Текст книги "От абордажа до абордажа (СИ)"

Автор книги: Анна Овчинникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава десятая
Счастливое число

– Когда ты спрыгнул?

Меня разбудил то ли этот вопрос, то ли бьющее в лицо яркое солнце, но я не собирался открывать глаза.

– Когда ты спрыгнул, я спрашиваю? – грозно повторил отец.

– Дайте ему поспать, капитан, – тихо сказал Марк.

– Пусть стервец перед другими притворяется спящим!

Я открыл глаза и сел. Упал на бок, запутавшись в одеялах и плащах – черт знает, сколько их на меня намотали – размотался и сел окончательно.

– Ты спрыгнул, как только поджег парус? – спросил папаша. Он тоже был упрямец, и, раз ему втемяшилось в голову получить ответ на никчемный вопрос, лучше было ответить.

– Ну… – начал я. В горле так запершило, что мне пришлось откашляться и начать заново: – Ну… почти сразу.

– «Почти»? Это когда до каравеллы осталась пара дюймов, да? Я тебе что говорил, паршивцу?

– Парршивцу! – донеслось сверху.

Санчо лазал по вантам то вверх головой, то вниз.

– Не перебивать капитана! – крикнул попугаю папаша и снова уставился на меня. – Где тебя столько времени носило, подлец?

– Я не сразу нашел Глотку, – нехотя признался я.

Отец очень долго сопел, потом вынес приговор:

– Чертов тупица!

– Не могу согласиться, капитан, – тихо сказали рядом. Я обернулся. Марк полулежал на юте рядом со мной, прислонившись к фальшборту головой и плечами. – Даже при свете дня, следуя указаниям Даффи, вы тоже не сразу нашли…

– Молчать! – багровея, оборвал дока папаша. – А если снова вздумаешь подстрекать команду к бунту – вышвырну за борт, плевать, что ты судовой врач!

Отец затопал вверх, на шканцы, где у штурвала стоял… Килька⁈

Что-то перевернулось на «Аланне», пока я спал. Кильку пустили к штурвалу, док пытался поднять бунт. Я недоверчиво посмотрел на Маркуша. Непохоже было, чтобы он мог самостоятельно подняться на ноги, не то что поднять бунт.

– Ты подстрекал команду?..

Он качнул головой.

– Вовсе нет. Я просто попросил Даффи оставить у входа в Глотку свечу… На всякий случай. Капитан был с этим не согласен, но команда меня поддержала.

Я заморгал. После ночного заплыва у меня не только саднило горло из-за соленой воды, но и щипало глаза. Не говоря уж о том, что все тело ломило так, будто меня долго пинали ногами.

– А остальные свечи? Кто ставил их?

– Все, у кого они нашлись. Твой отец счел это вызовом своему авторитету, хотя… – Маркуш перешел на шепот. – Если мне не примерещилось, он сам сунул с борта пару свечей в подходящие вместилища…

– Эй, он очухался! – раздался крик Стива.

Я вскочил. Что значит «очухался»? Можно подумать, я валялся без сознания!

Поняв, что на мне нет ничего, кроме крестика и «куриного бога», я свирепо спросил взбежавшего на ют Одноглазого:

– Где мое оружие?

– А штаны не хочешь вернуть? – хохотнул он.

– Хочу. Но сперва – оружие!

Хрипун принес мне штаны (судя по тому, как от них разило, они сохли на камбузе над котлом) и миску с варевом, воняющим штанами. Я отказался есть, пока мне не вернут пояс с ножами и ронделом, и попытался передать миску Маркушу, но тот позеленел и закрыл глаза.

– Спасибо… Потом… Когда перестанет качать…

Я нахмурился. «Аланна» шла курсом полный бакштаг, отец сменил у штурвала Кильку, и шхуна не рыскала и не качалась.

– Не будешь жрать – подохнешь, – посулил я и все-таки набросился на еду.

– Меня тоже сначала укачивало, – сообщил припершийся на ют Килька.

– Тебя о чем-то спрашивали, каракатица? – буркнул я с набитым ртом.

– Он теперь Ловец, – напомнил Хрипун. – Утром поймал такого ската…

– Да хоть бы он поймал кита – Килькой был, Килькой и останется, – отрезал я.

– Почему? – не открывая глаз, спросил Марк. Он больше не сипел, но говорил очень тихо.

– Потому что трус и лгун.

– Я не лгун! – запротестовал Килька. Против «труса» он не возразил.

– Лгун ты или нет, станет ясно в Габоне, – сказал Стив.

На юте собиралось все больше народу; меня радостно и звонко хлопали по голой спине и плечам, а Том потрепал по голове со словами:

– Ну как, сынок? Трудно пришлось? Мы уж боялись…

Я поморщился, но не вывернулся из-под мозолистой руки.

– Легче легкого. – Я выскреб из миски остатки жратвы. – Где мое оружие, черт драный?

Ремень и оружие, завернутые в рубашку, протянул мне поверх голов никто иной, как Некрозис.

Санчо встретил его криком:

– Necrosis de paulo digito sinistrae manus!

А я, застегивая пряжку, сообщил:

– Твой ялик сожгли, Даффи.

Я не ожидал, что Некрозис сильно огорчится (вряд ли он собирался возвращаться на Сан-Томе), но ирландец побледнел и схватился за грудь так, будто туда влепили пулю.

– Сожгли? Мой ялик? – возопил он. – Мой новый прекрасный ялик, за который я заплатил пять тысяч тостао?[1]

Вокруг захохотали. Кто-то предположил, что Некрозис хотел купить фрегат – по такой-то цене! – а ему подсунули ялик. Ирландец остался глух к шуткам и безутешен. Причитая и пошатываясь, он поднялся на шканцы к отцу и вступил с ним в яростный спор.

Я надел пояс, прицепил к нему все ножны и наконец-то почувствовал себя целым.

Санчо слетел вниз, чтобы поздороваться с моими ножами – а заодно со мной – и я почесал попугаю голову, как это делал Маркуш. Если бы не вопль: «Человек за бортом!» я, может, до сих пор болтался бы на том канате.

– Давай, рассказывай, – поторопил Луис. – Это ты так выл? Или иезуит?

– Я. Иезуит орал, как резаный, но я выл громче. Португальцы решили: по их души явился пес-оборотень, и начали в страхе сигать за борт…

Усевшись, я повел свой рассказ при всеобщем жадном внимании (только отец и Некрозис продолжали ругаться на шканцах).

– Я подошел к португальцам так близко, что мог заглянуть в дула их носовых орудий, и только тогда поджег парус. Он полыхнул, как факел… Слышали взрыв?

– А то как же, – кивнул Барт.

– Я слегка задержался на шлюпе, и мне пришлось нырять, чтоб не пришибло обломками. Как только я вынырнул, на меня свалилась нога иезуита. Вот, – я показал на синяк, расплывшийся по левому плечу, – память о столкновении с камнем. – Вокруг падали горящие доски и куски Раймундо Родригеша, мне пришлось снова нырять. Когда я вынырнул, мне на голову намотались его кишки…

Все заржали. Килька, просочившийся в первый рад слушателей, тоже засмеялся, и мне показалось – стервец смеется не над моим рассказом, а надо мной.

– Выпутаться оказалось непросто, – продолжал я, – к тому же на запах крови явились акулы. Хорошо, что у меня был при себе нож…

– Сколько приплыло акул? – спросил Диогу.

– Штук пять или шесть. Попробуй сосчитать в темноте!

Все снова захохотали. Кажется, с акулами я немного переборщил. Пришлось быстро расправиться с парочкой из них, обратив остальных в бегство, и перейти к захватившим лагерь португальцам. Я расписывал, как по мне начали палить из оставшихся на берегу кулеврин, когда со шканцев сбежал очень довольный Некрозис и со словами:

– Одна доля! – уселся между Диогу и Кеннетом.

Итак, нашей команды прибыло, и еще не найденный клад Морского Черта в который раз переделили. В кои-то веки отец не предложил команде голосовать за пересмотр договора, зная, что никто не будет возражать. Если бы не Даффи, не видать бы нам ни клада, ни жизни.

– Вокруг падали ядра, – продолжал я. – Сами понимаете, нелегко было искать Глотку среди всей этой кутерьмы, поэтому я немного припоздал…

– Это в тебя попало ядро? – со смехом спросил Килька, ткнув пальцем в синяк на моей груди.

Я молча врезал ему кулаком в подбородок. Он попытался ударить в ответ, но я перехватил его руку и жестоко вывернул. Килька завопил, Марк вскрикнул:

– Остин, не надо!

Как следует разобраться с отважным ловцом скатов мне не дали.

– Судно – к повороту! – гаркнул от штурвала отец.

Том вскочил и схватился за дудку; сверху ее переливам вторил Санчо.

На трапе юта на несколько мгновений возникла давка, и Некрозис проложил себе путь с веселым:

– Расступитесь, салаги, дорогу моряку!

Я услышал за спиной знакомые звуки и оглянулся на верхней ступеньке трапа. Маркуш схватил пустую миску, забытую Хрипуном, и давился, согнувшись над ней.

* * *

Когда речь шла о команде «Аланны Дин», отец считал число пятьдесят счастливым.

С тех пор, как он провел палашом черту на песке Эльютеры, мы потеряли троих: Дона Каролинца, Жана и Черного Пьера. Взамен мы получили юнгу, на Сан-Томе наконец-то нашли судового врача, а Питер Даффи довел численность команды до счастливой полусотни. Но до устья реки Огове оставалось еще немало миль, и многие опасались, что, когда мы туда прибудем, счастливого числа на борту опять не станет.

На второй день после того, как мы вырвались с Сан-Томе, капитан притопал на ют, уставился из-под насупленных бровей на лежащего на одеяле Маркуша и вопросил:

– На кой дьявол мне врач, который не может вылечить себя самого?

Стилет охранника Баданы и вправду был смазан «саламандрой»: багрово-синяя левая рука дока раздулась от подмышки до запястья, кровь и гной больше не текли из раны, и Маркуш сгорал от сжигающей его изнутри ядовитой твари, то приходя в себя, то бредя по-португальски.

– А я сразу предложил отрезать ему руку, – напомнил Хрипун. – Но теперь, конечно, чего уж там…

– На кой дьявол мне безрукий врач? – огрызнулся отец.

– Ну, теперь у тебя будет двурукий, но мертвый, – проворчал кок.

Некрозис задумчиво вертел свою шляпу.

– Помню, когда я ходил на «Дельфине», нашего штурмана в Бриджтауне пырнули ножом в плечо, и он загибался от гнилокровия. Совсем уже отчаливал туда, – ирландец поднял глаза к сумрачному, грозящему дождем, небу. – Так знаете, что сделал судовой хирург? Схватил раненого и бросил за борт. Мы думали – все, бедняге крышка, но штурман был упрямый стервец и, когда его выловили, пошел на поправку. Хирург сказал: если все остальное не помогает, может помочь эдакая вот встряска…

– Что ж ты сам не сиганул за борт, когда у тебя загнивал мизинец? – сердито спросил я.

Отец запустил обе пятерни в волосы.

– За борт? Почему бы и нет. Хуже Мендесу точно не будет!

– Ты спятил, черт дра… – начал я. Договорить мне не дали: отец ухватил меня за рубашку и вздернул на ноги.

– Опять разеваешь наглую пасть? Тебя только могила исправит, стервец! Вижу, пора исполнить обещание, данное губернатору Сан-Томе.

– Какое обещание?

Я рванулся, но отец держал крепко.

– Судить тебя на борту по английским законам.

Мы смотрели друг другу в глаза. Он что, серьезно? Вглядевшись в светло-голубые ледышки под рыжими бровями, я почувствовал, как по хребту пробежал холодок – не из-за северного ветра, который начал свистеть в снастях, принося первые капли дождя.

– Когда ты прикупил судейскую мантию? – Я снова рванулся, потом попытался укусить лапу, скрутившую мою рубашку.

С криком:

– Чертов зубастый щенок! – отец швырнул меня через ют.

Я врезался спиной и затылком в переборку рядом с дверью его каюты и на несколько мгновений как будто ушел под воду. Все вокруг закачалось, расплылось, голос капитана зазвучал глуше: он приказывал взять «бунтовщика» под стражу. Я хотел ударить того, кто ко мне подступил, но мой кулак ушел в пустоту, а когда я снова стал ясно видеть и слышать, у меня оказались связаны руки, и Некрозис держал мой расстегнутый ремень с оружием. Работорговцы, даже бывшие, отлично умеют справляться со строптивцами. Прислонившись к переборке, я пнул Некрозиса и снова промазал: он отскочил назад.

Через плечо Даффи я увидел, как Килька прыгнул на Некрозиса сзади – не ожидал от своего матлота такой отваги! Юнгу перехватил Хенк, заломил ему руку за спину и швырнул на колени.

Встревоженный народ подтягивался к юту; люди гудели, как выгнанные из улья пчелы. Норд-норд-ост крепчал, хлопая парусами, пора было убирать топсель. Может, поэтому отец вершил суд так быстро – через какую-то минуту я услышал, как он зычным голосом приговаривает Остина Дина к смерти через повешение.

– Патрик, да ты взбесился! – воскликнул Том. – Остин… Он… Это же…

Старый боцман, когда-то учивший меня ругаться, растерял все слова.

Я тоже.

Зато неожиданно подал голос Маркуш:

– Вы не можете повесить собственного сына!

Предвестники холодного дождя привели дока в чувство, и он пытался сесть, с ужасом глядя на капитана.

– Будешь мне указывать, чего я могу, а чего не могу? – Папаша навис над Марком, как грозная штормовая волна. – Если б из-за выходки этого мерзавца, – он показал на меня пальцем, – мы хотя бы получили судового врача, я еще мог бы принять во внимание смягчительные… Э-э… Как там, Умник?

– Смягчающие обстоятельства, – подсказал Чарли.

– Да. Их! Мог бы принять. Но хирурга на «Аланне» не будет, и никакого внимания и смягчения не будет. За неповиновение капитану Остин Дин приговаривается к повешению!

– Это против нашего устава! – закричало множество голосов. – Против законов братства!

На борту назревал бунт.

– Голосовать, – потребовал Гром Разящий, и в ответ грянуло:

– Голосовать!

– Какого братства, шельмы? – заорал отец тем, кто волновался на палубе. – Братства больше нет! Мы живем по законам Георга! А королевский закон…

– Dura lex, sed lex, – с постной рожей вставил Умник. – То бишь: закон суров, но справедлив!

Я ошеломленно уставился на Чарли. Он хочет, чтобы меня повесили⁈

Умник отвернулся, сбежал по трапу и затесался в толпу.

– Патрик, очнись! – Том подскочил к капитану. – Остин – твой единственный сын…

Отец оттолкнул боцмана.

– Принимаешь меня за монаха, старый дурень? На Сан-Доминго, Ямайке, дюжине других островов у меня подрастают мальцы, каждый из которых будет получше этого дуралекса.

Я кинулся было на отца, но Диогу и Барт вцепились в меня и поволокли к трапу. Я вырывался, ругался, рычал, пока меня за локоть не ухватил Одноглазый.

– И ты, Стив?.. – выдохнул я.

– Закон суров, – отрезал Стив. – А в море слово капитана – закон!

У меня опять поплыло перед глазами. Все-таки я здорово приложился о переборку.

Бунтарский шум на палубе начал стихать, перейдя в невнятный гул, только на юте все еще кричали: я слышал отчаянные голоса Тома и Маркуша… Их перекрыл громовой бас капитана:

– Ладно! Если док сумеет дойти до фок-мачты раньше, чем пять раз прогремит гром, значит, у нас еще есть судовой хирург! Тогда я, так и быть, помилую мерзавца, который загнал нас в Задницу Дьявола. Но с пятым ударом грома приговоренный повиснет, не будь я Патрик Дин! Довольны? А теперь – убрать топсель и грот, ленивые твари!

Стив толкнул меня вперед, и я пошел по палубе, между расступающихся людей, глядя прямо перед собой. Мне не хотелось знать, кто за мое повешение, а кто против.

Под первый удар грома я вылез на марсовую площадку на фок-мачте. Здесь, на высоте, задувало так, что я поспешил прислониться к мачте и упер ногу в столбик ограждения. Посеревший океан волновался под черными тучами, на фоне туч парил альбатрос.

– Шторма не будет, – сказал Стив, забравшись на марс следом за мной. – Но ливанет крепко. Эй, смотри-ка – покойник встал!

Я взглянул вниз и увидел, что Маркуш стоит, пошатываясь, на юте. За штурвалом был Барт, Том свистел в свою дудку, дети «Аланны», забыв, что собирались бунтовать, убирали паруса и готовили дождевые бочки. Возле дока никого не осталось, только Санчо летал над его головой.

– Нелегко вздернуть человека на гафельной шхуне, – пожаловался Стив. Через его плечо висела свернутая веревка, которой кто-то услужливо снабдил его по дороге. – То ли дело на фрегате или бригантине! Закрепил веревку на ноке – всего и делов.

– Зачем ты тогда вызвался быть палачом? – горько спросил я.

Одноглазый посмотрел на меня с таким удивлением, будто я задал нелепейший из вопросов. Потом его пересеченная шрамом морда медленно расплылась в ухмылке.

– Вспомни «Три моряка». Ты выиграл у меня шесть дублонов, передернув в карты!

Я не сразу понял, о чем он толкует, потом вспомнил.

– Это было полгода назад! И из-за тех шести дублонов ты будешь?..

Стив перестал ухмыляться.

– Ты был с Доном, когда его убили. Ты жив, а мой матлот мертв. Это справедливо?

Я не успел бы ответить, даже если бы знал – что: Одноглазый полез на верхушку мачты.

Я снова посмотрел на альбатроса, завидуя его крыльям, его свободе. Можно было бы развязать зубами веревку на руках и слезть отсюда, но с судна посреди океана не убежишь. Вызовись Некрозис быть моим палачом, я бы сделал все, чтобы прямо сейчас сократить счастливую полусотню до сорока девяти, но Стив…

Сверху упала петля и закачалась перед моим лицом. Слабо пророкотал гром, налетающий порывами ветер выбил слезы у меня из глаз, я сердито вытер их предплечьем. Стив спрыгнул на площадку и деловито накинул петлю мне на шею. Второй конец веревки был намотан на его кулак.

– Пришлось повозиться со шкивом дирик-фала,[2] – сказал он так, будто мы сидели в кубрике и трепались о том, о сем. – Но теперь все в порядке, ты повиснешь не хуже, чем в Ньюгете. О! Док идет! Сдается, у тебя есть еще шанс не повиснуть.

Я посмотрел вниз, выискивая глазами отца и дока. Отца я не увидел – приговорив меня к смерти, он, должно быть, убрался в свою каюту – а Маркуш медленно тащился к трапу. Шторма не было, только свежий ветер, но Марку он должен был казаться ураганом.

– Шесть ступенек, – сказал Стив. – Спорим, не одолеет и половины?

Я молча ощерился.

Тогда Стив поспорил сам с собой – и проиграл.

Док одолевал ступеньку за ступенькой и был уже на предпоследней, когда тучи разродились ливнем, который сшиб Маркуша с трапа, как удар кулака. Я невольно зажмурил глаза, в которые с волос потекла вода.

– Ничего, встал, – сообщил Стив. – Идет… Я рассказывал, как в Порт-Рояле повстречался с живым мертвецом?

– Он не мертвец. – Я открыл глаза. – Заткнись.

– Может, и не мертвец, но очень похож на того порт-рояльского покойничка.

Не знаю, какое сходство смог разглядеть с высоты Одноглазый. Я своими двумя глазами не всегда мог высмотреть дока, когда тот падал. Ливень лупил нас холодными плетьми, Стив на всякий случай крепко держал меня за локоть: вдруг шхуна даст резкий крен и я перелечу через ограждение, повесившись раньше срока.

Далеко внизу Маркуш шел по мокрой палубе, падал, вставал – и продолжал путь. Санчо с ним больше не было: спасаясь от дождя, попугай куда-то забился. Все, кто мог, последовали примеру попугая, но Марк упорно пробирался вперед, пока в десяти шагах от фок-мачты его не сбила с ног хлестнувшая через борт волна. Когда она схлынула, док остался лежать.

– Черт побери… – пробормотал Стив, глядя, как неподвижное тело мотает по палубе от борта до привязанных между мачтами дождевых бочек. – Он там живой или как? Еще парочка таких волн – и он утонет. Утонуть на палубе, каково? Я бы от такого позора воскрес, чтобы погибнуть в бою, а ты?

Молния вонзилась в воду за кормой «Аланны Дин», гром громыхнул так, что можно было подумать: сломалась грот-мачта.

– Который удар? – встрепенулся Стив. – Ты считал, сколько раз грохнуло? Эй, Остин! Может, тебя уже пора вешать?

– Третий, – отплевываясь от дождя, ответил я (тут в самый раз было смухлевать) и завопил: – Марк! Вставай, черт драный! Иди!!!

К моему огромному удивлению, док зашевелился, ухватился за гордень, с третьей попытки встал и снова зашагал в сторону фок-мачты.

– Вот сукин же сын! – воскликнул Стив.

Больше Маркуш не падал и вскоре скрылся под марсовой площадкой.

– Добрался, стервец. – Одноглазый снял с меня петлю и размотал на моих запястьях размякшую под дождем веревку. – Вали к доку, не то упрямец дошагает до конца утлегаря.

Пятый удар грома застал меня на палубе: я спрыгнул на нее в паре шагов перед Маркушем, но тот не остановился, а попытался пройти сквозь меня.

– Стой! Куда?

Шхуну качнуло, я схватил дока в охапку, не дав ему упасть. Волна окатила нас обоих до пояса и с шипением стекла через шпигаты. Я предпочел бы сто раз подряд эдак вот искупаться, чем еще раз оказаться на марсовой площадке с петлей на шее.

Дверь камбуза приоткрылась, оттуда высунулся Хрипун и крикнул:

– Давайте сюда!

Меня не пришлось приглашать дважды, Стива тоже.

Плита только что погасла, на камбузе было жарко и душно. Мы с Одноглазым содрали с дока все до последней тряпки и положили его на одеяло, которое Хрипун расстелил у горячей плиты.

Сковородки над плитой звякнули, мешок с луком завалился на бок – ветер крепчал. Марк вовремя закончил свою прогулку, и она пошла ему на пользу: из его левой руки текли кровь и гной, и даже я понимал, что это к лучшему. Он больше не был огненно-горячим, и я надеялся, что холодная вода удушила проклятую саламандру.

Стив нырнул в низкую дверь, отделяющую камбуз от каюты нашего бывшего хирурга, вернулся с охапкой всякого рванья, и мы замотали Маркуша в старый шерстяной плащ, оставив неприкрытой только раненую руку.

Натягивая ветхие штаны, Одноглазый спросил:

– Хрипун, у тебя ведь найдется глоточек рома для дорогих гостей?

– Может, и найдется… Если не скажешь кэпу.

Пошарив между бочонками с солониной, Хрипун вытащил бутылку.

По примеру Стива я скинул мокрую одежду и выискал среди тряпья просторные штаны и вязаную рубаху, прежде принадлежавшие какому-то великану.

– Пора сеньору доктору попробовать моего лечения. – Хрипун поднес кружку к губам дока.

Марк выглядел – краше зашивают в парусину, но начал охотно глотать ром. Когда кок хотел приступить ко второй части лечения, я отнял у него кружку и опрокинул остатки рома себе в глотку. Я продрог до костей, стоя под ливнем на тридцатифутовой высоте.

– Ром на рану – самое милое дело, – недовольно сказал Хрипун.

– Нет. Пусть яд вытекает с кровью, чем больше вытечет, тем лучше.

Стив потребовал свою долю, и Хрипун щедро налил ему, себе и мне.

– За здоровье дока! – Одноглазый и кок стукнулись оловянными кружками.

Потом Стив хотел чокнуться со мной, но я отвернулся. Крепчайший ром от щедрот губернатора Сан-Томе согревал лучше плиты; еще несколько глотков – и мне стало тепло, только где-то в груди притаился и не хотел таять мерзкий холодный комок.

Стив и Хрипун почали вторую бутылку. Одноглазый затянул: «Йо-хо-хо!», сковородки все громче вызванивали песню ветра.

Я цедил ром до тех пор, пока мне не начало казаться, что сковородок на камбузе стало вдвое больше, чем было.

– Выпьешь еще? – спросил я Марка и увидел, что тот спит.

Я допил все до последней капли, улегся между Маркушем и плитой, чтобы при резком крене док не вмазался в нее, и заснул тяжелым пьяным сном.

[1] Тостао – португальская монета, равная 100 реалам.

[2] Дирик-фал служит для подъема нокового конца гафеля.