в собственной блевотине, стоило ему дорваться до выпивки! – У плотника не хватило духу обозвать меня идиотом, но было видно, с каким трудом он удерживается от ругательств. – Старик был таким же пиратом, как моя мамаша – королевой Англии! Никчемный, ленивый, глупый… И сынок весь в отца! А ну, подь сюда, неблагодарная тварь…

Плотник вброд рванулся к шлюпке, но Стив пихнул его лопастью весла в живот. Бедняга согнулся пополам, а Каролинец посоветовал:

– Возьми на воспитание другого сиротку.

– И поищи себе другую одежду! – озаренный счастливой мыслью, добавил я.

Теперь, когда мы отобрали у здешнего плотника не только подмастерье, но и одежду, нам вряд ли удастся мирно кренговаться на южном берегу Эльютеры, но – плевать! Значит, будем кренговаться не мирно.

«Аланна Дин» уже шла под всеми парусами, кроме кливеров, а на «Сан Фелипе» все еще лазали по реям и тянули шкоты. Управляться с двухмачтовой шхуной было куда легче, чем с галеоном, поэтому отец отрядил на «испанца» половину нашей команды, и все-таки «Сан Фелипе» понемногу отставал. Чтобы не оторваться от него, нам пришлось спустить фор-топсель.

Боцман перестал дуть в дудку и хлопнул по спине перегнувшегося через борт юнгу.

– Эй, Килька Джек, капитан требует тебя в свою каюту.

Бывший подмастерье вместе с другими топал вокруг шпиля, поднимая якорь, помогал тянуть шкоты, а после ликующе смотрел то на туго натянутые паруса, то на удаляющийся берег Эльютеры. Но едва «Аланна» вышла из бухты на голубой простор, покрытый легкой рябью, как юнга позеленел, ринулся к борту и подарил рыбам все, что было у него в желудке.

– Эк его выворачивает! Если он так блюет при слабом ветерке, что же будет, когда посвежеет, – покачал головой Том. – Осади назад, парень! Не свались за борт, ты нам еще нужен!

Боцман оторвал юнгу от фальшборта и потащил за собой. «Аланна Дин» плыла, как по переливчатому шелку, но ноги Кильки выписывали забавные кренделя, он норовил повалиться то вправо, то влево.

– Что от него нужно капитану, как думаешь, Остин? – спросил Марселец.

– Карта, что же еще, – ответил я. – Толковая карта, нарисованная чернилами на бумаге, а не головешкой на песке.

Дверь капитанской каюты захлопнулась, и я затянул старую шанти, которая хорошо помогала скоротать время:

– Хей, хей, вперед!

Хей, дружно, разом, морской народ!

Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, взяли, разом, морской народ!

Под эту песню мы недавно вращали шпиль, в ней было три десятка заунывных куплетов, и я допел ее до конца… А из папашиной каюты так никто и не появился.

Тогда я завел «Русалку». Подтягивали мне только Дон и Канди, остальные болтали о сокровищах Морского Черта. Стив, вспоминая слова плотника с Эльютеры, сомневался, что отцом Кильки Джека и вправду был Бриджмен:

– Щенок мог наврать, чтобы попасть на «Аланну Дин» и удрать от своего хозяина. На спине мальчишки больше рубцов, чем у старого матроса британского флота.

На Одноглазого накинулось сразу несколько человек, в мечтах уже видевших себя богачами. Зачем плести байки о сокровищах, если достаточно наняться юнгой на любой зашедший на Эльютеру корабль?

– Папашу щенка не захотели взять на борт, – напомнил Стив. – Может, не захотели взять и сына. В их селении можно найти полдюжины парней, которые больше годятся в юнги, чем он, а заплатить за проезд он мог разве что ветошью, которую утопил Остин…

Из распахнувшейся двери капитанской каюты вырвался яростный рев, заставивший замолчать и спорщиков, и певцов. В следующий миг из каюты вылетел юнга: взять нужный курс ему наверняка помог пинок капитанского сапога. Пробежав три спотыкающихся шага, Килька Джек упал на четвереньки, прополз пару ярдов и лег ничком.

Папаша продолжал сыпать ругательствами, поминая всех морских и сухопутных чертей; под эти крики из каюты вышел боцман и зашагал к нам, держа что-то на вытянутых руках.

Все бросились к нему, толкаясь, жадно вытягивая шеи.

– Он нарисовал карту? Нарисовал? Покажи! Это она?

– Ага. Нарисовал. Вот она.

Том высоко поднял лист.

Все застыли.

На листе было начерчено нечто вроде паутины, которую порвал бьющийся в конвульсиях издыхающий паук. Нижнюю часть листа густо марали желто-зеленые пятна.

– Это карта клада Морского Черта? – спросил Торвин Крикун. В драке он был хоть куда, но соображал туговато.

– Ага. – Том явно не знал, смеяться или браниться. – Килька сказал, что при такой ужасной качке не может провести ни единой верной черты. Извел впустую два листа, это третий. Первые две карты были еще хуже, над этой он трудился как проклятый…

С кормы донесся протяжный стон: сын Морского Черта, поднявшись, опять перевесился через борт.

– … А потом он на нее сблевал, – закончил Том.

[1] Ахиок – пальмовое вино.