Текст книги "Ведьма и столичный инквизитор (СИ)"

Автор книги: Анна Кайзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Теяна посмотрела на меня, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на удивление, а потом – тень ответной усмешки. Беззлобной. Почти… товарищеской?

– Но это, – я сделал серьезное лицо, глядя ей в глаза, – не оправдывает попыток убийства. Даже такого… неэстетичного объекта. Под слоями бесконечного жира, ты удивишься, скрыты и душа и сердце и все, что тебя саму тревожит. Он живой. Это даже не лошадь, которую употребить можно в поездку и все равно очень жестоко добить. Жестокость подобного уровня не должна случаться. Яд – оружие подлое. И часто бьет по тому, кто его применяет. Как по руке той девочки. – повернулся к коню. – Будь осторожна, травница. Покрывая таких, ты играешь с огнем.

Я вскочил в седло. Тея стояла, глядя мне вслед, ее лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала буря – гнев, возмущение и что-то еще… что-то, что заставляло мое сердце биться чуть чаще. Эта девчонка была как дикий лесной пожар – непредсказуемая, опасная и завораживающая.

Мне хотелось увидеть не только гнев, возмущение, но и крохотную толику понимания. Нельзя протягивать руку помощи одним людям и смотреть сквозь пальцы на покушение против человеческой жизни других. Хочется знать, думает ли Теяна так же. Смог ли я ее убедить? Но она все равно не признается, что была не права.

И черт возьми, почему каждый раз, сталкиваясь с травницей, я чувствую себя не всесильным инквизитором, а участником какого-то абсурдного представления?

Глава 13

Теяна

Воздух в доме Эльды всегда был другим. Не пропитанный влажной сыростью леса и острыми ароматами моих трав, а теплый, сладковатый от воска свечей. Это был дом, дышавший уютом и семейной жизнью, но сейчас, увы, все в нем сотрясалось от рыданий моей подруги. Я заглянула к ней, надеясь спрятаться от очередного дождя, что обрушило капризное лето на Эдернию. А также на чашку душистого чая и легкую болтовню, чтобы отогнать тревожные мысли о пропавшем Ларсе и темном амулете. Вместо этого меня встретили сдавленные всхлипы, доносившиеся из ее комнаты.

Дом, небогатый, но крепкий и ухоженный, казался гнездышком. Каменный низ хранил прохладу, деревянный верх, щедро увитый хмелем, грелся на солнце. В сенях пахло сладковатой вязью сушеных яблочных долек, развешанных под потолком. Я толкнула скрипучую дверь, и волна тепла и знакомых запахов обняла меня. Главная комната купалась в золотистом свете, пробивавшемся сквозь занавески с синими вышитыми васильками.

Повсюду царило рукоделие матери Эльды: подушки на широкой лавке у массивной печи пестрели цветочными узорами. На полках, между парой дорогих фарфоровых чашек – семейной реликвии – теснились глиняные свистульки и деревянные игрушки.

У самого теплого места у печи, на потертом, но чистом половике, игрался Торн, младший брат Эльды. Мальчуган лет шести, с лицом, еще не до конца оправившимся от прошлогодней лихорадки (той самой, что лекари в отличие от меня сочли безнадежной). Его большие, синие, как у сестры, глаза то и дело тревожно скользили по кровати, где подруга лежала, уткнувшись лицом в вышитую подушку.

– Т-Тея! Ты пришла! – Торн вскочил так резко, что его башня из кубиков пошатнулась, но выстояла. Он бросился ко мне, маленькая теплая ладошка вцепилась в мою юбку. – Эльда плачет. Очень громко, – прошептал он, задирая кудрявую головку. В детских глазах стоял немой вопрос и искреннее беспомощное сочувствие.

Потом, внезапно набравшись храбрости, мальчишка выпрямился, надув щеки:

– Но я совсем не понимаю почему. Никто ее не обижал. – Он ткнул пухлым пальцем в сторону сестры, его лицо было серьезным, как у маленького рыцаря, давшего обет.

– Здравствуй, великий строитель, – сказала я тихо, поглаживая его вихры. – Пока иди, дострой свою могучую башню до небес. А я попробую выяснить, какая муха укусила твою сестрицу. Узнаю, что у нее случилось.

Обыкновенная картина. Честно говоря, муха обычно оказывалась разочаровавшим кавалером. Учитывая скоропалительность решений и дурной вкус подруги я была практически уверена, что иду в очередной раз слушать все те же слезы по разбитой любви. «Возможно самой последней в ее жизни».

Мальчик кивнул с важным видом и побежал обратно к своим кубикам, старательно подбирая рассыпавшиеся и бросая на Эльду озадаченные взгляды.

Я глубоко вздохнула, ощущая тяжесть предстоящего утешения – словно мне предстояло вытащить занозу у дикого ежа – и направилась к кровати, готовясь к буре.

Эльда лежала на боку, отвернувшись к стене, будто стена могла ей что-то посоветовать. Ее обычно сияющая золотая коса растрепалась так, будто через нее пронеслось стадо разъяренных коз, голубая лента съехала набок и бессильно свисала, как флаг побежденной армии. Плечи под домашним платьем мелко и часто вздрагивали, напоминая крылья пойманной птички. Всхлипы были не просто громкими – они были душераздирающими, с подвыванием на высокой ноте, будто раненый зверек забился в угол, не мог найти выхода и решил спеть об этом оперную арию.

– Эльда? – осторожно позвала я, присаживаясь на край широкой кровати. – Дорогая, что случилось?

Я легонько коснулась ее плеча. Подруга резко повернулась, села, упираясь руками в тюфяк. Лицо ее было красным, опухшим от слез, нос сиял, как переспелая слива. Глаза, обычно ясные и сияющие, как летнее небо после дождя, были мутными, заплывшими от горя. Слезы текли по щекам непрерывными ручейками, оставляя блестящие дорожки на коже.

– В-в-все! – выдохнула она, и новый спазм рыданий согнул ее пополам. – К-катастрофа! К-конец света настал, Тея! П-полная! Б-безнадега!

Я молча протянула ей чистый платок, валявшийся на резном деревянном комоде. Девушка схватила его, высморкалась так отчаянно и громко, что звук эхом отозвался в печке.

– Тихо, тихо, ураган, – сказала я, поглаживая ее по горячей, напряженной спине сквозь тонкую ткань платья. – Дыши. Глубоко. Вдох… Выдох… И расскажи мне все. По порядку. Что случилось?

Она всхлипнула еще несколько раз, пытаясь заглотнуть воздух, вытерла глаза платком, оставив на нем мокрые пятна.

– Н-ну… с этим… с этим инквизитором, – начала Эльда, голос все еще дрожал, но в нем пробивалась знакомая интонация опытной рассказчицы, пусть и искаженная горем.

– Ты ж знаешь, я решила! Шанс же. Из столицы. Важный. Должно же повезти! – Она вскинула руки в отчаянном жесте, словно пытаясь поймать ускользающую мечту. – Я все продумала! Узнала, где он, этот красавчик, бывает… ну, в Жандармерии. Там инквизиция расположена.

Подруга сделала паузу, и на ее заплаканном лице мелькнула тень былой решимости, быстро сменившаяся новым приступом стыда.

– И стала караулить. После обеда. И когда служба кончается. У самых дверей Жандармерии. – Она сжала платок в кулак, костяшки побелели. – Три дня подряд, Тея! Три! В лучших платьях. С самой аккуратной прической. С корзинкой пирожков. Мама напекла… я же сама не умею. Думала, подарю, заговорю, познакомлюсь, – Девушка зажмурилась, будто от удара. – А он! Он даже ни разу мне не попался! Живет он там что ли?! На своей работе. Три дня потеряла, – Эльда уткнулась лицом в платок, ее плечи снова затряслись.

Внутри меня что-то сжалось. Жалость – да, огромная, теплая волна. Моя яркая, жизнерадостная подруга была растоптана. Но вместе с ней поднялось и другое – тонкая, острая тень раздражения. Вся эта буря из-за мужского внимания? Опять? Из-за того, что ее «не заметил» какой-то важный столичный инквизитор? Когда в двух шагах, в Эдернии, творятся какие-то непонятные, темные дела? Совсем не разумно. Но сейчас Эльде нужна была не моя рациональность или тревога за ее безопасность, а просто подруга, плечо, чтобы выплакаться.

– Эльда, милая, – начала я осторожно, продолжая гладить ее по спине, ощущая под ладонью дрожь. – Может, он просто… очень занят? Дела государственные, расследования… Ты же сама говорила, важный. Не до знакомств ему сейчас.

– Занят! – фыркнула она сквозь слезы, но всхлипы стали чуть реже, сменившись обиженным сопением. Девушка вытерла нос. – Да все они заняты, когда им неинтересно! У них всегда дела, когда видят девушку попроще. А увидели бы принцессу – сразу бы время нашлось.

– Ладно, с этим столичным не вышло, – сказала я, стараясь звучать ободряюще. – Но у тебя же были другие. Миколаж-булочник и Грер-охотник. Вот о них расскажи. Как они? Ухаживают?

Это было роковой ошибкой. Эльда завыла так, что, казалось, васильки на занавесках съежились от жалости.

– О-о-о-о! Они! Эти тупые, бесчувственные, лупоглазые бараны! – Она вскочила с кровати, как ужаленная гигантской осой, и начала мерить шагами комнату, размахивая скомканным платком, словно это был флаг.

– Сначала все было чудесно! Просто сказка! И Миколаж, и Грер – оба носили подарки. Я думала. – Эльда остановилась, лицо ее исказилось горькой усмешкой, – Пусть одновременно. Мне же приятно. Я как принцесса!

Подруга вытерла новый поток слез тыльной стороной ладони.

– А потом они встретились! У фонтана на площади! Вчера! Я шла с Грером, а тут как раз Миколаж идет с булочками И началось! – Эльда замерла, в ее глазах горел огонь пережитого унижения. – «Ты что, к моей девушке пристаешь?» – как рявкнет Миколаж Весь красный стал. А Грер, тот и глазом не моргнул: «Твоя? Да она мне сама улыбалась слаще меда, когда я шкурку лисью приносил!». А Миколаж ему, визгливо так: «Пахнешь, как медвежья берлога после спячки, а туда же, красавчик полевой!» – Эльда передразнила его визгливый от злости голос.

– А Грер фыркнул, как медведь: «А ты на себя смотрел? Пугало огородное после ливня! Ишь, раздулся от булочек своих!» – Она передразнила хриплый бас охотника. – Я стояла и думала, ну, сейчас! Сейчас подерутся! Из-за меня. Как в романах! И я их остановлю. Своим царственным словом. И все вокруг мне позавидуют и поймут какая я бесценная.

Эльда замолчала, лицо ее стало вдруг очень усталым.

– А они… – голос ее сорвался на шепот, полный леденящего стыда, – они посмотрели друг на друга, потом на меня. Миколаж плюнул на землю: «Двух сразу водит за нос!» А Грер фыркнул: «Баба не стоит синяков. Пошли, пропустим по кружке эля». И ушли! Вместе! Болтали о чем-то. Оставили меня одну! На виду у всего города.

Подруга снова рухнула на кровать, забилась лицом в подушку, ее тело сотрясали беззвучные теперь рыдания, страшнее прежних.

– Все видели, все слышали. Теперь все знают. А у меня больше никого нет! Ни столичного принца, ни булочника, ни охотника. Я окончательная неудачница. В двадцать лет! Позор! Конец! Больше никогда не полюблю! – простонала она из подушки.

Эту последнюю фразу я слышала слишком часто. Первые раз семь она тревожила и трогала. Но теперь оставалось только тяжело вздыхать.

Рыдания подруги, глухие, отчаянные, заполнили комнату. Я сидела рядом, обняв ее за плечи, чувствуя, как мелкая дрожь проходит по телу подруги.

Во мне боролись волны жалости – сильной, почти материнской – к этой сломленной девушке, и… легкое раздражение.

Вся эта буря из-за мужского внимания? Из-за того, что ее не оценили по достоинству? Когда в двух шагах, в лесу, возможно, умирал сын кузнеца, а по окрестностям прячется неизвестная ведьма, превращающая людей в чудовищ.

Сжала зубы, прогнав недобрую мысль. Сейчас она была просто моей подругой, которой больно.

Я притянула Эльду ближе, позволила уткнуться мокрым лицом мне в плечо. Ее слезы пропитывали ткань моего платья.

– Ты не неудачница, – прошептала я в растрепанные волосы. – Ты умница, красавица. Они просто… Недостойные даже мизинца твоего.

Девушка недоверчиво посмотрела на меня, вытирая слезы.

– Твой настоящий принц обязательно найдется. Тот, кто увидит и тебя, и твое сердце. А теперь …давай-ка ты умоешься холодной водой – а то с такой красной от слез мордочкой тебя даже брат боится.

Глава 14

Эшфорд

Вечер дышал влажным, тяжелым зноем, словно разогретое масло. Карта окрестностей Эдернии, раскинутая на столе под свинцовыми пресс-папье, напоминала поле боя. Вся испещренная красными крестиками. Каждый крест – оборванная жизнь, или пропавший житель.

Три крестьянина из ближайших деревень, две ткачихи из городской мастерской, дочка старого пекаря из булочной. И Ларс, сын кузнеца Торвальда. Семь пропавших. Семь пустот в ткани обыденности, семь дорогих кому-то людей.

Я сидел напротив Брандта, ощущая, как влажный жар кабинета давит на виски. Седая щетина на челюсти командора казалась высеченной из гранита. Но в глазах, глубоко запавших под нависшими бровями, читалась та же гнетущая усталость, что и у меня.

Мы оба знали цену таким спискам – не чернила на пергаменте, а слезы, страх и невысказанные упреки в глазах родственников пропавших.

– Мирну, дочку пекаря, нашли, – голос Брандта был глухим. Он отодвинул отчет, написанный аккуратным почерком писаря. – Вчера. В старом парке.

– Живой? – спросил я, уже зная ответ по тону, по тому, как тяжело легли эти слова на спертый воздух.

– Мертвой. – Он провел толстым пальцем по бумаге, будто стирая невидимую грязь. – И с отрезанными ушами. Перерезана шея и отрезаны уши.

Холодная волна, острая как лезвие, прокатилась по спине. Не просто убийство. Глумление. Ритуал? Послание?

– Уши? – спросил я. – Зачем? Колдовской компонент? Или просто жестокость? Бессмысленная жестокость?

– Вот в чем вопрос, Блэкторн, – Брандт откинулся на спинку кресла. – Ведьме, если это она, уши – не нужны. В их ритуалах не требуются части тел. Обычно они просто убивают своих жертв. Их ненасытная сущность заставляет их сеять хаос и убивать. Это больше похоже на работу не колдуна.

Начальник посмотрел на меня тяжелым, испытующим взглядом, ища подтверждения или опровержения.

– И?

– Это работа человека. Очень жестокого человека. И что печально, это не первый труп, найденный в этом парке без ушей. Но это не наше дело. В связи с отсутствием колдовской составляющей дело передано жандармам.

– А остальные? – спросил я, переводя разговор. – Ткачихи? Крестьяне? Ларс?

– Ничего точного. Как в воду канули. Жандармы прочесали окрестности, обыскали лес вдоль тропы, по которой местные ходят в соседнюю деревню. Ни следов, ни вещей. —

– Везде смотрели?

Брандт постучал пальцем по отметке мельницы на карте, оставив жирный отпечаток.

– Обошли внимаем разве что старую мельницу на Черном ручье. Место гиблое, Блэкторн. Легенды... да и просто вид. Рухнет еще на голову. Следы к ней не вели, говорят. Но точно не известно. Жандармы побоялись соваться глубоко в лес.

Старая мельница. Заброшенное, удаленное, окутанное мрачными сказаниями место. Идеальный склеп для тайн. Или лаборатория для чудовищ.

– Легенды? – переспросил я.

– Мельник столетие назад с ума сошел, жену с детьми прикончил, да и сам в колесо бросился. С тех пор, мол, призраки воют. Бредни, но народ обходит десятой дорогой. Тропа туда давно нехоженая. – Брандт махнул рукой, отмахиваясь от суеверий. – И зачем туда Ларсу? Или этим пропавшим?

– Возможно, не по своей воле, – заметил я, и слова эти повисли в воздухе, обрастая мрачными смыслами. – Или не сознательно. Надо проверить. Чем скорее, тем лучше.

Командор нахмурился, его брови срослись в одну сплошную грозовую тучу, готовую извергнуть гром.

– Сейчас? Поздно уже. Пока дойдете, придется затемно возвращаться. Лес ночью – не прогулка при луне, Блэкторн. Да и ты выглядишь... – Его взгляд скользнул по моему лицу, по синеватым впадинам под глазами, оставленными бессонницей. – …как призрак, только что вылезший из могилы. Возьми людей утром. С солнцем.

– Я не боюсь темноты, Командор. А встречу ведьму дам ей огоньку. – парировал, вставая.

Адреналин уже гнал кровь по жилам. Гнал прочь свинцовую усталость, заменяя ее холодной, острой целью.

Не охота было ждать утра. Это у нас времени полно, а кого-нибудь прямо сейчас режут.

– Если там кто-то есть или что-то... Если Ларс там и жив, каждый час на счету. Дайте Роланда и Гарольда.

Брандт вздохнул, долго и тяжело, потер переносицу, словно пытаясь стереть накопившуюся усталость.

– А они домой хотят, – произнес Виктор.

– Да мало ли что они хотят?

Наконец он кивнул, словно соглашаясь на что-то неизбежное.

– Ладно. Бери. Роланд – мужик надежный, бывалый. Гарольд – молод, но глазаст, как сыч. И... – Командор запнулся, его взгляд внезапно стал жестким, пронзительным. – Пока мы тут гадаем и лезем в дебри, есть одна ниточка. Простая. Слишком простая, чтобы ее игнорировать.

– Травница. Рыжая. Живет на самой опушке. – Брандт произнес это отрывисто, рублеными фразами, как приговор. – Теяна. Удобнее всех. Лес знает, травы собирает – идеальный камуфляж для ведьмы. Идеальная «Лирeя». Обычно самый простой ответ и есть верный.

Виктор хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пресс-папье.

– Давай ее возьмем. Сдадим дознавателям. Они профессионалы, Блэкторн. Расколют как орех за ночь. Если виновата – признается. Если нет, отпустим. Зато проверим. Вдруг и люди перестанут пропадать.

Гнев, острый и праведный, вспыхнул во мне, как факел в темноте. Не только за Тею – хотя мысль о ее испуганном лице в застенках, о грубых руках дознавателей, о том, как сломают ее гордый дух, вызывала во мне что-то очень близкое к слепой ярости. Но и за сам принцип. За ту тонкую грань, что отделяла Орден от палачей.

– Арестовать? – мой голос прозвучал жестче стали. – На каком основании, Командор? За цвет волос? За то, что живет у леса и сушит ромашку? Вы слышите себя?

Брандт недовольно скривился.

Я сделал шаг к столу, оперся руками о столешницу, глядя ему прямо в глаза.

– Это же безумие! Если мы начнем хватать людей без доказательств, только по подозрению и суеверию, какой скандал поднимется? Из столицы примчится не проверяющий – целая комиссия с инквизиторскими полномочиями. И первым делом спросит: на каком основании, Командор Брандт, вы арестовали мирную травницу? Где улики? Где свидетели? Где хоть тень доказательств?

Я видел, как под моими словами его уверенность, эта каменная маска командора, дала глубокую трещину, обнажив страх.

– Вас быстренько отправят в отставку, если не хуже. А подлинный виновник будет смеяться нам в след. И люди продолжат пропадать. Мы должны ловить преступника, Командор, а не создавать видимость деятельности, хватая первых попавшихся! Без доказательств – это не расследование. Это произвол. И конец всему, чему мы служим.

Мы стояли друг напротив друга, разделенные дубовым столом и пропастью подходов. Воздух накалился до предела, стал густым и колючим. Брандт побагровел, его кулаки сжались, костяшки побелели.

– Люди гибнут, Блэкторн! – прорычал он, срываясь. —Ты предлагаешь ждать, пока эта... эта Лирея еще десяток таких амулетов раскидает?! Пока город не взбунтуется?!

– Я предлагаю идти по следу, а не по цвету волос! – парировал я, не отступая ни на шаг, чувствуя, как от злости звенит в ушах. – Мельница – след. След Ларса, возможно, ведет туда. Проверим мельницу – найдем ответы или новые вопросы. Но арест травницы без единой улики – это не шаг вперед. Это прыжок в пропасть для всех нас. Для Ордена. Для города. И для вас лично. Подумайте.

Молчание повисло тяжелым свинцовым покрывалом. Брандт тяжело дышал, его взгляд метался от карты, усеянной пометками, к моему лицу и обратно. Видимо, мысль о столичной комиссии, о позорной отставке подействовала сильнее праведного гнева и страха перед горожанами. Наконец он резко, почти яростно махнул рукой, отворачиваясь к запыленному окну.

– Ладно! Иди на свою проклятую мельницу! Но если ничего не найдешь...

Он не договорил, но невысказанная угроза – «Тогда будет по-моему» – висела в спертом воздухе, тяжелая и недобрая.

– Бери Роланда и Гарольда. И береги себя.

Глава 15

Эшфорд

Лес встретил нас стеной черного бархата, прошитого серебряными нитями лунного света, пробивавшегося сквозь спутанный полог ветвей. Воздух, густой и влажный, обволакивал, как теплая, но удушающая пелена, не неся в себе уюта, а лишь скрытую, невидимую угрозу.

Хотел бы я сказать, что Роланд, коренастый бородач, шел впереди беззвучно, как призрак, ловил в ночном воздухе невидимые нам знаки. Но на деле этот болван даже при том, что три факела освещали нам дорогу, четыре раза сделал круг. И только когда понял, что деревья стали шибко знакомы и намекнул, что может быть он плохо помнит, где эта мельница, только тогда наш путеводитель признался, что был в последний раз в этой области мертвецки пьяным.

Гарольд, молодой и подтянутый, держался сзади. Полдороги вздыхал – танцы пропустит. Я чувствовал их настороженность, их невысказанное неодобрение этой ночной вылазки – слишком поспешной, слишком опасной.

Мы шли по едва угадываемой, заросшей папоротником тропе, и с каждым шагом звериный запах усиливался, приобретая отчетливые, отвратительные нотки разложения и свежей крови.

Даже у меня терпение стало подтачиваться. Возникла идея, может и правда стоило все отложить до рассвета. Потные, уставшие, голодные, мои спутники создавали больше шума своим нытьем, чем Бабка Руша появлением на улице.

И все же некоторого рода благословение снизошло на нашего поводыря. Он поскользнулся на грязи, растянулся у вспученных корней старого дерева, чертыхнулся и встал. Мы на него посветили факелами. Обнаружилась кровь.

Роланд забеспокоился, не будут ли над ним шутить, что аки девка в свои красные дни – на заду пятно.

– Значит, кровь не твоя. Соберись и будь мужчиной.

Не скажу, что эти волшебные слова на него подействовали. Но кровавый след на земле местами был вполне отчетлив. А возвращаться сюда никто не хотел. Вот почему мы продолжили путь.

Там где чудовище прошло стволы деревьев частично были лишены ветвей.

Оно здесь. Раненое. Или только что убившее.

Следы вели напрямик, через бурелом, прямо к мельнице. Она возникла из мрака внезапно – огромная, покосившаяся громада, похожая на скелет доисторического чудовища, застывшего в предсмертной агонии. Почерневшие от времени и влаги бревна, провалившаяся крыша, застывшее в вечном падении колесо над темной, застойной водой запруды, от которой несло тиной и гнилью.

И звук.

Не стон. Низкое, хриплое рычание, полное нечеловеческой боли и ярости, вырывающееся из черного зева дверного проема. Воздух здесь был пропитан смертью, безумием и тем самым звериным смрадом, что вел нас сюда.

Опытный боец перепрыгнул несколько кустов от первого же рыка. А молодой храбрился:

– Я Вас не оставлю, буду помогать.

Сделал десять шагов и упал в обморок от образа, мелькнувшего в окне. Я его немного потряс за плечи и прислонил к дереву.

Интересно Брандт сам-то их хоть когда-то брал? Или это я ему так не люб?

Я растворился в глубокой тени у самого входа. Внутри мельницы царил хаос лунных лучей, пробивавшихся сквозь щели в крыше, клубящейся пыли и роя мошкары, танцующей в световых столбах. И в центре этого хаоса – Оно.

Чудовище было живым кошмаром, сплетенным из несовместимых частей. Ростом с высокого мужчину, оно стояло на двух ногах, но ноги эти были кривыми, мощными, как у медведя, заканчивающимися огромными лапами с крючковатыми когтями, глубоко впившимися в гнилые доски пола. Туловище, покрытое свалявшейся шерстью грязно-бурого цвета, дышало звериной силой, но было несуразно широким, почти бочкообразным.

Голова массивная, как у разъяренного кабана, с вытянутой мордой и торчащими из пасти желтыми, загнутыми клыками, блестящими в лунном свете. Но над этой свиной мордой – низкий, покатый лоб, покрытый грубой, серой, словно броня, кожей, как у носорога.

И глаза... В свиных, глубоко посаженных глазницах горели глаза.

Человеческие глаза! Темные, карие, полные невыносимой муки, безумного страха и всепоглощающей ярости. В них читалась агония запертого, разрываемого изнутри человека.

На мощной, короткой шее, под спутанной гривой шерсти, тускло мерцал источник этого кошмара – деревянный амулет на грубой кожаной петле, впивающийся в воспаленную кожу.

Очередной заколдованный.

Монстр метался в ограниченном пространстве, круша остатки мебели, ревя от боли, швыряя обломки в стены с силой, от которой содрогались старые бревна. Его когти оставляли глубокие, свежие борозды на древесине. И тут мой взгляд, скользя по разгрому, зацепился за угол, заваленный гнилыми мешками и обломками.

Две фигуры. Женские. Застывшие в неестественных, скрюченных позах. Одна – в синей юбке, порванной и запачканной, теперь почти черной от запекшейся крови. Другая – в желтом платье, покрытом кровавыми пятнами. Бледные, восковые лица, искаженные предсмертным ужасом, застывшие в немом крике. Темные, почти черные в лунном свете пятна крови на полу, на мешках, на стене позади.

Пропавшие ткачихи?

Возможно. Сердце сжалось ледяными тисками.

Найдены.

Жестоко оборванные жизни.

Они просто заблудились? Срезали путь? Или их привел сюда кто-то?

Наткнулись на кошмар, ставший их концом.

Холодная, безжалостная ярость смешалась с острой, гнетущей жалостью во мне. Эти девушки жили, радовались, гуляли на местных праздниках, а теперь лежат здесь.

Чудовище снова завыло, протяжно и мучительно, схватившись за голову когтистыми лапами, словно пытаясь раздавить череп, вырвать безумие. Его спина, широкая и покрытая колючей шерстью, была повернута к входу.

Шанс. Единственный.

Я рванул вперед. Правая рука потянулась к амулету, к тому мерзкому источнику зла. Пальцы впились в холодный, пульсирующий ненавистным теплом кругляш.

Сорвать! Разорвать эту связь.

Чудовище взревело от чистой, безумной ярости. Оно рванулось, развернулось с невероятной, пугающей скоростью. Удар! Когтистая лапа, быстрая как молния, прошлась по моему левому плечу.

Боль! Белый, ослепляющий взрыв, выжигающий сознание. Ощущение, будто раскаленные ножи вспороли плоть. Теплая, липкая кровь брызнула, запах меди ударил в нос. Едва устоял, не выпуская амулет, но ослабел порядком.

Второй удар – в грудь – отшвырнул меня назад, как тряпичную куклу. Воздух вырвался со стоном. Хорошо хоть когтями не задел. Я катился по грязному, заваленному щепой полу, уворачиваясь от слепых, сокрушительных ударов, мир плыл в тумане боли, крови и адского рева.

Я все прекрасно видел. И амулет. И эти человеческие глаза в звериной маске – полные невыносимого ужаса и мольбы.

Он не хочет этого! Но не может остановиться. Точно кукла подвешенная на нить кукловода.

Двинул не на него, а в сторону, к ржавому механизму мельничного колеса, к гнилой балке. Удар ногой – по едва держащемуся штифту крепления цепи. Грохот. Лязг падающего металла. Облако пыли и щепы. Шкив и тяжелая балка рухнули между нами, как баррикада.

Чудовище отпрянуло, ревя, ослепленное пылью, оглушенное грохотом. Я бросился вперед, превозмогая адскую боль в руке и слабость. Точный, рассчитанный удар рукоятью ножа в основание черепа.

Тук!

Звериный рев оборвался. Чудовище рухнуло на пол, как подкошенное, сотрясая доски.

Тишина.

Звенящая, гулкая, прерываемая лишь моим хриплым, прерывистым дыханием и жужжанием мошкары. Боль в руке была адской, пульсирующей с каждым ударом сердца. Кровь текла ручьем, пропитывая рукав, капая на пол. Но работа не закончена.

Подойдя к распростертому телу, я опустился на колени, игнорируя протест мышц. Расстегнуть амулет одной, дрожащей правой рукой было пыткой.

Петля тугая. Пальцы скользили по крови. Наконец, с усилием, опасный амулет отделился от тела.

На моих глазах началось обратное превращение: шерсть уходила под кожу, как вода в песок, клыки втягивались, свиные черты лица расплывались, уступая место искаженным мукой чертам человеческого лица. Лица так похожего на кузнеца.

Ларс был жив. Дышал. Но какой ценой?

Когда он очнется и узнает, что его руки сделали…

Убийство, пусть и в состоянии заколдованном, не каждый сможет принять.

Рука ныла огнем. Пусть я и закрыл рану повязкой, а болеть от этого не переставало.

Опасный зачарованный амулет завернул в вощеный холст из сумки, сунул в привычно взятый с собой дубовый ларец.

Потом, собрав волю в кулак, взвалил бесчувственное тело Ларса на невредимое плечо. Каждый шаг к выходу был пыткой. Голова кружилась, левая рука висела плетью, горячая и тяжелая. Вынес парня на лунный свет.

– Роланд, скотина!

– Я какал. Это невозможно контролировать, – он виновато лупал глазами, но пахло так словно он правда там делал грязные дела.

– Я понял, что это невозможно регулировать в твои годы.

Губы Роланда обиженно вытянулись в линию. Глаза настороженно сузились.

– Давай тут без выступлений. Бери молодого. А я тут пока посижу, – сказал устало.

Голова кружилась. Пульс стучал в висках. Завалившись на траву я раскинул руки, даже не думая, как себя чувствует мой противник.

Почему-то в голову опять пришла Теяна.

Как так вышло, что мы с ней вдвоем справились лучше, чем с двумя здоровыми лбами, которых учили (должны были учить!) справляться с подобными ситуациями?

– Это… я сам могу идти! Я не падал в обморок. Я готовился к выпаду, – сказал Гарольд. – А ты убежал! – заметил он напарнику.

– Поел бы ты такой каши, что и я, сам бы убежал как миленький. Что ты мне прикажешь срать и драться? – возмущался Роланд.

Потом громче Роланд считавший, что мне их было не слышно добавил для меня лично:

– А пошли бы поутру. Я бы тебя прикрыл. И Гарольд, оказывается, у нас не падал в обморок. Просто кимарил. Так в отчете и напиши.

Все мы знали, что Рональд не будет писать в отчете об этом случае. Обосравшиеся как правило молчат.

Этих парней мне на ночь хватило.

– Трупы внутри. Две женщины. Сына кузнеца узнаете?

Рональд кивнул. Гарольд. пожал плечами.

– Отнесите парня в замок жандармерии. Надо вызвать лекаря. Он пока чудищем ходил осторожно себя не вел, да и я ему добавил. – приказал, переводя дух, опираясь здоровой рукой о косяк.

Мир качнулся, потемнело в глазах.

Роланд молча, без лишних слов, взял Ларса, легко перекинув через могучее плечо. Гарольд бросил быстрый, испуганный взгляд в черный провал двери, побледнел, сглотнув.

– И чтоб я больше вас никогда не видел.

Они кивнули, без лишних слов, унося Ларса в объятия ночного леса.

Я прислонился к холодной, шершавой стене мельницы, глядя на быстро расплывающееся темное пятно на повязке. Внутри мельницы лежали две невинно убитые девушки, чьи жизни оборвались в ужасе.

Когда сын кузнеца очнется и вспомнит, поймет, ему будет хуже, чем под любым пытками инквизиции.