Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Спалось ей неважно. Проснулась она с ощущением слабости, сосредоточенной в кистях рук, которые даже слегка зудели под кожей – до того трудно было их поднять. Сделав над собой усилие, Эрни села и принялась шарить ногами по полу, ища шлёпанцы. Встала, набросила халатик, наткнулась на стул – в глазах было мутно. Потом вдруг ощутила толчок, отдавшийся лёгким, но неприятным сотрясением внутри, и поняла, что до сих пор лежит. Попытка встать только приснилась ей. Это повторилось ещё пару раз. «Наверное, некоторые люди так умирают, как я иногда просыпаюсь», – подумала Эрни и провалилась обратно в сон.

Александерплац. Возле общественной уборной трётся тот мальчик, которого они с Фрицем видели в прошлый раз в «Ашингере» (он ел гороховый суп за соседним столиком). Эрни подходит и целует мальчика. Отслонившись, замечает на его губах кровь. Её становится всё больше с каждым поцелуем, она стекает по подбородку. Вот уже и рубашка на груди набрякла, потяжелела. Мальчик начинает, как рыба, разевать рот, поблёскивая зубами. Глаза смотрят страдальчески. Теперь Эрни видит, что это глаза Вилли. Она вытирает ему губы ашингеровскими булочками, но липкая ярко-красная жидкость всё набегает и набегает. Подходит официант с целой корзиной хлеба.

– На вот, держи, – говорит он сочувственно. – Тут достаточно, чтобы впитать всю кровь. Это бесплатно.

Эрни хочет позвать Густава, но его нигде нет. Тени старых зданий сползаются к середине площади. Девяносто девять овечьих голов оттопырились и беззвучно блеют.

Вдруг всё исчезает. Огромный пустой квадрат завален обломками кирпичей и обнесён пугающим глухим забором из серых досок. Посреди огромная яма, ощетинившаяся деревянными палками и металлическими прутьями. Как бы Эрни ни повернулась, ей кажется, что у неё за спиной кто-то стоит. Потом яма тоже исчезает. На этом месте вырастает странная конструкция: высокий столб с клубком из широких бетонных лент. Птицы залетают туда, бьются о стенки, сталкиваются друг с другом и, вылетая через щели, замертво падают в непонятно откуда взявшийся пыльный бурьян. Наконец исчезает и это. В небе, мохнатом от обилия грязных растрёпанных туч, одна за другой возникают холодные звезды – мерзкие, как гнойнички. Из них вылепливается луна, похожая на ком теста.

 
О луна, плывё-ошь ты-ы ти-ихо
Средь вечерних а-абла-аков…
 

Ком теста пухнет, покрываясь крупными дышащими порами или оспинами, которые, краснея, складываются в мигающую надпись: «Курите „Маноли“!»

Когда из букв начинают вырастать колеблющиеся языки пламени, площадь, до сих пор мертвенно пустая, наполняется голосами. Луна горит! Паника, беготня. Шумы тонут в ватном воздухе. Эрни бросается к телефонной будке, куда-то звонит.

– Ну и что? – отвечает чужой голос на другом конце провода. – Можно прожить и без луны.

Глава V. Кровные братья

Ютта торжествующе достаёт из сумочки четыре билета в кинотеатр «Вавилон».

– Вот! Выпросила в редакции «Рундшау». В обмен пришлось пообещать Мирманну материал про нуднейшего исполнителя народных песен.

– Что же это за фильм, ради которого ты согласилась на такую жертву? – улыбается Эрни. – И почему нам всем четверым надо непременно идти на премьеру?

– Потому что первый показ, скорее всего, будет последним.

– Цензура?

– Через цензуру фильм кое-как протащили, но «общественность» наверняка возмутится.

– Ожидается какой-то доселе невиданный эротизм?

– Ожидается много неприятных вещей, показанных куда откровеннее, чем было принято до сих пор.

– Неужели в подвалах, где ютятся нищие, не будет диванчиков с кружевными салфетками на спинках, а в тюремных камерах – полочек с милыми безделушками?

– «Милого», я думаю, не будет вообще ничего. Фильм о бездомных подростках, которые выживают в Берлине кто как может. Называется «Кровные братья».

– Постой-ка… У Вернера в магазине есть такой роман. Автор – некто Хафнер, кажется.

– Вот-вот. Эрнст Хафнер, журналист. Я с ним даже немного знакома. Он, кстати, хорошо изучил ту среду, о которой пишет. Фильм снят в основном по его книге, но не только. Насколько я понимаю, это своеобразный коктейль: тут и Курт Мюнцер, и Джон Хенри Маккей…

– Действительно попахивает скандалом. Ну и кто же будет играть маленьких оборванцев? Дамы с пышными бюстами, как в опере, или лысеющие господа с пивными животами?

– В том-то и фокус, что актёры если не ровесники героев, то немногим старше. Известных фамилий почти нет. А эпизодников и массовку, говорят, набирали из настоящей берлинской шпаны.

– Да уж, такую натуру долго искать не надо, – усмехается Эрни, вспомнив мальчишку из «Ашингера» и свой недавний сон, оставивший мрачное, но не однозначно неприятное послевкусие. Опять одно примагнитило другое… – Уговорила. Идём смотреть «Кровных братьев».

Новый жилой дом, на первом этаже которого открыли кинотеатр, нравится Эрни. По-современному скромный фасад трогает её смелой простотой с едва уловимым призвуком чего-то старого, родного. Забавная крыша-нашлёпка повторяет скруглённые углы, чёткие светлые рамки выделяют горизонтальные и вертикальные ряды окон – небольших, прямоугольных, расчерченных толстым белым переплётом на шесть равных частей. Из такого же бесхитростного окошка могла выглядывать сто пятьдесят лет назад Луиза Миллер. Охра штукатурки накапливает солнечное тепло – теперь, как и тогда. «Коварство оставляем в прошлом. Любовь забираем с собой», – говорит это здание.

Но сегодня другие, менее вдохновляющие призывы звучат громче. Под неоновым козырьком маячат униформы цвета детской неожиданности. Их носители довольно настойчиво рекомендуют входящим воздержаться от просмотра «антинемецкой пропаганды». Внутрь, к счастью, не лезут. По крайней мере, пока.

– Надеюсь, обойдётся без бомб-вонючек и белых мышей? – бормочет Эрни.

– Должно обойтись, – успокоительно говорит Фриц. – Сегодняшний фильм с политической точки зрения всё-таки менее громкое событие, чем премьера «На Западном фронте».

Войдя в фойе – просторное, яично-жёлтое, с перекликающимися мягкими изгибами лестниц и буфетных стоек, – Эрни немного расслабляется, но ненадолго. У одной из красных колонн стоит Вернер. Взгляд почти сразу же выхватывает из сотни лиц это лицо, из сотни фигур – эту фигуру в знакомой позе: небрежная сутуловатость плеч, руки в карманах. Вернер разговаривает с каким-то мужчиной и двумя дамами, одна из которых просунула лапку ему под локоть. Впервые в жизни при встрече с ним Эрни почувствовала себя скверно. Её пульс участился не радостно, а испуганно. До сих пор ей казалось, что её отношения с противоположным полом лишены буржуазной пошлости. И вот пожалуйста. Теперь она похолодела, точь-в-точь как жена, чей муж слишком рано вернулся домой из лавки. Или как жена, которая сама вернулась откуда-то не вовремя. Нужно срочно вывести ситуацию из этой вульгарной анекдотической плоскости.

– Фриц, тут Вернер. Он нас пока не видит. Давай уйдём, если хочешь. Вернее, если считаешь, что так будет лучше.

Естественно, Фриц хочет уйти. Зачем она, Эрни, вообще притащила его сюда? Полицейского. На фильм про неблагополучных подростков. Как будто ему их на работе не хватает. А тут ещё эта встреча, которую, между прочим, можно было бы и предвидеть… Перед какой дурацкой дилеммой она поставила Фрица! Теперь он должен как-то выпутываться – на глазах у Ютты и Ха-Йо. Они отошли из деликатности, потому что оба знают Вернера и уже всё поняли.

– Нет, Эрни, я вроде бы ни у кого ничего не украл. Значит, и убегать мне незачем. Прятаться и притворяться слабовидящими мы тоже не станем.

Конечно, Фриц прав. Вернер, очевидно, принял такое же решение – другого, пожалуй, и нет. Вот он уже отделился от своей компании (правильно: этой трогательной встрече лишние свидетели ни к чему) и идёт сюда. Издалека махнул Ютте и Ха-Йо, кивнул Эрни и тихо смеётся:

– Ну? Знакомь нас. Мы ведь тоже в некотором смысле «кровные братья».

Через несколько минут Эрни и Фриц уже сидят в серо-голубых плюшевых креслах и смотрят в оркестровую яму, которая теперь почти всегда пустует. Орган стоит закрытый.

– Всё в порядке, – шепчет Фриц, когда свет гаснет и занавес раскрывается. – Мы могли не прийти сюда сегодня. Вернер мог не прийти сюда сегодня. Но это бы ничего не изменило. Если до сих пор нас устраивало то, что есть, значит, и дальше будет так же.

Эрни слегка сжимает его тонкие длинные пальцы. Быстро ли он сумеет убедить себя в том, что сказал сейчас ей? Будет ли её завтрашний рабочий день нестерпимо или терпимо неловким? Не захотят ли уличные парни в униформе сорвать премьеру фильма про уличных парней без униформы, ворвавшись в зал и устроив потасовку? Гадать не имеет смысла. Эрни силится сосредоточить внимание на экране, и, как ни удивительно, ей это удаётся.

Фильм, хотя и звуковой, начинается пространными титрами, напоминающими зрителю о следующем:

Сегодня на улицах Берлина живут тысячи бездомных подростков – детей войны и послевоенной разрухи. С первых лет жизни они были предоставлены сами себе: отцы их числились убитыми или пропавшими без вести, матери по кусочкам выплёвывали лёгкие на оружейных заводах или загибались над котлами прачечных. Едва научившись ходить, маленькие голодные хищники рыскали по дворам и улицам в поисках пропитания. Теперь кому-то из них четырнадцать, кому-то двадцать. Одному в большом городе не выжить. В поисках поддержки, защиты и человеческого тепла они сбиваются в стаи – как эти девятеро мальчиков и юношей, именующих себя Кровными братьями.

За титрами следует длинный пролог, показывающий, чем и как живут герои. Вот они просыпаются ноябрьским утром на барже, гружённой холодным сырым песком. Вылезают, нахохленные, на берег Шпрее. В восемь часов откроется служба общественного вспомоществования, там, в унылых залах ожидания, можно будет погреться. Перед зданием уже стоит, многократно изгибаясь, очередь безработных. Наконец служитель отворяет дверь и тут же ловко отскакивает в свою будку, чтобы толпа, хлынувшая внутрь, его не затоптала. Кровным братьям повезло, им досталась целая скамейка. Они обессиленно прислонились друг к другу и дремлют, вздрагивая, если чиновничья голова, высунувшаяся из окошка, слишком громко выкрикивает очередной номер.

Ровно в девять, как и обещал, за Братьями приходит Улли – их «бык», то есть главарь. Он добыл им денег на горячий завтрак. Группа перемещается в ближайшую забегаловку, где покупает по чашке бульона и три чёрствых булочки на каждого. К восторгу своих подопечных, Улли достаёт из-за пазухи два кольца ливерной колбасы. Всё это жадно пожирается.

Теперь – работа. Мальчики разбиваются на тройки. Может, в какой-нибудь лавке или на рынке нужны лишние руки за несколько грошей. Может, в киоске дадут под залог куртки стопку газет на продажу вразнос. Для тех, кому не везёт, есть обогревательный пункт, устроенный в старом трамвайном депо. Огромное замусоренное помещение с пыльными окнами битком набито подростками, мужчинами и стариками (женский зал расположен отдельно). Хорошо, что кино пока не передаёт запахов… Прямо под надписью «Любая торговля запрещена» нищенство бойко торгует всем подряд. Ботинки, состоящие из сплошных дыр, обмениваются с доплатой на ботинки умеренной дырявости. Молодое тело предлагается в туалете за двадцать пфеннигов или несколько сигарет. В Тиргартене оно стоит марку или две.

Вечер. Кровные братья снова в сборе и подсчитывают барыши. На ужин с пивом, пережаренными картофельными оладьями и вездесущей колбасой денег хватает. Но если потратиться на ночлежку (сорок пфеннигов с носа за общий соломенный тюфяк с клопами), то на завтра не останется ничего. Улли нашёл более выгодное решение: один сторож за две марки позволит всей компании поспать на пустующем складе. Ворчливый старик со злой овчаркой на коротком поводке тщательно обыскивает мальчиков (вдруг у кого-то из этих паразитов при себе спички?) и запирает их. Они укладываются в деревянные ящики с соломой. Некоторые зарываются так глубоко, что даже голов не видно. Мыши шныряют поверху. Ребята мгновенно засыпают.

Акт I

Вилли снится недавний побег из воспитательного учреждения. Он приехал в Берлин под поездом, весь в масле, копоти и еле живой от страха. Пронизывающий ледяной ветер, металлический грохот и лязг, камни, отскакивающие снизу, искры из-под колёс. Стоит разжать окоченевшую руку, и ты фарш… Тогда Вилли почти поверил, что весь этот ужас послан ему в заслуженное наказание. Надо было слушаться воспитателей и быть им благодарным – за суп из половой тряпки с ароматом керосина, за возможность тяжело и монотонно трудиться под их надзором, за окрики и побои.

Акт II

Марку снятся дом и родной брат, с которым они совершенно друг на друга не похожи. Их отец-пролетарий женился на матери, девушке из богатой еврейской семьи, по расчёту, который не оправдался: родители не простили её и не захотели видеть внуков. От издевательств разочарованного мужа, беспросветной бедности и работы до кровавых мозолей женщина умерла, когда старшему сыну Тедди было шестнадцать, дочке Хенни – пятнадцать, ну а Марку – четырнадцать. Тедди отец ненавидел, к Марку был равнодушен. Любил только девочку, но не так, как родители любят детей. Теперь она где-то проститутничала, Марк прибился к Кровным братьям и звал Тедди с собой, но тот остался дома. Окончил школу лучше всех в классе и поступил на фабрику учеником бухгалтера. Отец отбирал у него всё, что он зарабатывал, называл его (за сильное сходство с матерью) «еврейским отродьем» и бил смертным боем. Тедди не мог уйти. Почти с рождения он испытывал болезненную привязанность к своему мучителю – этому германскому богу войны, который казался ему завораживающе красивым. Лёжа на полу, Тедди смотрел вверх большими влюблёнными глазами. Смотрел на взлетающие золотые волосы, на звонкие черты, мечущие громы и молнии, на нежную кожу сильной гибкой шеи, на аккуратные руки, сжатые в гранитные кулаки. Смотрел и не чувствовал боли от ударов. Марк не разделял и не понимал этой любви. Сам он почти точная копия отца и давным-давно превзошёл старшего брата как ростом, так и силой. В детстве восполнял недостаток витаминов штукатуркой со стены и гнилыми овощами, но это не мешало ему крепнуть и здороветь с каждым днём. Когда он был ещё совсем крошечным, мать обеими руками не могла разжать его кулачок.

Акт III

Людвигу снится тюрьма, где он провёл два месяца из-за какого-то негодяя, который уговорил его за одну марку получить чемодан в камере хранения Штеттинского вокзала. Багажная квитанция оказалась краденой. В станционном отделении полиции Людвиг, конечно, сказал, что он не вор, ну да кто ж ему поверит? Беглому, без документов.

Впрочем, Фриц, может быть, и поверил бы? Или счёл бы необходимым действовать согласно инструкции? Он ведь всё-таки полицейский, а значит, долг для него превыше всего. По крайней мере, в подавляющем большинстве случаев. Эрни поворачивает голову. Узнавание знакомых мест и явлений, очевидно, не доставляет Фрицу удовольствия.

Людвига везут сначала на Александерплац, оттуда в Моабитскую тюрьму – многоэтажный каменный колодец с железными лестницами, железными галереями, железными переходами, железными решётками и железными дверями. Надзиратель заглядывает к восемнадцатилетнему узнику через глазок и не видит ничего необычного: мальчишка предписанным образом застилает постель и прибирается в камере, хлебает мучной суп из алюминиевой миски, отправляет естественные надобности, вяло листает затрёпанную книжку и плачет, плачет, плачет – уронив голову на стол или стоя вздрагивающей спиной к двери, уткнувшись в подушку или глядя в облезлый потолок, тихо и стыдливо, как бы внутрь себя, или в голос, уже безо всякого стеснения. Кадр налагается на кадр: с полупрозрачного календаря слетают листки, а по лицу Людвига катятся слёзы. Только один раз он плачет от радости – когда Братья контрабандой передают ему посылку. В ней сигареты, пирог, шоколадка, палка колбасы и записка: «Держись, старик! Мы тебя ждём!»

Из тюрьмы Людвиг должен вернуться в заведение, из которого сбежал два года назад. Конвоир не груб с ним, не заковывает его в наручники и даже покупает ему десяток папирос. Парню стыдно подводить хорошего человека, но свобода дороже всего. Воспользовавшись столпотворением в метро, Людвиг даёт дёру и возвращается к Братьям.

Акт IV

Эрвину снится его первый раз. После бегства из заведения ему не терпелось как можно скорее сделать то, чего молодой здоровый организм давно и мучительно требовал. Его просветили: «Иди на ярмарку, которая возле Шиллингбрюке». И вот он, наполнив карманы скопленной мелочью, идёт туда – в этот круглогодичный сад наслаждений, синоним рая для всей берлинской шпаны. За общественной уборной «мужчины» в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, сдвинув кепку на затылок и свесив сигарету из уголка рта, с видом знатоков выбирают себе «женщин» от двенадцати до восемнадцати, гордо демонстрирующих свои достоинства. Эрвину нравится пухленькая Клерхен, а Клерхен нравятся качели-лодочки. Такса стандартная, «мороженое и покататься», но Эрвин джентльменски щедр: не ограничиваясь требуемым, он спускает на свою даму всё, что есть. Лодочка взлетает в поднебесье, карусель звенит, машинки на «Железном озере» бьются друг о друга, заставляя Клерхен взвизгивать и хватать Эрвина за коленки. Шоколадные обёртки шуршат, лимонад пенится.

Наконец дама ведёт кавалера в свою каморку. Глухой барабанный бой имитирует возбуждённое биение нетерпеливого сердца. Голова Эрвина лежит на подушке. Клерхен зажимает ему рот, чтобы хозяева не услышали, чем промышляет их горничная. Чуть разомкнутые пальцы дебютанта не хватают девичье тело, а прикасаются к нему легко и немного растерянно. Глаза то широко раскрываются, то часто моргают, то зажмуриваются от почти болезненного напряжения. Нос сопит и шмыгает. На виске вздувается жилка. Из-под ресниц выкатывается слеза.

Вот и всё. Обнажённой плоти в этой сцене меньше, чем изображается на иных коробках с печеньем, которые дарят детям. Только здесь нет розовой приторной пошлости, а есть настоящее… ну если не чувство, то ощущение. Поэтому, как и предсказывала Ютта, по рядам зрителей пробегает возмущённый шепоток.

Через несколько дней Эрвин жалуется Кровным братьям на странное состояние. У него всё болит. В чём дело? Малыш Оскар констатирует: «Гонорея. [Тут несколько человек встают и демонстративно пробираются к выходу.] Я отведу тебя к дяде доктору. Это бесплатно. Документов не надо».

За белой ширмой две фигуры. «Ничего страшного, через две недели будете здоровы, – благожелательно произносит врач и зовёт ассистентку: – Сестра! На всякий случай возьмите у господина кровь на реакцию Вассермана. А это вам, молодой человек». Вместе с направлением на лечение доктор протягивает Эрвину брошюру, содержащую мудрую сентенцию: «Самая надёжная защита от венерических болезней – избегание любых половых контактов до вступления в брак».

В зале смех.

Акт V

Несколько ночей подряд валил снег. Это позволило Кровным братьям хорошо подзаработать расчисткой тротуаров перед магазинами, так что сегодня им по карману греться не в трамвайном депо, а в так называемой «уксусной киношке» – кинотеатре, соседствующем с фабрикой по производству уксуса, мимо которой люди проходят, закрывая лица платками. В тесном зальчике можно сидеть с де-сяти утра до одиннадцати вечера, заплатив сорок пфеннигов за вход. На экране злодеи в смокингах и с подведёнными глазами, ослепительные женщины в платьях с открытыми спинами. Но лишь кое-кто из зрителей наблюдает за ними. Большинство просто спит.

После многочасового киносеанса у Братьев запланировано торжество. Улли сегодня исполняется двадцать один год. Он перешёл заветный рубеж, и дамоклов меч государственного попечения больше не висит над его головой. Для того чтобы отпраздновать вместе с Кровными братьями это знаменательное событие, дружественная шайка предоставляет свою резиденцию – заброшенный сарай на пустыре.

Хором исполняется заздравная песнь. Счастливый именинник принимает дары, купленные друзьями вскладчину: сигареты в жестяной коробке с изображением паши в чалме, несколько романов из серии «Секретные досье Скотленд-Ярда» ну и наконец швейцарский нож с двумя лезвиями, штопором, открывалками для консервов и пивных бутылок, ножницами, отверткой и кольцом для ключей. Осталось только обзавестись какими-нибудь ключами… Тронутый до слёз Улли приглашает друзей к столу, точнее, к перевёрнутым ящикам из-под апельсинов: между двух огромных алтарных свечей поблёскивают горлышки многочисленных бутылок. Сначала идёт по кругу коньяк, потом – сливовый шнапс, потом – увесистый брусок шоколада, на котором каждый из участников пира в свой черёд оставляет характерные продольные борозды.

Заводят граммофон. Звучит уже успевшая засесть у всех в печёнках баллада о Мэкки-ноже: «У акулы зубы-клинья…» Пирующие воодушевлённо подпевают и танцуют. За неимением женщин – друг с другом. Мысль о том, что это «неимение» не мешало бы восполнить, первым посещает маленького Оскара.

– Бабу! – кричит он.

Ну бабу так бабу. Через какое-то время в пиршественном зале появляется жрица любви, чей трудовой стаж раза в два превышает средний возраст собравшихся. Опять кадр наползает на кадр: минутная стрелка часов описывает один круг, пока одетая проститутка, показанная по грудь, вальяжно курит на «диване» из каких-то мешков. Головы клиентов с трогательными фонтанчиками светлых волос на макушках сменяют друг друга. Эрни насчитала шестнадцать штук. «Да, кино не для конфирманток», – с улыбкой думает она, провожая взглядом очередную группу возмущённых зрителей.

Проститутка величественно удаляется, получив условленное вознаграждение (она сделала мальчикам хорошую корпоративную скидку, ведь они ей не только клиенты, но и в какой-то степени коллеги). После этого веселье длится ещё долго. Утро вползает в сарай сквозь щели между досками, освещая опустошённые бутылки и обессиленные тела. Мотив баллады о Мэкки-ноже звучит тихо, замедленно и искажённо.

Акт VI

Место действия прежнее, но теперь заброшенный сарай уже не пиршественный зал, а зал суда. На ящиках, недавно служивших столом, сидят судья (главарь дружественной шайки), прокурор (Улли), адвокат (малыш Оскар) и подсудимый – тот самый парень, из-за которого Людвиг несколько месяцев назад угодил в тюрьму. (Этот человек, позор берлинского преступного мира, имел неосторожность заявиться в одну из любимых забегаловок Кровных братьев, где и был ими схвачен.)

– Имя, фамилия? – сурово вопрошает судья.

– Конрад Плеттнер.

– Возраст?

– Двадцать.

– Род занятий?

– Не ваше дело.

– В воспитательном учреждении был?

– Да идите вы все!

– Неуважение к суду? Так-так… Учтём. А сейчас слово предоставляется свидетелю обвинения.

Людвиг рассказывает историю с багажной квитанцией. Все её уже знают, но порядок есть порядок.

– Подсудимый, что вы можете сказать в своё оправдание?

– Откуда мне было знать, что квитанция краденая? Я её нашёл.

Судья предоставляет слово адвокату. Малыш Оскар встаёт и пожимает плечами.

– Может, он и правда нашёл её? Навряд ли, конечно, но иногда и лошади блюют, да ещё перед аптекой.

– Даже если квитанция не была спёрта подсудимым лично, – степенно возражает прокурор, – он чертовски хорошо понимал, что подставляет Людвига. Порядочный человек, если ему нужен напарник, рассказывает всё как есть: «Так, мол, и так. В случае успеха барыши пополам». А обвиняемый поступил подло и снисхождения не заслуживает.

– Какого наказания вы требуете?

– Двадцать пять ударов собачьим хлыстом.

Подсудимый, до сих пор делавший вид, что воспринимает происходящее как слегка затянувшуюся шутку, вскочил с места, побледнев. Его снова усаживают. Судья удаляется для раздумий и, вернувшись через минуту, оглашает приговор. Требование прокурора удовлетворено. Если обвиняемый не согласен принять наказание, он должен быть немедленно передан полиции.

– Ну, Плеттнер? Красная крепость или порка? Решай быстрей, шевели мозгами.

Подсудимый уже плачет. Он пытается откупиться кошельком, элегантным пальто и шляпой, но суд непреклонен.

– Не нужно нам твоё барахло, Плеттнер. Снял штаны и лёг на ящик.

Голый зад, естественно, не показан. Зритель видит только ноги, крепко удерживаемые двумя Кровными братьями, и голову, обмотанную брюками для приглушения криков. Её держат ещё двое. В центре кадра, спиной к камере, скинув куртку и до локтей закатав рукава рубашки, стоит палач. Поскольку Людвиг наотрез отказался исполнить эту роль, её взял на себя Фредди – мальчик с тонким правильным лицом и хрупким телом ожившего фарфорового пастушка. Изящная рука отсчитывает свистящие удары. После первых десяти – пауза. Плеттнеру дают попить. То, что он ревёт, как маленький ребёнок, никого не удивляет, не вызывает ни единой ухмылки. Все лица серьёзны.

На втором десятке по ногам, спущенным с ящика, ручьями течёт кровь. Людвиг стоит, отвернувшись.

– Ребята, хватит, – просит он.

Судья соглашается скостить последние пять ударов при условии, что в знак благодарности за справедливую кару Плеттнер поцелует окровавленный хлыст. Тот с готовностью исполняет требуемое. После этого ему в рот вливают полстакана шнапса.

– Ведро воды! – командует Улли.

Наказанному смывают кровь и сопли. Несколько человек жертвуют свои носовые платки – их надо смочить и положить на разодранную кожу. Плеттнер продолжает скулить, хныкать и всхлипывать, пока его одевают и ставят на ноги. Самостоятельно идти он не может. Эрвин и Марк скорее выволакивают, чем выводят беднягу из сарая.

Посмотрев ему вслед, палач Фредди берёт свою куртку и достаёт из потайного кармашка часы – золотые. Подарок отца на конфирмацию. Кадр замыливается по краям. Фредди вспоминает то солнечное апрельское утро, когда эти часы легли на его подушку.

– Папа! Они же с ума сойти какие дорогие! Сколько лет ты на них копил?

Потом ему вспоминаются пылинки в косых лучах, проникающих сквозь стрельчатые окна, гулкий пол под ногами, звуки органа, запах воска, молитвенник в руках, чуть влажных от волнения. Потом вспышка фотоаппарата: конфирмант должен быть увековечен в своём первом настоящем костюме с длинными штанами. Потом цветы на террасе кафе, бутерброды, коньяк и пирожные. Фредди ловит и облизывает палец, которым папа стёр взбитые сливки с его щеки (ещё совершенно детской, но сегодня впервые побритой для проформы).

– Вот те на! Взрослый человек! – смеётся отец…

Вдруг картинка резко меняется. Теперь в той же самой руке собачий хлыст. Тот же самый голос произносит, дрожа от гнева:

– Ты знаешь, чтó тебе полагается за воровство.

Фредди кивает.

– Сколько? – глухо спрашивает он, спуская с плеч подтяжки.

Отцовское лицо на долю секунды смягчается, но потом снова становится жёстким.

– Тридцать.

Экран темнеет.

– Улли? – говорит Фредди, встряхнувшись. – Ты можешь продать для меня эти часы?

– Зачем, старик? Прибереги их для времени, когда жрать будет нечего.

– Нет, продай сейчас.

– Скупщики краденого не дадут за них и половины того, что они стоят.

– Знаю. Всё равно продай.

Улли, озадаченно хмыкнув, берёт часы.

Акт VII

В жизни Кровных братьев произошла перемена: они стали систематически воровать. Разбиваясь на тройки, «работают» в универмагах, на рынках и еженедельных уличных базарах. Теперь ребятам живётся гораздо теплее и сытнее, однако Людвиг и Вилли не рады. Воровать у богатых – это бы ещё куда ни шло, но вытаскивать тощие кошельки с пособием по безработице, недельной получкой работяги или месячным жалованьем мелкого служащего? Нет, так не пойдёт. А тогда как? Для Кровных братьев, кто не с ними, тот против них. Отказ от участия в общем деле будет воспринят как предательство. В таком случае Вилли с Людвигом придётся разделить судьбу Конрада Плеттнера. Вернуться в учреждение, из которого они оба сбежали (Людвиг раньше, Вилли позже), изобразить раскаяние и принять последствия? Ещё хуже.

Два товарища стоят бок о бок у кирпичной стены. Шеи вытянуты, головы слегка запрокинуты, взгляды устремлены ввысь. Эрни улыбается: у многих мужчин в момент мочеиспускания лица более одухотворённые, чем во время церковной службы. И плечо друга, видимо, очень помогает этому сложному и загадочному внутреннему процессу… Впрочем, сейчас Людвиг и Вилли действительно пытаются сообща решить непростую дилемму.

– Что делать-то будем?

– Не знаю… Сколько у тебя денег?

– Улли вчера дал пятёрку. Больше ничего нету.

– У меня семь марок. Давай просто пойдём куда-нибудь. День-другой продержимся, а там видно будет.

Вечер, Фридрихштрассе. Вилли с Людвигом, уставшие, голодные и растерянные, садятся на одну из скамеек перед входом в пассаж. В ту же минуту к ним подходят два солидных господина. На полицейских в штатском вроде не похожи…

– Добрый вечер, мальчики! Скучаете? Не хотите выпить с нами?

Людвиг и Вилли переглядываются.

– С вами… А где?

– Зайдём для начала в один симпатичный ресторанчик тут неподалёку.

– В ресторан? Но мы не одеты как полагается…

Людвиг смущённо оглядывает свою заношенную куртку, у Вилли куртки вовсе нет.

– Ничего страшного. Там вас за это никто не осудит. Там вообще не принято никого осуждать.

– Идёмте, ребята, не бойтесь, – подключается второй господин.

– Да мы и не боимся.

– Ну вот и хорошо.

Швейцар открывает дубовую дверь заведения, где все мужчины в смокингах, а дамы в экстравагантных вечерних платьях. Многие посматривают на двух мучительно покрасневших молодых оборванцев, но взгляды действительно не враждебны и не пренебрежительны. Скорее благожелательно любопытны. У Людвига забирают куртку. Холёная рука нового знакомого ложится на тонкую длинную шею без воротничка.

Акт VIII

Проходит время. Вилли и Людвиг больше не имеют дела с Улли и компанией. Теперь у них другие «кровные братья». В этом своеобразном профессиональном объединении нравы мягкие. Никто никого ни к чему не неволит. Советы новичкам даются бесплатно, деятельное руководство и покровительство можно получить за долю прибыли. Тот, кому сейчас везёт, одолжит деньжат тому, у кого началась чёрная полоса, а иногда и пустит его к себе переночевать.

Обыкновенный день Людвига и Вилли теперь выглядит так. Просыпаются они около двенадцати: один в одном гостиничном номере, другой в другом. Встречаются в маленькой купальне на Шпрее – излюбленном месте отдыха новых «коллег». Поначалу все они мрачны и раздражительны с похмелья. Но постепенно солнце, речная вода (пусть даже грязная), молодость и ещё не растраченное здоровье берут своё. Кто умеет плавать, плавает, кто не умеет – дурачится на мелководье. Голоса становятся звонче, брызги разлетаются веерами, бросая отсветы на радостные лица и тела. Смех не смолкает, глаза гензелей, смекалистых гансов и храбрых портняжек косеют от удовольствия. Выбравшись на берег погреться, компания уподобляется группе детёнышей какого-нибудь морского млекопитающего. «Хлоп!» – кто-то припечатал кому-то «штемпель». Это такая игра: надо оставить на коже приятеля как можно более чёткий след ладони со всеми пятью пальцами. Обижаться не принято.