Текст книги "Ведьма и столичный инквизитор (СИ)"

Автор книги: Анна Кайзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 16

Теяна

– Вот, господин Ханус, – мой голос прозвучал громче, чем ожидала в тишине старой аптеки.

Я обратилась к седовласому аптекарю, который склонился над массивной ступкой из темного, почти черного камня.

Его руки, покрытые тонкой паутиной старческих морщин, но все еще сильные, с мерной, гипнотической точностью растирали что-то в мелкую, почти эфирную пыль тяжелым пестиком.

– Свежий сбор. Зверобой, душица, ромашка, мята перечная – лучшие листочки, как вы просили, собраны на солнечных опушках после росы. Корни валерианы еще чуть досушиваются в тени у ручья, завтра принесу.

Старик отложил пестик, смахнул со лба выбившуюся седую прядь и подошел. Его глаза, цвета спелого лесного ореха, теплые и умные, смотрели доброжелательно. Он развязал мешок, погрузил руку в душистое содержимое, поднес щепотку к носу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. На лице появилось выражение глубокого удовлетворения.

– Качество, Теяна, как всегда, безупречно, – произнес мужчина, и в его тихом, ровном голосе звучало искреннее уважение. – Спасибо. Травы – душа аптеки.

– Элиас, Теяна пришла! Ты же всегда выходишь в такие моменты – Он обернулся к заставленным стеллажам, уходящим в полумрак глубины помещения. Глиняные горшочки, склянки с цветными жидкостями, свертки с сушеными кореньями – все было аккуратно подписано его твердым почерком. – Рассчитайся с нашей гостьей, будь добр. Да и поворкуйте, – дед многозначно улыбнулся, надеясь скорее свести двух молодых и получить постоянную скидку на мои услуги.

– А я эту настойку для старухи Гивельды доделаю. Кашель ее замучил, беднягу, – добавил он.

Из-за стеллажа, заваленного коробками с сушеными ягодами бузины, похожими на крошечные угольки, появился парень. Увидев меня, он широко улыбнулся. Но как-то иначе.

Раньше в его улыбке, в его застенчивом взгляде, скользившем по мне, была робкая надежда, трепетное обожание, которое я чувствовала кожей и которое вызывало во мне неловкость. Сегодня улыбка была иной.

Широкой, открытой, искренне-дружеской, но лишенной того особого трепета. Его лицо, обычно спокойное и немного простодушное, буквально светилось изнутри каким-то тихим, глубоким, всепоглощающим счастьем, словно он нес в себе частичку самого солнца.

– Привет, Тея, – сказал парень, и в его голосе звенела эта новая, легкая нота.

Он достал из-под прилавка тяжелую деревянную кассу с аккуратными отделениями для монет разного достоинства. Пальцы молодого аптекаря, испачканные зелеными разводами от каких-то только что растертых листьев, двигались привычно и ловко.

– Спасибо огромное. Дед в восторге – говорит, такой душистый, крепкий зверобой только у тебя бывает. Снадобья будут сильнее. Люди быстрее поправляться станут.

Парень отсчитал несколько медяков и пару мелких, потускневших серебряников, аккуратно сложил их в небольшой, тоже потертый холщовый мешочек и протянул мне.

– И… – молодой человек вдруг смутился, опустил глаза, покраснел, как маков цвет, до самых корней волос. – Я хотел бы еще кое-что у тебя купить. Если, конечно, есть в запасе.

– Что именно? – спросила деловито, пряча мешочек в карман. – Если есть – с удовольствием. Зверобоя еще немного осталось, или мяты?

Элиас вдруг смутился еще больше. Покраснел так, что казалось, вот-вот задымится, и потупил взгляд, нервно перебирая оставшиеся в кассе монеты, будто ища среди них ответ.

– Липовый цвет, – выпалил он наконец, словно выдавливая слова. – Самый лучший, что у тебя есть. Чтоб цельные соцветия были. Ароматные. Самые лучшие. На… на подарок. – И замолчал, словно ожидая моего удивления или насмешки.

Внутри шевельнулось легкое, привычное неудовольствие, смешанное с виной.

Опять? Он что, все еще…?

Мысль о том, что этот милый, добрый парень продолжает питать надежды, несмотря на мою осторожную отстраненность, вызывала во мне чувство неловкости. Я ценила его дружбу, его спокойную надежность, но сердца его я не желала.

Комплимент, если он сейчас прозвучит, будет приятен – какая женщина не любит, когда ее находят привлекательной? – но ничего не изменит в моей душе.

– Подарок? – повторила я вслух, делая искренне удивленные глаза, подчеркивая непонимание. – Кому это? Матушке?

Элиас поднял глаза. И в них вспыхнул, нет, взорвался тот самый внутренний свет, который я заметила с самого начала. Свет чистого, безудержного восторга, благоговейного обожания, всепоглощающего счастья. Это был взгляд человека, прикоснувшегося к чуду.

– Самой красивой девушке, – прошептал он, и голос его дрожал от переполнявших чувств, как струна под сильным ветром. Парень даже не пытался скрыть их, не стыдился. – Тея… я… я встретил Ее. Мою любовь.

Мое мимолетное облегчение, что речь не обо мне сменилось легкой досадой, а потом и страхом. Слово «Ее» прозвучало как имя страшной болезни, диагноз, не оставляющий надежды.

Любовь? Неужели и здесь «Лирeя»?

Я заставила себя улыбнуться, сделать радостно-заинтересованное, лицо, хотя внутри все сжалось в один плотный, тяжелый комок страха.

– Ой! Рассказывай! – воскликнула, стараясь вложить в голос максимум энтузиазма и любопытства подруги. Наклонилась к прилавку, оперлась на него локтями, всем видом показывая, как мне интересно.

– Кто она? Где познакомились? Как ее зовут? Не тяни, а то замучаешь любопытством! Ну же, Элиас!

Парень буквально расцвел от моего интереса. Его смущение улетучилось, сменившись гордостью и желанием поделиться самым важным событием своей жизни.

– Лирея, – произнес друг благоговейно, словно имя было священным, волшебным заклинанием. Он положил руку на сердце, и его пальцы слегка сжали ткань рубахи над тем местом, где, я знала, уже мог висеть деревянный амулет, порабощающий личность.

– Как в балладах. Представляешь? Встретил в лесу. Неделю назад. Пошел за грибами в лес. Там опушка хорошая, солнечная, белые любят расти.

Парень говорил быстро, с жаром, его глаза блестели, глядя будто сквозь меня на свою обожаемую Лирею.

– И вдруг она появилась. Как живая мечта наяву, как прекрасная фея из бабушкиных сказок. Улыбнулась мне, и словно весь мир перевернулся.

Элиас замолчал, переводя дух, его лицо пылало, как закат за окном.

– Не поверишь, я даже корзинку уронил! Грибы рассыпались. Стоял, как вкопанный, рот открыв. А она засмеялась. Звонко, как хрустальные колокольчики в ветреный день. И скрылась в зелени... Мираж. Я думал, показалось.

Он снова посмотрел на меня, уже с меньшим смущением, но с не меньшим восторгом рассказчика, повествующего свою любимую историю.

– Но потом я встречал ее еще. В лесу у старой мельницы. Она не из наших мест. Из-за реки, за Лесистыми горами. Здесь у тетки гостит. Тетка, говорит, строгая, не пускает далеко. Вот и приходится встречаться в лесу.

Как же я этого не заметила сразу?

Меня вдруг осенило.

Нельзя же на пустом месте взять и от любви сойти с ума? Вот Элиас он ведь не думал прежде, что бывают такие встречи. А ведь они правда не должны бывать. Как в сказке оно только в фантазиях. А любят эту Лирею с первого взгляда, потому что это колдовство.

Что же это за магия, что покоряет мужчин с первого взгляда? Думала, дело в амулете. Но так получается, Элиас и шанса не имел уйти от этого морока.

Настенные часы пробили восьмой час.

Парень вдруг смущенно потупился, ковыряя ногтем щель в дубовом прилавке.

– Знаешь, я тогда, в лес, неделю назад шел. Хотел грибов набрать. Тебе. Белых, подберезовиков. Потому что… потому что ты мне очень нравилась всегда. Я думал, может, наконец признаться, что я тебя… – Элиас покраснел еще сильнее, запинаясь. – Но теперь… теперь я понимаю это было дружеское чувство. Глубокое, теплое! Как к сестре, наверное. Но… не такое. Не такое, как сейчас. Я рад, – он посмотрел мне прямо в глаза, его взгляд был чистым, ясным и удивительно спокойным, без тени сожаления, – что тогда не наговорил глупостей. Не испортил все. Мы же друзья, правда, Тея?

Слова Элиаса, такие искренние, такие чистые, лишенные теперь и тени надежды на большее, обезоружили меня. Искренняя радость за него, за его счастье, смешалась с леденящим, тошнотворным страхом. Друзья. Да, мы были друзьями. И именно поэтому я не могла позволить ему стать следующей строчкой в списке пропавших. Стать следующим чудовищем. Мне нужно было узнать больше. Увидеть это. Удостовериться.

– Конечно, друзья, Элиас, – мягко сказала я, и моя улыбка на этот раз стала искреннее, теплее. – Самые настоящие. И я очень-очень рада за тебя. От всего сердца. Лирея, имя как музыка. Легкое, красивое. – я сделала паузу, собираясь с духом задать деликатный вопрос, – А, твои чувства взаимны? Может она дала тебе что-то в знак своей любви? Прости, если лошадей гоню. Просто ты выглядишь таким счастливым.

– Да, – на лице его было написано «как ты узнала?».

– Вот! – торжественно, почти священно произнес парень. Он сунул руку за ворот своей рубахи, нащупал что-то под тканью. И осторожно вытащил амулет.

Деревянный круг, гладко отполированный до темного блеска, на простом кожаном шнурке. Орнамент с птицей. Не моей работы. Основу составляли мои руны, символ защиты, свободы, связи с небом, – но они были извращены, изуродованы, переплетены с чужими, острыми, агрессивными завитками, похожими на спутанные колючки. И от амулета, когда он лег в раскрытую ладонь парня, повеяло слабым, но отчетливым холодком темной магии.

Мои пальцы, лежавшие на прилавке, мгновенно похолодели, будто коснулись льда.

– Подарила вчера, – прошептал Элиас, показывая амулет как величайшую драгоценность. – На удачу. Сказала носить всегда. Знак наших чувств. – Он сжал амулет в кулаке, прижал к груди, прямо над сердцем.

Сердце мое забилось с бешеной силой, угрожая вырваться из груди, застучало в висках. Так вот оно. Прямо здесь. В руках моего друга. Оружие. Смертоносный инструмент, который в любой момент, по прихоти той, кто его сделал и подарил, мог превратить этого доброго, светлого парня в чудовище. В гибрид ужаса. Я должна была действовать. Сейчас.

– Ох, Элиас! – воскликнула я с наигранным, но очень убедительным восхищением, делая шаг ближе к прилавку. Моя рука непроизвольно потянулась к амулету. – Это же чудесно! Правда, красивый. Резьба какая тонкая, искусная.

Я сделала глаза широкими, полными неподдельного (надеюсь) интереса.

– Неужели она сама? Такая работа редкость! Можно? Рассмотреть поближе? Просто как специалисту?

Я добавила последнюю фразу, чтобы снять возможные подозрения.

Элиас, польщенный моей реакцией, сиял. Он был так счастлив поделиться своим сокровищем, так горд вниманием Лиреи, что даже мысли не возникло отказать.

– Конечно! – Парень бережно снял шнурок через голову. Кожаный ремешок скользнул по его коротко стриженным волосам. – Вот, смотри. Очень искусно сделано. – Он почти благоговейно положил деревянный кружок мне на ладонь.

Дерево было холодным. Я старательно вглядывалась в мелкую вязь символов, что покрывала подарочек Лиреи.

Не должно быть в мире таких вещей. Каждой клеточкой кожи я это чувствовала.

– Какая изумительная работа, – сказала аптекарю, который тоже не отрывал взгляда от тайнописи колдовской. – Знаешь, Элиас, у нее определенно большой талант. Я такие вещи редко где встречала, – не покривив душой я медленно расставила сеть.

– Думаю, ты мне не откажешь в одной просьбе. Вот только вспомнила, – сказала быстро, – Порошок коры белой ивы. Для противовоспалительной мази старухе Гивельде. Совсем немного, граммов сто. У тебя есть свежий помол? Я бы взяла сейчас. А то потом забуду, а она ждет, бедняга.

Голос мой звучал естественно, деловито, с легкой ноткой озабоченности о пациентке.

– Коры ивы? Конечно! – Элиас, всегда готовый помочь, особенно мне, тут же развернулся к стеллажам, заваленным коробками, банками и свертками. – Сейчас найду. У нас свежий помол был как раз на прошлой неделе. Сам молол, крупный помол для отваров, но есть и мелкий, в порошок. Где же я его…

Аптекарь замер, задрал голову, вглядываясь в верхние полки, поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть этикетки в полумраке.

Это был мой шанс. Мгновение. Одно единственное мгновение между жизнью и возможной гибелью друга. Левую руку сунула за пазуху, где на кожаном шнурке висел мой собственный защитный амулет – простой деревянный кружок с чистыми, сильными рунами, которые оберегали меня саму.

Правой рукой сжала подарок «Лирeи» в ладони. Я подменила их, положив мой амулет на то же место на прилавке, где секунду назад лежал убийственный артефакт, обращающий людей в монстров.

Гадкую подделку под защитный оберег спрятала глубине кармана юбки. Холодок пробежал по бедру. Словно нечто неживое взывало ко мне, алча крови.

Эта бесстыдница должна ответить!

Но власть ее над моим другом еще не пала. Над чувствами его я смеяться не собиралась. Любовь – она ведь тоже не всегда бесполезна бывает – Элиасу, что признался в своих прежних чувствах, можно сказать повезло. Старушка Герда, ведьма, что вложила в меня все, чем сама была богата, как-то рассказывала о белой иве, о силе истинных чувств. Пускай сейчас и неловко будет, я уже все решила.

– Вот! Нашел! – Элиас обернулся, держа в руках небольшую жестяную коробочку с аккуратной надписью и датой помола. – Здесь двести грамм. Возьми всю, лишняя не пропадет.

– Да, спасибо, – ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Крутанулась на каблуках. Коробку приоткрыла. Под язык взяла немного порошка. Все не от праздного любопытства. Порошок белый ивы – мощное средство. Не только бабку Гивельду лечить. Он и порочные колдовские связи рушить способен.

А так как напоить парня таким порошком было бы крайне трудно, пришлось подключить женскую хитрость.

Поставив на прилавок коробку с порошком. Позвала Элиаса.

– Слушай, давай я его тебе сама на шею надену.

А он кажется и забыл о своем обереге, поглощенный какими-то мыслями. Положив на прилавок пару монет, встала на цыпочки и в момент, когда парень наклонялся на шею ему надела свой защитный амулет. Но придержала слегка за шнурок, не позволяя аптекарю до конца разогнуть спину.

– Может быть это слегка не честно, но ты о своих чувствах сказать успел. Прости уж, Элиас, ты мне тоже нравился, – сказала я.

Конечно, это была ложь. Но мне ее не припомнят.

В глазах его мелькнула какая-то странная догадка. Парень смутился, ведь наши лица были так близко.

– Ну, не могу я так просто весну из души отпустить.

Притянула парня к себе ближе. Случайно рукой задела жестяную коробку.

– Теяна? – спросил он в смятении.

Белый порошок устлал пол тонкой пеленой подобно первому снегу.

Второй рукой я притянула Элиаса за шею ближе и прислонилась губами к его губам.

Он испуганно отклонился,

– Что мы делаем? – словно сбился с какой-то важной мысли.

Герда говорила, влюбленные люди под чары любовные попадаются тоже. Им затмевает разум от яркости новых чувств, но прежние чувства никуда не уходят. Должно быть я его страшно запутала сейчас.

Как можно любить двух женщин? У ловеласа какого, может, и выйдет. А Элиас – не такой. Лицо его сделалось таким несчастным и встревоженным. Мне стало жалко, но назад уже никак.

Порошок белой ивы в моей слюне. Я спасу его, даже если он этого не хочет.

Вновь прильнув к сухим мужским губам, я сама удивилась, когда он разомкнул губы первым и его язык прильнул к моему. Аптекарь левой рукой вцепился мне в волосы. Они и без того были спутаны. Дыхание перехватило. Пора было разрывать поцелуй. Но парень простонал мне в губы и с жадностью продолжил меня целовать.

Времени подумать правильно это или нет у нас, собственно, не было. Колокольчик над дверью звякнул.

– Срамота-то какая!

И без того было неприятно, а тут эти двое. Те, кого я меньше всего сейчас хотела бы видеть.

– И не говорите, Руша. Подойдете к нему ближе, и он тоже Вас так засосет. Вот что делает с мужчиной слишком долгое воздержание и не погубленная девственность.

Эшфорд Блэкторн был в своем репертуаре.

– Вы что-то тут нюхали! Раскидали! Я сюда ни ногой больше! – голосила Руша.

Конечно, она врала. Куда же ей еще пойти, как ни в аптеку, а хорошая лавка с лекарственными травами здесь всего одна.

– Потолок беленый посыпался, – заверил свою подругу-сплетницу столичный модник. – Все потому, что демоны вселились в этого храбреца. И богиням там что-то не понравилось.

– Я вообще-то тороплюсь, – я схватила коробку с остатками белой ивы на дне. Никогда не будет лишней такая ценность.

– Еще бы! Если б ты не торопилась, мы бы тут такое увидели, – Эшфорд глумливо улыбался.

Но кажется не было в его улыбке ничего веселого. Искреннего.

Руша приставным шагом, опасаясь, что ее тоже поцелуют, но не желая быть второй в очереди, продвинулась к прилавку.

– Челюсть-то прикрой, – сказал Блэкторн аптекарю.

Колокольчик звякнул. Я вышла, но все еще слышала этот его надменный тон.

Ну, теперь хотя бы с одной миссией справилась. Вряд ли подмену амулета Элиасу удастся так легко обнаружить, когда он занят теперь другими мыслями.

Глава 17

Теяна

Под каждым кусточком, за каждым деревом каждой букашке и каждой собаке Баба Руша с радостью возвестила о моем грехопадении с аптекарем:

– На мужчин кидается. Не ровен час и вас коснется. А аптекарь этот… Ну, дает!

Опосля люди запутались, что за аптекарь. И старого Хануса, деда Элиаса, приплели по утверждениям Гивельды «Словно бес в него вселился. Вспомнил молодость» и в том варианте сам на меня бросался. И трех женатых фармацевтов из более мелких лавочек жены допрашивали «не тебя ли Теяна сам губами засасывала?».

Женщины сторонились, мужчин за локоток, удерживая словно и на них кинусь. А противоположный пол разделился на два лагеря. Одни опасливо шушукались, другие подмигивали. Ожидая своей очереди.

Особенно старики. Гивельде в городе верили больше. За два минувших дня, от былой репутации, выстраиваемой два года, не осталось и следа.

Ну, и ладно. В город я, итак, не слишком часто хожу. А придумают нового козла отпущения – и про меня забудут.

Лес сегодня был тих, светел, и снабдил заготовками сильфиум-травы, которую я развесила под потолком сушиться. Руки даже до огорода добрались. Проредив грядки, провела день спокойно в трудах и заготовках. Такие моменты одиночества ощущает все чаще, что чем дольше одна, тем больше к этому привыкаю. И одной прожить можно. Не так-то скучно.

В очаге мирно потрескивали угольки. Берни спал в своем углу на подстилке из соломы, свернувшись калачиком. Его бело-рыжий бок мерно поднимался и опускался.

Везет же кому-то! Сопит в две дырочки.

А мне тут не до сна.

Я сидела за столом, уставившись на амулет «Лирeи», лежащий рядом с моим потертым гримуаром. От деревянного кругляша по-прежнему веяло холодом, и едва уловимая, зловещая пульсация темной энергии отдавалась неприятной вибрацией в моих пальцах, лежащих на столе.

Глаза слипались от усталости, мысли путались. Пыталась понять, как работает этот страшный артефакт. Расшифровать зловещие символы, вплетенные в мои руны, листала гримуар, но буквы расплывались перед глазами.

Не добившись результата, я потушила сальную свечу, окунув хижину в кромешную тьму, лишь изредка нарушаемую вспышками тлеющих углей очага. Легла на кровать, укрывшись шерстяным одеялом, и надеясь, что сон принесет спокойствие хоть на несколько часов. Но вместо пушистых облачков и единорогов мне богини выдали кошмар.

***

Солнце било в глаза, заливая все вокруг золотым сиянием, таким ярким, что хотелось прищуриться.

Я сидела на прохладной каменной скамье в тенистой беседке, увитой буйным диким виноградом. Тяжелые гроздья еще зеленых ягод свисали над головой. Листья отбрасывали ажурные, дрожащие тени на плиты пола. Воздух был полон аромата распустившихся роз, окружавших беседку и горьковатой лаванды, посаженной стройными рядами вдоль дорожек.

Я знала это место. Когда-то оно было мне домом.

Роостар. Это его владения.

Ему было около сорока пяти, но время, казалось, обтекало его стороной. Колдун был могуч, как вековой дуб, переживший тысячи бурь, с осанкой повелителя, не нуждающегося в короне или скипетре.

Серебряные волосы, длинные и густые, как грива льва. Высокий, властный лоб и резкие, словно высеченные из гранита черты лица. Орлиный нос с горбинкой, четко очерченные скулы, твердый, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой.

Но самым притягательным были его глаза. Светло серые, пронзительные, всевидящие. Они могли быть теплыми, как печь в стужу, или холодными, как ледяные копья, пронзающие душу насквозь.

Сейчас они были сосредоточены на деревянной заготовке амулета в его руках. Руки эти, покрытые тонкой паутиной старых шрамов, двигались с удивительной точностью и невероятной грацией.

– Руны, Тея, – голос, низкий, бархатистый, как дым от редких восточных благовоний, гипнотизировал. Он заполнял беседку, не оставляя места другим звукам – ни пению птиц, ни жужжанию пчел. – Это не просто знаки. Это ключи. К силе, что течет в жилах самого мира. И сила эта, – он сделал паузу, и серые глаза сверкнули, как сталь на солнце, – безгранична. Подвластна лишь воле и знанию.

Мужчина взял тонкий стальной резец с рукоятью из черного дерева. На светлой поверхности дерева зазмеилась первая линия. Руна Защиты. Основа всего.

– Но ключ, дитя мое, – продолжил колдун, не отрывая взгляда от работы, – можно повернуть по-разному. Одна и та же руна… – он сделал легкий, изящный завиток, ответвление от основной линии, не нарушающее ее целостность, но придающее ей новый оттенок, – …может зазвучать иначе. Стать громче, решительнее. Или… изменить его тембр. Придать ему иную окраску, иное назначение.

Мой учитель перевел резец, начал выводить рядом другую руну – Огня. Но не полностью, а лишь ее суть, ее ядро, сплетая с линией Защиты так мастерски, что они становились единым, неразрывным целым символом.

Энергия в беседке мгновенно сгустилась, загудела. Дерево под мужскими пальцами словно ожило, засветилось изнутри теплым, золотистым светом, пульсирующим в такт его дыханию.

– Видишь? – Роостар поднял почти готовый амулет, повертел его в лучах солнца. Свет играл на резьбе, усиливая внутреннее сияние, делая линии живыми. – Защита стала активной. Она не просто щит, отражающий удар. Она может оттолкнуть. Ожечь того, кто несет зло в сердце. Сама нанести удар. Сила рун податлива, Тея. Как влажная глина в руках гончара. Важно знать, как ее лепить.

Колдун взял крошечный мешочек из темно-синей замши, развязал его с той же ритуальной тщательностью и высыпал на ладонь щепотку истертого в мельчайшую пыль синего кристалла. Блестки искрились, как звездная пыль, холодным, неземным светом.

– Что добавить. И когда. – Он аккуратно, кончиком безымянного пальца, втер сверкающую пыль в свежую, еще пахнущую деревом резьбу. Золотое сияние амулета вспыхнуло ослепительно, окрасившись на мгновение в пронзительную, ледяную синеву, потом цвета смешались, улеглись, и от изделия повеяло магией.

Я смотрела, завороженная, восемнадцатилетняя, наивная дурочка, жаждущая знаний и силы. Весь этот огромный и невероятно манящий мир магии лежал у ног Роостара, а он казался непогрешимым повелителем этих тайн, богом, снизошедшим до ученицы. Я ловила каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Жаждала обладать хотя бы толикой его могущества и мудрости. Хотела быть достойной ученицей. Хотела, чтобы учитель гордился.

Мужчина положил теплый, пульсирующий легким светом амулет передо мной на холодный камень скамьи.

– Попробуй. Дополни руну Воды здесь, – он ткнул пальцем в свободный участок дерева рядом с Защитой, туда, где энергия струилась, ожидая формы. – Дай ей силу… течения. Не застоявшегося пруда, а живой, бурной реки. Чтобы защита была гибкой, обтекающей удар, но неумолимой, сокрушающей любую преграду на пути.

Я взяла резец. Его рукоять была теплой от мужской ладони. Моя собственная рука дрожала от волнения и благоговейного страха. Сосредоточилась, вспоминая движения. Вдохнула, пытаясь почувствовать поток энергии в дереве, его структуру. Начала вести линию от руны Защиты, пытаясь повторить.

Вдруг Роостар повернул голову. Не к юной ученице, склонившейся над амулетом в этом солнечном сне, а ко мне – нынешней, взрослой, сидящей в темноте хижины и наблюдающей эту сцену как посторонняя. Грозовые глаза устремились прямо на меня, пронзая пелену времени и пространства.

В нем не было ни тепла наставника, ни привычной строгости. Только холодная, всепоглощающая власть и…

Он видел меня. Видел сейчас. Видел хижину, темный амулет на столе, страх в моих глазах.

– Ты вернешься, Тея, – произнес колдун. Голос звучал гулко, неумолимо, прямо у меня в голове, заполняя все пространство сознания, вытесняя все мысли. – Ты сама вернешься ко мне. – губы наставника растянулись в подобие улыбки, лишенной всякой теплоты, – Вернешься к своему истинному предназначению. Ко мне.

***

– Нет!

Я вскрикнула, вырвавшись из сна с такой силой, что буквально слетела с кровати и ударилась плечом и бедром о холодный, деревянный пол. Боль пронзила тело, острая и жгучая, но была ничто по сравнению с ледяным, парализующим ужасом, сковавшим душу и разум.

Сердце колотилось, как бешеное в груди, пот ручьями стекал по вискам и шее, холодный и липкий. В глазах стоял образ глаз Роостара – серых, бездонных, всезнающих. И его слова: «Ты вернешься».

– Бе-э-э-э-э? – испуганное, хриплое блеянье раздалось из угла. Берни вскочил на ноги, его желтые, умные глаза в темноте светились двумя испуганными фонариками. Он метнулся ко мне, ткнулся мокрым, теплым носом в руку, фыркая от беспокойства, будто спрашивая: «Что? Что случилось?».

– Прости, Берни, – прошептала я хрипло, обхватив его рогатую голову, чувствуя под пальцами жесткую шерсть и тепло живого, простого, преданного существа. – Просто… страшный сон. Очень страшный сон. – Голос сорвался на шепот.

Он фыркнул, брызгая слюной, и лизнул мне щеку грубым, шершавым языком. Его простое животное присутствие, его немой вопрос и безусловное доверие немного успокоили бурю внутри, отогнали страх. Но слова Роостара висели в хижине, как ядовитый туман, отравляя воздух.

«Ты вернешься».

Как он мог знать, где я? Как он мог видеть меня сейчас?

Было ли это лишь игрой моего переутомленного, напуганного разума?

Или нить, что когда-то связывала учителя и ученицу, разорванная годами ненависти, страха и бегства, все же существовала? Он мог бы проникать в мои сны? В мое сознание?

Мысль об этом была страшнее любого лесного чудовища.

Я поднялась с пола, потирая ушибленное плечо, ощущая каждый удар сердца, отдающийся болью в висках. Зажгла свечу дрожащими руками. Пламя заколебалось, замигало, отбрасывая гигантские, пляшущие, зловещие тени на стены, уставленные пучками сушеных трав. Их силуэты сейчас казались изогнутыми когтями зверей, зловещими тенями, наблюдающими за мной.

Спать больше не хотелось. Первоначальный страх постепенно сменялся лихорадочной, почти яростной решимостью, подпитываемой гневом. Сон пришел не просто так. Он не был случайным кошмаром. Он был подсказкой.

Роостар говорил о добавлении компонентов, об изменении рун. Об их податливости.

«Ключ можно повернуть по-разному». «Что добавить и когда».

Использованы мои руны, но извращенные, дополненные чем-то чужим, злым. Слова учителя были ключом к разгадке прямо в моих руках.

Схватила со стола холодный деревянный кружок амулета Лирeи. При свете колеблющегося пламени свечи я вглядывалась в резьбу, но не человеческим зрением, а глазами ведьмы, видящей потоки силы, чувствующей искажения, читающей скрытые послания в линиях.

Отбросив остатки страха, сжав волю в кулак, я смотрела по-настоящему. Не на форму, а на суть. Вглядывалась в каждую линию, каждый завиток, ощущала пальцами неровности резьбы, искала скрытый смысл, зашифрованное послание.

И увидела. Как будто пелена спала с глаз. Руны Птицы были основой, скелетом. Знакомые очертания, символ защиты, свободы. Но вплетенные в них дополнения, те самые «колючки» и «завитки»… Это были не просто декоративные линии. Это были символы. Стилизованные, извращенные, но абсолютно узнаваемые для того, кто знает язык звериной магии.

На краю амулета, там, где резьба была особенно мелкой и хаотичной, угадывался оскал волка. Рядом, переплетаясь с перьями птицы, будто прорастая из них, – ветвистые, мощные рога оленя. Чуть ниже, у самого края амулета, почти сливаясь с ободком – чешуя рыбы, переходящая в острый, костяной плавник. И наверху, почти сливаясь с руной неба, венчая композицию – коготь хищной птицы и стилизованное, острое перо крыла орла.

Волк. Олень. Рыба. Орел. Каждое животное – не просто изображение. Каждое было ключом. К части будущего чудовища. Амулет не просто готовил жертву к превращению. Он диктовал его форму . Гибрид ужаса, собранный по чьему-то зловещему, бесчеловечному замыслу из кусочков разных существ. Здесь была не одна сущность, а сплав.

Меня затрясло от осознания чудовищного кощунства. Это было не просто черное колдовство. Это была инженерия ужаса, игра в божество, создание живых кошмаров по лекалам из плоти и души человека.

И использовались для этого мои руны! Руны, которым он меня научил Роостар.

Я схватила гримуар, с яростью листая страницы. Искала любые упоминания о подобных комбинациях, о символах зверей, вплетенных в защитные руны.

Ничего!

Роостар говорил во сне: «Сила рун податлива. Важно знать, что добавить».

Значит, кто-то знал. Кто-то научился этой страшной алхимии символов.

Сам Роостар? Его новый ученик? Более способный к темным путям, чем я?

Та самая Лирeя? Она лишь кукла, пешка, красивая приманка в чьих-то руках?

Или это была ее работа?

Я в ярости швырнула гримуар на пол. Он с глухим стуком упал, раскрывшись на странице с изображением руны защиты – чистой, сильной, такой, какой я ее знала. Берни испуганно отпрыгнул в сторону, глупо, растерянно блея. Мне было не до него.

Мысль билась, как птица в клетке: Найти. Найти того, кто делает эти амулеты. Найти и обезопасить тех, кто их носит, обманутый сладкими речами «Лирeи». Пока не поздно. Элиас был спасен мной. Но сколько еще таких «счастливцев» бродит по лесам и по улицам Эдернии с бомбой замедленного действия на шее?

Сколько уже пропало без вести, как Ларс? Сколько превратилось в монстров, как Карел? А ведь наверное были и те, кого не спасли.

Я подошла к окну, с силой распахнула ставни. Предрассветный ветерок, холодный и влажный, с запахом сырой земли и хвои, ударил в лицо, заставляя вздрогнуть. На востоке занималась бледная, холодная полоска зари, окрашивая край неба.

Начинался новый день, а значит, у меня был шанс защитить жителей Эдернии.