Текст книги "Ведьма и столичный инквизитор (СИ)"

Автор книги: Анна Кайзер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 22

Эшфорд

Замок жандармерии встретил меня гулким эхом каменных стен и тяжелым воздухом, пропитанным пылью веков, потом стражников и холодным железом решеток. Воздух здесь всегда был спертым, словно впитывающим страх, отчаяние осужденных и решимость тех, кто вершил суд во имя добра. Или того, что они им считали.

Снова ее лицо перед глазами.

Теяна.

Имя эхом отозвалось где-то глубоко внутри, заставив сердце сжаться странным, непривычным спазмом. Я грубо отогнал образ, словно стряхивая паутину. Сейчас не время.

Сейчас нужна холодная голова инквизитора, а не смятение мужчины, едва не переступившего черту. Черту, отделяющую долг от... чего? Желания? Заблуждения?

Как далеко мы бы зашли, если бы ее вездесущая подружка не нарушила наше уединение?

Тогда я был ужасно зол на глупую блондинку, а сейчас, пожалуй, даже чувствовал благодарность.

Командор Брандт ждал меня в своем кабинете – мрачной каменной коробке с узкими бойницами вместо окон, заваленной кипами бумаг и пыльными картами. Он сидел за массивным дубовым столом, его фигура, некогда мощная, теперь казалась ссутулившейся под грузом лет и пережитого горя.

Лицо, изборожденное шрамами и морщинами, было непроницаемым. Но в его глазах, маленьких и пронзительных, как лед в глубоком колодце, горел знакомый огонь – огонь фанатичной убежденности, питаемый личной трагедией.

Я знал его историю, ходившую в узких кругах. Много лет назад молодую жену Виктора, красавицу Элинор, соблазнил и погубил проезжий колдун. Он превратил ее в свою игрушку, выкачал жизненные силы, оставив лишь иссохшую оболочку, умершую у Брандта на руках, не узнав супруга.

Не могу себе представить, что чувствовал командор в тот момент.

Он похоронил жену под старым дубом в своём имении за городом и с тех пор не подпускал к себе ни одну женщину.

Может старых хрыч и прав. Обычно все беду мужчин – от женщин.

Однако, без супруги жизнь командора окончательно сузилась исключительно до рабочих вопросов. Весь его мир, вся его ярость, вся жизнь свелась к одному – охоте на нечисть. Любой ценой. Любыми методами.

Колдуна того так и не поймали. И думаю, командор будет искать его до самой своей смерти.

Брандт был живым воплощением того, во что мог превратиться инквизитор, позволивший личной боли затмить разум.

– Блэкторн, – бросил он, не поднимая головы от какого-то донесения. Голос его был грубым, как скрип ржавых петель. – Садись. Есть новости.

Я опустился на жесткий стул напротив.

– Командор.

Он отложил перо, поднял на меня взгляд. В нем не было ни приветствия, ни тепла. Только деловитость и та самая ледяная ярость, приправленная тенью мрачного удовлетворения.

– Деревушка Шаври. Три лиги отсюда. Местный староста, не дурак, заподозрил неладное. Женщина одна, Марта, знахарка. Лечила травами. Ничего особенного, но... посетившие ее люди стали пропадать. Молодые парни. По одному. Без следов.

Его «ничего особенного» прозвучало как приговор. Для Брандта любое знахарство было лишь ширмой для тьмы.

– И? – спросил я, стараясь сохранять нейтральность, глотая комок возмущения.

– И сегодня на рассвете нашли. В ее хижине. При обыске.

Он протянул мне через стол маленький предмет, завернутый в черный бархат. Я развернул ткань. Дыхание перехватило.

На ладони лежал деревянный амулет. Круглый. Гладко отполированный. С резьбой – знакомой, зловещей. Переплетение линий. Почти точная копия того, что был на Ларсе.

– Богини! – вырвалось у меня.

Сердце забилось чаще, смесь надежды и тревоги сжала горло. Зацепка! Наконец-то!

– Точно такой же, как тот, что ты принес с мельницы, да? – Брандт не спрашивал, он констатировал. Его глаза сверлили меня, ища малейшую тень сомнения.

– Да, командор. Очень похож. Тот же почерк. – Я осторожно положил амулет обратно на бархат, как будто он мог обжечь.

– Так я и думал. – Брандт достал из ящика стола массивный серебряный браслет щедро украшенный Кервальскими кристаллами – детектор магии.

Он был старым, потертым, но от него веяло немалой силой. Командор поднес браслет к амулету. Кристаллы на браслете вспыхнули тусклым светом.

Сомнений не осталось.

– Видишь? Та же пакость. Та же скверна превращения. Ведьма эта их делала. Или получала от кого-то. Неважно.

– Где она сейчас? Марта? – спросил, уже предчувствуя ответ.

– В камере. В подземелье. – Брандт махнул рукой в сторону каменных ступеней, ведущих вниз, в сырую тьму. – Допрашивали.

– И? – я впился в него взглядом, пытаясь пробить броню его убеждений. – Она сказала что-нибудь? Кто ей дал амулеты? Кто ее научил? Где остальные?

Брандт усмехнулся, коротко и беззвучно.

– Она старая и упрямая. Бормочет что-то. Но ничего четкого не говорит. Ни имен, ни мест. Дознаватели говорят – время терять бессмысленно.

Холодная волна негодования захлестнула меня.

– Время терять? Командор, это же единственная зацепка! Единственный свидетель, который может привести нас к источнику! К тем, кто стоит за этими амулетами. К той самой «Лирeе». Мы должны...

– Мы должны поступить по Закону и очистить землю от скверны! – Брандт ударил кулаком по столу. Склянки с чернилами подпрыгнули. Его лицо исказилось гримасой ярости и боли. – Она виновна! Амулет – доказательство! Она связана с тем, что творится в лесу. С теми трупами. С превращениями. Каждое мгновение, что она дышит – она не заслужила. А в это время те, кого она амулетами заколдовывала – ходят где-то в чудовищном обличии.

– Командор, – я попытался вставить голос разума, понимая, что спорю с глухой стеной его фанатизма, но не в силах смириться. – Допрос квалифицированным специалистом может дать результат. Спешка...

– Спешка? – Виктор перебил меня, вскочив. Его тень, искаженная тусклым светом масляной лампы, заплясала на стене, как демон. – Ты знаешь, что такое дать нечисти время, Блэкторн? Ты помнишь уроки наставника? Или столичный комфорт тебя размягчил?

Упоминание наставника, Корнелиуса Вангра, старого инквизитора из столицы, прозвучало как удар хлыста. Память перенесла меня на десять лет назад, в холодный, продуваемый всеми ветрами двор цитадели Ордена.

Мне было шестнадцать. Молодой, идеалистичный, еще верящий, что мир можно изменить милосердием. А вокруг меня – запах дыма и горелого мяса.

Пламя лизало высокий столб, обвивая привязанную к нему фигуру. Женщина. Молодая. Почти девчонка. Ее крики, сначала пронзительные, молящие, превратились в хриплое, животное завывание. Я отвернулся, желудок сжался в тугой узел, подкатывала тошнота. Рука Вангра, тяжелая, как гиря, легла мне на плечо, заставив вздрогнуть.

– Смотри, Эшфорд, – его голос, низкий и безжалостный, как скрежет камней, пробивался сквозь треск пламени и предсмертные хрипы. – Смотри и запоминай. Это лицо истины.

– Это жестоко, наставник! – вырвалось у меня, голос сорвался. – Она ведь могла раскаяться! Или быть невиновной.

Вангр повернул ко мне свое лицо, изрезанное морщинами, как старая карта адских земель. Его глаза были пустыми.

– Невиновной? – он фыркнул. – Она околдовала целую деревню. Заставила отца убить сына из-за коровы. Мать утопила новорожденного, повинуясь ее воле. А потом эта ведьма смеялась над их горем. У нечисти, Эшфорд, – духов, колдунов, ведьм, всех этих извергов, – нет сердца. В груди у них камень. Холодный и черный. Они не чувствуют боли, сострадания, любви. Они лишь мастерски притворяются. Чтобы посеять сомнения в наших сердцах. Чтобы мы задумались: «А вдруг?». Чтобы мы усомнились в своей правоте.

Вангр ткнул пальцем в сторону костра, где крики уже стихли, остался лишь ужасающий треск и чад.

– Знаешь, что происходит, когда даешь им шанс? Когда колеблешься? Она убила бы и инквизитора, и стражу, и сбежала бы при первой возможности. А потом нашла бы новую жертву. Новую деревню.

– Но не все же ведьмы такие могущественные и злые? – попытался я возразить, глотая ком в горле. – Помните, та бабка в Шалмере, которую сожгли на прошлой неделе, она просто лечила травами.

– Сила есть соблазн, а соблазн – росток зла. Росток зла, Эшфорд! – Вангр ударил кулаком в ладонь. – Маленький, безобидный росток. Дай ему время, дай плодородную почву страха и невежества – и он вырастет в огромное, ядовитое дерево, корнями уходящее в самую преисподнюю. С чем проще справиться? Вырвать сорняк или валить лес?

Он наклонился ко мне, его дыхание пахло дешевым табаком.

– А сколько невинных умрет, пока это дерево растет? Помнишь Кровавую Мартию из Блеквуда? Начала с обезболивающих зелий. Кончила тем, что вырезала полдеревни для ритуала. Или Безумного Йорка из Вейрона? Сумасшедший ученый, говорили. Безобидный. Ха! Пока он не оказался колдуном и не погрузил целый квартал в вечный сон, экспериментируя. Те люди так и не проснулись, парень.

Глаза Корнелиуса горели фанатичным огнем.

– Не давай росткам прорастать, Эшфорд. Выжигай их. Все. Без жалости. Без сомнений. Жалость к нечисти – предательство по отношению к тем, кого мы поклялись защищать.

Те слова, пропитанные дымом костров и отчаянием, навсегда врезались в мою душу. Годы службы, столкновения с настоящим ужасом, который творила нечисть – духи, вселяющиеся в детей, колдуны, высасывающие жизни целых семей для продления своей, ведьмы, что своими зельями рушили чужие судьбы – казалось, подтверждали правоту Вангра. Сомнения гасли, как искры под сапогом. Жестокость становилась необходимостью. Защитой. Но иногда в душе все же возникали сомнения.

Сейчас, перед Брандтом, я должен был быть тверд. Хотя бы внешне.

– Я помню уроки наставника, командор, – сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза – Но даже Вангр учил, что информация – ключ к уничтожению корня зла, а не только его веток. Эта женщина...

– Это – не женщина, это – ведьма. Так вот. Эта ведьма умрет через час, – перебил Брандт с ледяной решимостью стоять на своем. – На центральной площади. Казнь будет публичной. Чтобы другие знали. Чтобы боялись. Чтобы нечисть поняла – в Эдернии ей не место.

Командор встал.

– Присутствие обязательно, Блэкторн. Засвидетельствуй торжество правосудия.

Этот человек не оставлял мне другого пути. Я был здесь гостем, его подчиненным в рамках этого расследования. Приказ был отдан.

Я кивнул, скрывая кипящее внутри возмущение и горечь. Это было не правосудие. Это была месть. Слепая и беспощадная. Месть человека, который сам стал пленником своей боли.

И благодаря его упертости сейчас мы потеряем единственную нить.

– Как прикажете, командор, – произнес я, вставая.

Брандт повернулся к окну-бойнице, его спина была напряжена, как тетива лука, натянутого до предела. – Займись другими делами, Блэкторн. А сейчас я ожидаю видеть тебя на площади.

Он не повернулся. Разговор был окончен.

Я вышел из кабинета.

Чертов старикан! Сейчас его эмоции просто на корню зарубили все расследование.

Я остался один в мрачном коридоре, разрываясь между приказом присутствовать на казни, и профессиональным долгом заняться делом – отправиться на поиски творцов проклятых амулетов.

«Выжигай их. Все. Без жалости. Без сомнений».

Голос Вангра звучал в памяти, как набат.

Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А если это ошибка?»

Сжал кулаки. Неужели нельзя было на первое место поставить расследование? Была ли опасность от этой деревенской ведьмы такой реальной, что необходимо казнить сразу?

Я зашагал по холодным каменным коридорам замка. Мне нужно было на площадь. Стать свидетелем «торжества правосудия».

Глава 23

Теяна

Прошло две недели. Четырнадцать дней, прожитых в тисках страха и странной, гнетущей пустоты. Я избегала города, зарывшись в свои травы, в заботы о крохотном огороде, и сбор дикоросов в глухих, знакомых только мне уголках леса. Но запасы еды подошли к концу. Город звал необходимостью.

Дорога в Эдернию казалась длиннее обычного. Солнце палило немилосердно, пыль въедалась в кожу, смешиваясь с потом. Корзина за спиной, туго набитая пучками зверобоя, чабреца, душицы, мешочками сушеных ягод, оттягивала плечи.

Шла, уткнувшись взглядом в пыльные туфли, стараясь не думать о серых глазах и жесткой линии подбородка. Мысль о возможной встрече с Эшфордом в городе заставляла сердце бешено колотиться толи от предвкушения, толи от паники.

Город встретил меня привычным гомоном и суетой рыночного дня. Воздух был густым, как похлебка, и звонким от криков торговцев, мычания скота, скрипа телег и смешавшихся запахов. Протиснулась к своему привычному месту и разложила нехитрый товар на чистой холстине. Аромат моих трав – горьковатый, лекарственный – пытался пробиться сквозь городскую вонь.

Торговля шла вяло. Я автоматически отвечала на вопросы, отсчитывала монеты, увязывала покупки, но мысли были далеко. Пока вдруг нарастающий гул не заглушил рыночный шум. Люди стали покидать лотки, сбиваться в кучки, что-то оживленно обсуждая, лица у многих были возбужденные, любопытные. Поток людей потянулся к главной площади, что раскинулась перед каменной громадой ратуши.

Любопытство, сильнее осторожности, заставило меня последовать за ними, прижимая к себе почти пустую корзину. Площадь была запружена народом. Возле высокого деревянного столба, вбитого в каменные плиты, собралась особенно плотная толпа.

И тогда я увидела это.

К столбу была привязана женщина. Средних лет, в грязной, порванной холщовой рубахе до колен. Ее русые, спутанные волосы падали на лицо, но я разглядела синяк, темно-лиловый и опухший, на скуле. Руки были грубо стянуты за спиной веревкой, впивавшейся в кожу.

Она стояла, слегка пошатываясь, но не опустив головы. Не плакала. Не молила. Ее глаза метались по толпе, и в них не было страха. Была ярость. Горячая, животная ярость. И… сила. Та самая, знакомая мне до мурашек, глубокая, магическая сила, которая вибрировала в воздухе вокруг нее, как жар от раскаленной печи. Моя собственная кровь отозвалась тихим, тревожным гулом.

Она ведьма.

На небольшом деревянном помосте рядом, облаченный в черный, строгий камзол, стоял местный судья – толстый, краснолицый мужчина с важным видом. Он зачитывал что-то с пергамента, размахивая рукой. Слова долетали обрывками: «…в отношениях с нечистой силой… превращение людей в монстров… порча скота… наведение колдовства на честных граждан… приговорена к очищению огнем… во искупление грехов…»

Жалость – острая, как нож, – сжала мне горло. Не к ведьме-преступнице. К человеку, к женщине, привязанной к столбу, обреченной на мучительную смерть. К сестре по крови, по дару, который стал ее проклятием. Страх за себя смешивался с ужасом за нее. Я чувствовала, как холодеют пальцы, сжимающие прутья корзины.

«А могла бы здесь быть я?» – проскользнула в голове мысль.

– Ну, как тебе местное развлечение? – Голос прозвучал прямо за моим ухом, низкий, узнаваемый.

Вздрогнула так сильно, что чуть не выронила корзину. Обернулась.

Эшфорд.

Стоял вполоборота ко мне, наблюдая за сценой у столба. Его лицо было бесстрастной маской инквизитора – холодной, сосредоточенной, без тени сомнения или жалости. Он был в своем черном камзоле, безупречно чистом. На груди, над сердцем, тускло поблескивала та самая брошь. Знак, по которому я бы сразу его распознала и никогда бы не подошла на расстояние столь близкое.

Почему же он его не носил раньше? Это такой хитрый ход? Инквизитор выглядел отстраненным, как будто наблюдал не за подготовкой к казни, а за рядовой хозяйственной процедурой.

Я скривилась, не в силах скрыть отвращения к происходящему.

– Не нравится? – мужчина перевел на меня свой взгляд. Серые глаза были бездонными, непроницаемыми. – Мне тоже не нравится смотреть на насилие и убийства, но моя профессия не позволяет улизнуть с казни. Долг.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул обратно к привязанной женщине.

– К тому же это не просто преступник, Тея. Ведьмы – зло. Чистое, неразбавленное. Вспомни пастуха? Или сына кузнеца? Их превращение – дело рук именно таких.

Инквизитор кивнул в сторону столба.

– Ее рук. Рук ее сестер по ремеслу.

– Ты так уверен, что это именно она виновата? – спросила я едко. – Или ей помогли признаться палачи?

– У нее нашли проклятый амулет, – ответил Эшфорд.

В этот момент на помост в белоснежном одеянии дать последний шанс покаяться перед Богинями, вышел отец Тюмпай. Самый проспиртованный священник Эдернии, который в обыкновенном своем состоянии двух слов связать не мог.

Все мое внимание было приковано к этой женщине и все же надо было что-то ответить. Инквизитор ждал.

– Не все амулеты – зло! Есть защитные! – парировала я.

А еще в моей голове промелькнула мысль, что во время того ритуала на реке вода унесла опасный амулет и могла его выкинуть, где угодно. Кто угодно мог его подобрать.

Сжала ручку корзины так, что пальцы побелели. Внутри все кипело – и страх, и гнев, и та самая жгучая жалость. Я видела силу в той женщине, да. Видела ярость. Но видела и боль, и унижение. Видела человека, пусть и наделенного страшным даром, пусть и виновного. Не монстра.

– Не все зло. Но этот амулет проверил глава местной инквизиции. Он действительно заряжен на превращение. Однако, рано радоваться. Судя по всему, эта ведьма работала не одна. Чертовка так и не призналась, кто из них главный. Пока подельники не пойманы, ты в своей хижине как жирный пушистый заяц перед носом голодного волка. – сказал Эшфорд.

«Дитя мое», – заскрипел голосом отец Тюмпай, – «остаешься ли ты верна своим черным богам? Или признаешь власть двух богинь? Ветны Светлой, что дарует жизнь всему на земле и Дармидии, нашей последней подруги, что ведет нашу душу на небо».

«Оставь себе своих богинь. Я в них не верю», – без особого интереса вздохнула осужденная.

По толпе прокатился ропот осуждения. Как можно? Теперь ей закрыта дорога на небо навсегда.

«В пустоте небытия растворится душа твоя, – сказал священник. После чего все же милосердно из чаши надпил вина и благословляющее плюнул ведьме в лоб. Несколько бордовых капель прокатилось по униженному лицу.

Процедура эта и мне не нравилась. В дни молельные в Эдернию я старалась не заходить.

– Не обманывайся ее видом, – продолжил Блэкторн, его голос звучал назидательно, как на уроке. – Ведьма ничего не чувствует. Ни боли, ни страха, ни жалости. У них нет сердца. Вместо него – камень. Этот жалкий вид – это лишь маска. Представление. Чтобы разжалобить палачей, толпу. Чтобы выиграть время. А потом…

Он наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного, но леденящего шепота.

– А потом убить здесь всех. Превратить хоть взрослых, хоть детей в тех самых чудовищ.

Его взгляд метнулся к краю толпы, где стояла женщина с двумя малышами, испуганно жавшимися к ее юбке.

– Жаль вон их. Им бы не видеть такого. Зачем вообще мать их притащила сюда?

Cлова инквизитора, такие уверенные, такие бесчеловечные, обожгли сильнее огня.

– Даже комар, которого ты прихлопнул, что-то чувствовал в последний миг, – вырвалось у меня, голос дрогнул, но не сломался. – Страх. Боль. Желание жить. Ты думаешь, она… она не чувствует?

Я не посмотрела на него, уставившись на женщину у столба. Она подняла голову, плюнула в след священнику, что на нее плюнул. Ее губы шевелились, беззвучно что-то выкрикивая. В глазах горел тот самый огонь – ненависти, отчаяния, но и жизни. Огромной, неукротимой жизни, которую вот-вот погасят.

Эшфорд вздохнул.

– Разве ты не понимаешь, Тея? – в его голосе впервые прозвучало раздражение, нетерпение. – Мы ведем войну. Невидимую, но оттого не менее жестокую. Они – он резко кивнул в сторону столба, – нападают. Подкрадываются ночью. Калечат души и тела невинных. Превращают крестьян в чудовищ, как пастуха или сына кузнеца. Разве ты забыла, во что превратили того парня? Во что он мог превратить тебя или твою подружку?

Взгляд инквизитора впился в меня, требуя ответа, подтверждения его правоты.

– А мы? Мы лишь отбиваемся. Ловим их. Обезвреживаем. Пресекаем зло. Что ты предлагаешь? Сдаться? Поднять лапки вверх? Пустить их в свои дома, к своим очагам? Чтобы они творили здесь, что хотят?

– Но вот так? – прошептала я, чувствуя, как подступают слезы – слезы ярости и беспомощности. – Так жестоко? Сжечь заживо? Это варварство!

Я вспомнила запах гари, который всегда витал над городом после «очищений». Вспомнила крики. Никогда не видела самой казни, но слышала. Этого было достаточно.

– Жестоко? – Эшфорд усмехнулся, коротко и беззвучно. – А что они делают, Тея? Разве не жестоко то, что они творят? Ты же сама видела, во что превратила ведьма пастуха! Он был почти зверем! Он мог убить. И убил бы, если бы его не остановили.

Голос мужчины стал жестче, холоднее.

– Огонь – единственное, что их останавливает. Очищает. Это не жестокость. Это необходимость. Суровая, но справедливая. Как ампутация гниющей конечности, чтобы спасти все тело.

Толпа загудела сильнее. К столбу подошли люди с факелами. Ведьма замерла, ее глаза расширились. Я увидела, как по ее грязной щеке скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Не театр. Не маска. Страх. Настоящий, животный страх смерти. И боль от веревок, от побоев.

Кажется ее губы шепнули «стойте, не надо», но ее голос потонул в реве толпы.

– А среди людей что, убийц нет? – спросила я тихо, но четко, поворачиваясь к нему наконец. Мои глаза встретились с его серыми безднами. – Людей, которые режут, насилуют, грабят? Их тоже сжигают?

Эшфорд нахмурился.

– Это уже не моя проблема, Тея. Ведьмы – вне закона человеческого и божественного. Они – порча на теле мира. Их уничтожают. А убийцы, насильники, воры… это дело жандармов и светского суда.

Мои слова до него не дошли.

– Сравнивать их нельзя, – уверенно сказал мужчина.

– Но ведь люди тоже не идеальны, – настаивала я, чувствуя, как гнев придает сил и не понимая сама, зачем я все продолжаю с ним спорить. – Они тоже творят зло. Иногда страшнее, чем…

Я чуть не сказала «чем мы», но поправилась.

– …чем то, в чем обвиняют ведьм. Почему к ним один подход, а к ведьмам – другой? Почему для ведьм нет суда, только костер?

– Потому что их зло – иного порядка! – его голос зазвенел, как сталь. В глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. – Потому что они продали душу! Потому что они не люди! Они – слуги тьмы, порождения хаоса! Их нельзя судить, как людей. Их можно только уничтожить.

Эшфорд сделал шаг ко мне.

– Твоя наивность опасна, Тея. Она ослепляет тебя. Ты видишь слезу и не видишь кинжала за пазухой. Видишь синяк и не видишь десятков жизней, которые она сломала своими чарами.

На помосте судья закончил чтение. Он махнул рукой. Люди с факелами шагнули к вязанке хвороста и соломы, сложенной у подножия столба. Толпа затихла, затаив дыхание. Наступила зловещая тишина, нарушаемая только треском факелов. Ее глаза, полные ужаса, метались по толпе, ища спасения, которого не было.

Я тоже мучилась, потому что не могла ей ничем помочь. Но что мои страдания в сравнении с тем, что она испытает? Слезы собрались в глазах. Я постаралась их смогнуть.

– Смотри, – прошептал Эшфорд, его голос был жестким, как приказ. – Смотри и запомни. Вот цена их зла. И цена нашей победы.

Я не смогла. Не смогла смотреть. Отшатнулась, как от удара. Не от него, а от всей этой сцены – от его слов, от его ледяной убежденности, от предстоящего ужаса.

– Нет, – выдохнула. – Я не стану.

Повернулась и почти побежала, расталкивая толпу, не обращая внимания на ворчание и толчки. Корзина билась о бедра. Запахи рынка – хлеба, фруктов, кожи – смешались с запахом дыма, который уже начал подниматься от подожженного хвороста. Пахло смертью.

Я бежала, не видя дороги, пока не вырвалась за пределы площади, в узкую, темную улочку, где пахло помоями. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыв лицо руками. Дрожь пробегала по всему телу.

Не только от страха. От глубины пропасти, которая открылась между мной и Эшфордом. Он был по ту сторону костра. С палачами. С судьями. С теми, кто видел в моей сестре по крови только монстра, подлежащего уничтожению. Но я ведь и сама догадывалась. Потому и пряталась от него все эти дни.

Мир Блэкторна был черно-белым: Добро и Зло, Инквизитор и Ведьма, Жизнь и Смерть. В моем мире были оттенки. Была боль. Была сила, которую можно было использовать по-разному. Была жалость. И любовь к жизни – как к своей, так и к чужой.

Его слова «они не чувствуют» звенели в ушах. Я чувствовала. Чувствовала всё – и боль той женщины, и страх, и его холодную жестокость, и свое собственное бессилие. И этот разрыв, эту рану, которая только что открылась между нами, и казалась глубже и страшнее любой пропасти.

То, что было между нами на берегу реки – то притяжение, та искра – казалось теперь далеким, наивным сном. Нас разделял не просто костер. Нас разделяла сама суть нашего существования, наше понимание мира.

Он охотник. Я – дичь.

И никакие поцелуи, никакое спасение из воды не могли изменить этой простой, ужасной истины.

За моей спиной, со стороны площади, донесся первый, душераздирающий вопль. Потом еще. И еще. Крики толпы слились в единый гул. Запах гари стал гуще, насыщенней.

Оттолкнулась от стены и пошла прочь. Быстро. Не оглядываясь. Унося с собой тяжелый груз страха и одиночества. Город, еще недавно шумный и живой, теперь казался чужим и враждебным. Как и весь мир, в котором инквизитор Эшфорд вершил свой «порядок».