Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

Перед тем как идти на «работу», ребята проводят несколько часов «у дяди Пауля» – в большом заведении возле железнодорожной станции Фридрихштрассе, всегда набитом таксистами, носильщиками и портье близлежащих гостиниц. Если бы кино передавало запахи, Эрни задохнулась бы от табачного дыма с примесью паровозной гари и кухонного чада. Но мальчикам здесь нравится. У них тут собственный большой круглый стол в дальнем углу. Дядя Пауль (весельчак, похожий на помесь медведя с мопсом) не только терпит, но и ценит своих юных клиентов: почти все они отличаются хорошим аппетитом, а шумят и хулиганят не больше других посетителей. Кстати, один из мальчиков, Умный Вальтер, – будущий зять дяди Пауля. Его дочка уже родила от парня ребёнка, второй на подходе. Через четыре года, когда Вальтеру исполнится двадцать один, они поженятся и кабатчик передаст им своё дело. Ну а пока Вальтер зарабатывает так, как зарабатывает. Другие мальчики очень уважают его: отец семейства всё-таки.

Компания за круглым столом собралась разношёрстная и уже довольно большая – человек десять. Новоприбывшие, прежде чем усесться, чинно жмут всем руки. Кроме спящих, разумеется. Такие есть, несмотря на шум. Остальные едят, пьют, играют в карты, кто-то рассуждает о том, не продешевил ли он при продаже своих старых штанов. Щупленький Куртхен нахмурил мышиную мордочку и что-то царапает карандашом в записной книжке, от усердия высунув кончик языка.

– Всё-таки решил взяться за уроки? Лучше поздно, чем никогда! Хочешь, ошибки проверю? – добродушно шутит сосед Куртхена Карл Великий, рослый плечистый парень лет двадцати двух.

Напротив Людвига и Вилли сидит Моряк Отто, никогда не нюхавший моря. Из-под расстёгнутой матросской блузы виднеется татуировка – две переплетённые руки и горящая над ними звезда надежды. Какой-то веснушчатый мальчик, перехватив удивлённый взгляд Людвига, тихонько говорит:

– Это ещё что! На потайных местах у него такие картинки… Я как-то раз видел… Ну прямо не-при-стой-ны-е!

Округлившиеся глазёнки юного моралиста выдают бюргерское чувство оскорблённой профессиональной чести.

Эрнст, сосед с другого бока, реагирует на эту ремарку мягкой улыбкой. У некоторых из присутствующих под пиджаком вовсе нет рубашки, а у него она накрахмалена. Светлые волосы аккуратно расчёсаны на пробор. Этот юноша, похожий на примерного гимназиста, живёт дома, с родителями, и уже почти скопил на открытие собственного магазинчика писчебумажных принадлежностей. Мало кто из его нынешних «коллег» отличается таким благоразумием. Обычно, даже если кому-нибудь удаётся получить за ночь целых пятьдесят марок, он на следующий же день пропивает и проедает всё без остатка. Друзья, естественно, помогают ему в этом.

– Ты откуда такой загорелый, Эрнстель? – спрашивает Карл Великий.

– Ездил в Италию с одним голландцем. Скоро опять поеду.

– У мамы с папой благословения попросил?

– А как же! – отвечает Эрнст и снова мягко улыбается.

Гюнтер, пряча руки под столом, обрабатывает ногти пилочкой. Сосед подкалывает его.

– Что, Гюнниляйн? Графские привычки не отпускают?

Не так давно Гюнтер прожил около месяца в доме некоего эксцентричного аристократа. Тот возил его с собой в театры, клубы и рестораны, но не как компаньона, а только как красивый аксессуар, с которым и разговаривать-то не стоило. Прежде чем отправиться спать в отведённую ему комнату, мальчик лежал перед графом на медвежьей шкуре, пока тот читал. В первый вечер Гюнтер чуть не плакал – таким пугающе странным казалось всё это. Фантазия порождала жуткие картины в духе «Носферату» и «Кабинета доктора Калигари». Потом неоправдавшиеся опасения сменились обидой.

– Один раз я хотел стакан ему подать, так его аж передёрнуло. Для этого извращенца я был хуже, чем собака, – рассказывал Гюнтер друзьям. – Собак гладят, а некоторые и поболтать с ними любят.

Он был изгнан из особняка за то, что стал втихаря бегать к старым приятелям. С собой ему дали около двухсот марок и кожаный чемодан, набитый дорогущими вещами. Вещи скоро украли, а деньги Гюнтер прокутил за неделю, угощая всех направо и налево. Не додумался даже снять себе комнатку или купить зимнее пальто. От роскошной жизни осталась только привычка к более тщательному, чем раньше, соблюдению личной гигиены. Дворецкий графа (такой же молчаливый, как сам граф) ежедневно мыл Гюнтера морской губкой размером с огромный арбуз. Тёр до тех пор, пока мальчишка не начинал скрипеть. Теперь он даже подумывает о приобретении зубной щётки.

– Руди, Руди! Где твоё новое пальто? – почти хором кричат «рыцари круглого стола», когда к ним подходит молодой, но уже явно взрослый мужчина – блондин среднего роста в простой добротной одежде.

– Да ну вас! – беззлобно отмахивается он.

Поскольку свободных стульев уже не осталось, он поднимает Куртхена, всё ещё занятого своей то ли бухгалтерией, то ли хроникой, за подмышки и сажает к себе на колени. Заинтересованно тычет пальцем в книжечку, исписанную детским почерком.

Спустя две или три кружки пива, когда Руди ненадолго отлучается, Людвигу и Вилли рассказывают его историю.

Давно, лет десять назад, познакомился Руди со скрипачом из филармонического оркестра. Стал ходить к нему каждый день. И вот однажды взял да и прихватил с собой его новенькое синее пальто. Даже толком не понял, как так получилось. Оно будто само в руки прыгнуло. Выйдя на улицу, Руди опомнился, но парадная дверь уже закрылась за ним, а консьержка стояла на лестнице и подозрительно смотрела ему вслед. Совсем растерявшись, Руди зашагал прочь. Вернуться на следующий день, конечно, не смог. Уж очень стыдно было.

Эрих, скрипач, ужасно огорчился. Не столько из-за пропавшего пальто, сколько из-за потерянного друга. Такой славный парень, хороший товарищ…

Довольно скоро Эрих и Руди встретились снова. Случайно. На танцах. Вернее, даже на балу. Тогда, в первые послевоенные годы, в некоторых залах (нарядных, с высоченными потолками) ещё устраивались такие смешные вечера… Танцевали там не только фокстрот, гайавату и вальс, но даже ма-зурку. Распорядитель выкрикивал название фигур по-французски. Все церемонились друг с другом, как при императорском дворе. Только дамы танцевали преимущественно с дамами, а господа с господами. И простой публики было много: фраки вперемешку с солдатской и матросской унифор-мой. Кто бы в прежние времена о таком помыслил? В прежние времена даже Бранденбургские ворота всех подряд через себя не пропускали: только особы королевских кровей могли въезжать в центральную арку. А теперь там кто только не трётся.

Ну так вот. Бывают такие танцы, где все двигаются по кругу, с каждым туром меняя партнёров. Руди танцевал так увлечённо, что заметил Эриха только тогда, когда оказался в его руках. При первой же возможности сбежал, разгорячённый, под холодный дождь.

Через пару недель встреча повторилась, но на этот раз Руди не дезертировал, а послушно вышел с Эрихом в соседнюю комнату. Тот собирался применить к воришке разумную строгость, но увидел его физиономию, и все педагогические соображения пошли прахом. «Простите меня, пожалуйста, – говорит Руди. – Ваше пальто у меня, я не продал его и не надел ни разу. Сам не знаю, что на меня тогда нашло. Какое-то помрачение… Давно хотел повиниться, просто не решался. Мы можем пойти ко мне прямо сейчас, и вы заберёте пальто».

Вещь была возвращена владельцу, дружба восстановлена. По протекции Эриха Руди устроился в филармонию рабочим сцены. Теперь он приходит сюда, за круглый стол, только изредка, по старой памяти, ради компании. Знакомств в Тиргартене давно не ищет. Он и раньше-то ходил туда больше с тоски (остался совсем один, после того как три брата погибли на войне). Ну а ещё потому, что любил потанцевать.

– Кстати, насчёт танцев, – говорит Вилли. – Может, вы, ребята, немного поучите нас с Людвигом? А то до сих пор – сами понимаете… Где нам было учиться?

– Да хоть сейчас! – отвечает Умный Вальтер и кричит тестю: – Отец, поставишь нам пластинку?

Людвигу и Вилли показывают несколько модных танцевальных движений, которые они поразительно легко схватывают. Дальше происходит нечто ещё более неожиданное. Звучит песня:

 
Берлин таков, каков он есть.
Противно – не смотри.
Кто как склоняет слово «честь»,
Оно уже в крови.
А мы не любим громких слов,
Им нас не обмануть.
Живи, не слушай дураков,
Про смерть пока забудь.
Да, смерть везде. И что с того?
Она ведь не одна!
Как много в мире есть всего…
Когда в нём не война.
Свет фонарей, огни реклам,
Занятных штук не счесть!
Глаза мужчин, коленки дам…
Живые люди есть!
Мы нос не морщим никогда,
Мы многое поймём.
Пока не грянула беда,
Что сможем взять – возьмём.
Любое дело лучше, чем
В окопах крыс кормить.
Понять давно пора бы всем:
Людей нельзя давить!
Вперёд, братишка! Танцевать,
Пока не упадём.
Лечь в одинокую кровать
Успеем, как помрём.
Труби, труба! Визжи, кларнет!
Беснуйся, новый ритм!
Где есть любовь – законов нет,
Просты слова молитв.
Берлин, крутись! Берлин, ори!
Все стоны заглуши.
И кто бы что ни говорил,
Стать «чистым» не спеши…
 

Эрни смотрит на экран и не верит своим глазам. То, что начиналось как суровая картина из жизни берлинского дна, внезапно превратилось даже не в «Трёхгрошовую оперу», а в голливудский мюзикл. Стараниями хореографов и сценографов зрителям представлен массовый танцевальный номер с элементами клоунады и акробатики. Карл Великий и Моряк Отто вдвоём лихо вертят толстую клозетную даму. Как нередко бывает у тучных людей, энергичные волнообразные колыхания жировой массы создают впечатление редкой пластичности. Дядя Пауль пританцовывает с младенцем-внуком на руках. Умный Вальтер подкидывает беременную подружку – удивительно проворную и лёгкую для женщины в её положении. Остальные (мальчики, шофёры, носильщики) отплясывают по одному или друг с другом. Некоторые запрыгивают на столы, плавно переступают с сиденья стула на спинку и соскакивают вниз, как гимнасты. Симметрично разбегаются и делают сальто. Пульсирует чечёточная дробь, мужские ноги, выстраиваясь ровной стеной, синхронно перекрещиваются. Взлетают красивые длинные руки, оголённые до плеч. Головы на вытянутых шеях поворачиваются чётко и ритмично, волосы развеваются, улыбки сверкают.

Танец современен и опьяняюще зажигателен. Только зачем он здесь? Может, для того, чтобы подчеркнуть иллюзорность существования этих юношей – ночных мотыльков? На первый взгляд их жизнь может показаться довольно весёлой, но Людвиг и Вилли недовольны ею. Им не нравится так много пить, не нравится, когда чужие люди тискают их, как игрушку. Поначалу мальчикам было лестно, что взрослые господа в кои-то веки проявляют к ним внимание, с интересом расспрашивают их о прежних злоключениях и сочувственно выслушивают. Но ведь они, Вилли с Людвигом, не Шахерезада. Да и прошлое у них такое, что о нём приятнее было бы забыть, чем рассказывать каждый вечер. Финальную часть программы они и вовсе еле терпят. Как только у ребят скапливается маленький первоначальный капитальчик, они завязывают с этим ремеслом.

Акт IX

Людвиг и Вилли теперь предприниматели. Ходят по доходным домам Нойкёльна с большими мешками, звонят в квартиры и говорят: «Платим до двух марок за старую обувь». Бедняки, для которых даже грош и то деньги, охотно избавляются от хлама, который всё равно нельзя носить. Вчера Вилли с Людвигом на восемь марок приобрели двадцать девять пар туфель, ботинок и сапог. Подлатали их, почистили и сегодня продали старьёвщикам за двадцать две марки с четвертью. После работы мальчики вернутся… домой! Не в спальный зал воспитательного учреждения, не в ночлежку и не в чужой гостиничный номер, а в собственную комнатку. Они сняли её на двоих – ничего, что в подвале. И ничего, что обставлена она совсем скромно, если не сказать убого. В той жизни, которую ребята вели недавно, им приходилось то голодать, то обжираться. Теперь более или менее верный кусок хлеба, поедаемый после трудного дня за столиком, придвинутым к продавленному дивану, радует их больше, чем пиры за счёт прежних клиентов. В честь первого снега мальчики купили со своих барышей два апельсина и смотрят на них благоговейно, как на какое-то чудо. Людвиг и Вилли с трудом верят собственному счастью, похищенному у жизни, которая настроена против них, у государства, которое «в профилактических целях» решило упрятать их за каменную стену до достижения ими двадцати одного года. Краденое счастье – это так сладостно и вместе с тем так страшно…

Канун Рождества. Добродушная пожилая хозяйка пригласила Людвига и Вилли отведать штолле-на. Они сидят, торжественные и умилённые, как Святое семейство в бумажном вертепчике. Включено радио.

В любимой забегаловке Кровных братьев тоже звучит «Тихая ночь». Посетители подпевают. Всегдашних пошлостей и пьяной ругани не слышно. За дальним столиком сидят Марк, Эрвин, Оскар и ещё два мальчика (Хайнц и Георг). Это всё, что осталось от покинутой Вилли и Людвигом воровской шайки, после того как Улли и Фредди сцапала полиция. От «чистки» карманов парни перешли к автомобильным угонам, потом решились на квартирную кражу. Ну и погорели на первой же. Без своих главарей Кровные братья осиротели. Они не знают, где сегодня будут спать, чем завтра утолят голод. На последние деньги купили глинтвейн и сели у печки. За стол, украшенный венком из еловых веток с четырьмя красными свечами. Хайнц плачет. Тихо и горько. Размазывая слёзы по чумазому детскому лицу. Остальные долго держатся, но в конце концов тоже начинают шмыгать.

– Маленькие мои! Вам пелёночки поменять или дать титьку? – язвит кабатчица.

– Титьку давай мне, а пацанов оставь в покое, – одёргивает её кто-то.

Акт Х

Хрупкая идиллия Людвига и Вилли рушится. Однажды в метро они попались на глаза Конраду Плеттнеру, жертве сарайного правосудия Кровных братьев. Он сразу узнал их и проследил за ними до самого дома, а затем из первой же телефонной будки позвонил в полицию. Дескать, по такому-то адресу проживают двое, которых вы наверняка разыскиваете. Поторопитесь.

Иногда полиция работает очень чётко. Звонок в дверь. Вилли с Людвигом открывают, и их весёлые лица мертвеют. Ночь в нойкёльнской тюрьме, потом Александерплац, потом доставка в Х. – в учреждение, которое два социально небезопасных подростка посмели самовольно покинуть.

Завтра их выпорют и обреют им головы. Четырнадцать дней они всё свободное время (то есть те полтора часа, когда можно разговаривать) будут стоять в углу (один в одном, другой в другом, разумеется). Есть тоже будут стоя. Ну а пока «воспитатель» с деревянной дубинкой на поясе вталкивает возвращённых беглецов в тёмный спальный зал. Привидения в длинных белых рубашках вспархивают с железных кроватей и окружают товарищей, чтобы выслушать их историю.

Эта ночь оказалась несчастливой не только для Вилли и Людвига. Предрассветный Берлин зловеще сер. Куртхен с веснушчатым коллегой не нашли сегодня клиентов и дремлют, свернувшись, в одной из ниш здания Рейхстага. Оскар и Хайнц прикорнули у Фонтана сказок: панцирь каменной черепахи служит им подушкой.

У Эрвина больше нет сил терпеть то, во что превратилась жизнь Кровных братьев. Ребята пытались отговорить его и даже удержать силой, но он всё решил окончательно. Рано утром Эрвин выходит на пустую улицу и направляется к будке, перед которой маячат два мундира. Что-то говорит им и протягивает оба запястья. Мундиры отмахиваются от мальчишки. Тот повторяет своё заявление. Тогда они достают какой-то список, смотрят туда, потом на Эрвина. Наконец один из полицейских берёт его за руку и ведёт в участок. Про Братьев он не скажет ни слова.

На северо-востоке Берлина, в комнатушке, к наружной стене которой примыкает дворовый туалет, спит брат Марка – Тедди. Он один. Отец куда-то сгинул. Возле груди юноши, лёжа на спине и прижав хвост к брюшку, блаженствует крыса. У людей, пока они не стали едой, тёплые тела, но почти никто не пускает к себе погреться. Этот молодой самец человека – редкое исключение. А вот ещё один. Пахнут они похоже. Видно, одной матери детёныши.

Марк целует Тедди. Тот, думая, что это ему снится, бормочет:

– Братик… Ты не в тюрьме?

– Ну вот ещё! Они меня не заполучат.

– Хорошо… – вздыхает Тедди. – Как хорошо…

– Обними меня.

Осторожно, чтобы не придавить крысу, мальчики пристраиваются друг к другу. Два лица, разительно непохожие, но оба молодые и свежие, соприкасаются лбами. Марк – единственный из Кровных братьев, кто встретит день с улыбкой.

Акт XI

Людвигу исполняется двадцать один год. Его выпускают из учреждения. Вместе с лицемерным напутствием он получает сто пятьдесят марок, скопленные до ареста (полицейские, нагрянувшие к мальчикам на квартиру, подтвердили, что ребята занимались честным трудом, следовательно, имеющиеся при них сбережения – их законная собственность). Этих денег должно хватить на организацию бегства Вилли. Людвиг, естественно, не допустит, чтобы друг страдал ещё два года (именно столько ему осталось до совершеннолетия), и под вагоном он больше не поедет! Вернувшись в Берлин, Людвиг подыскивает новую комнатку, продаёт партию обуви, которую прежняя добрая хозяйка согласилась сберечь, и спешит обратно в Х., чтобы там арендовать велосипед и в назначенный час ждать Людвига за оградой учреждения. Ребята вернутся на станцию, купят билеты на ближайший поезд и укатят всё равно куда, а уж оттуда – в Берлин!

Серая дорога. Телеграфные столбы похожи на виселицы или дыбы. Небо располосовано жирными чёрными проводами. По одну сторону свекольные поля, за ними, как солдаты, сомкнувшие строй, темнеют одинаковые двухэтажные домики. Та унылая прусскость, которой от них разит за километры, тихо выкручивает душу. По другую сторону от дороги тянется щербатая кирпичная стена. Возле неё растёт дерево, облепленное клубами омелы. Под ним, как зверь в клетке, беспокойно расхаживает Людвиг. Наконец он поднимает голову, и его губы беззвучно произносят: «Вилли!» Прыжок со стены, быстрые объятия, обжигающие слёзы. Пара секунд – и колёса велосипеда уже крутятся, как бешеные. Прочь отсюда! Скорей!

Два друга, два «кровных брата», снова начнут кропотливо отстраивать свою маленькую простую жизнь. Будут радоваться ей и почти всё время бояться, что её опять разрушат. Но главное, чтобы этот страх не разрушил их самих. Пока у ребят ещё есть запас сил. И они умудрились остаться чистыми после всего того, что на них выплеснули воспитатели, не знающие жалости: Государство, Церковь и Берлин. «Двое из тысячи» – так тоже мог бы называться этот фильм.

Вероятно, на самом деле он был не совсем таким, каким Эрни его запомнила. Если картина ей очень нравилась, она несколько дней и ночей прокручивала её у себя в голове. А потом снова приходила в кино на тот же фильм и видела в нём что-то, чего в прошлый раз как будто бы не было. И наоборот: не видела чего-то, что как будто бы было.

У кинотеатра по-прежнему толпятся молодые люди в коричневой униформе.

– Не верьте ни единому слову этой антинемецкой пропаганды! Вас бессовестно обманывают! – повторяют они, как попугаи.

Хотя нет, не как попугаи. Никакую птицу природа не снабдила оперением такого неприятного цвета.

Услышав тот же призыв в третий или в пятый раз, Фриц неожиданно останавливается и поворачивает голову.

– Ты правда так думаешь, Вольфи? – спокойно спрашивает он у какого-то невысокого юноши.

По лицу парня что-то промелькнуло, но что именно – Эрни понять не успела. Черты у него мелкие и вроде бы вполне заурядные, но на них лежит печать какой-то неуловимой болезненности, благодаря которой лицо сразу и надолго врезается в память. Ничего не ответив, молодой человек отводит глаза, как упрямый ребёнок, который пойман на чём-то недозволенном, но не хочет просить прощения.

– Что это было, Фриц? – желает знать Ютта, когда компания усаживается за столик «Ашингера» на углу Фридрихштрассе и Унтер ден Линден. – Этот маленький нацистский поганец, часом, не один из тех «кровных братьев», которых ты ловил на заре карьеры?

Фриц по понятным причинам слегка не в духе.

– Ты настолько проницательна, что и без меня всё знаешь, – усмехается он. – Только никакой особой карьеры я пока не сделал, а если когда-нибудь и сделаю, то точно не за счёт «ловли» беглых подростков.

Ютта, в которой пытливый ум хорошей журналистки взял верх над милосердием, продолжает наседать:

– Но тебе ведь приходилось их задерживать?

– Да. Причём в первые годы довольно часто. Тут ты права, конечно. Извини, что вспылил.

– Извиняться должна я. Бестактность – это у меня профессиональное. И всё-таки расскажи, пожалуйста, хотя бы немного. Твой опыт как-то перекликается с тем, что есть в фильме?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну взять хотя бы тех двоих полицейских, которые пришли за Людвигом и Вилли… Ты же был на их месте?

– Да.

– Скажи, а у них была возможность не арестовывать ребят?

– Ты пытаешься выведать у меня, совершал ли я должностные преступления? Такие – да, случалось. Это проще, когда ты без напарника или с кем-то, в ком абсолютно уверен. Ну или если мальчишка от тебя улепётывает, то всегда можно просто не догнать его.

– А если им некуда улепётывать, как они себя ведут? Людвиг и Вилли, уже довольно взрослые парни, хватали тех мужчин за руки, заглядывали им в глаза. Это правдоподобно?

– Вполне. Многие плачут. Некоторые встают на колени.

– На тебя это действует?

– Да, если передо мной просто мальчишка без документов, а не опасный хулиган или закоренелый вор. Хотя избыточная театральность, скорее, раздражает.

– Тот парень возле кинотеатра – как он держался?

– С такими тяжелее всего. Он был угнетающе покорный. Без разговоров подал мне свою грязную обветренную лапку, и она дрожала у меня в руке, как будто я вёл его на эшафот.

– Ты передал его в участок? Поэтому он сегодня посмотрел на тебя так зло?

– Я отвёл его в ближайшую закусочную, чтобы он там умылся и поел. Потом дал ему немножко денег и носовой платок.

– То есть ты его отпустил?

– Да.

– Вот ведь маленькая неблагодарная тварь! – взрывается Ха-Йо. – Ну а вообще ничего странного. Люди этого сорта не понимают доброты. Она для них – проявление слабости. Уважать они умеют только тех, кто их бьёт.

Эрни, до сих пор молчавшая, наконец-то подключается к разговору:

– А ты уверен, Фриц, что тот парень посмотрел на тебя именно зло, а не… ну я не знаю… как человек, которому наступили на мозоль? Мне кажется, ты просто потревожил его – нарушил, так сказать, целостность его картины мира. Если бы не ты, она была бы предельно ясной: ничто, кроме грубой силы, не имеет значения. Твой поступок – одно из немногих светлых пятен в жизни этого человека. Без тебя ему было бы гораздо комфортнее быть тем, кем он стал.

– Нет, он действительно посмотрел на меня с вызовом. И знаете что? Он прав. По большому счёту я не помог ему. Те три марки, которые я ему дал, – это ещё пара тарелок горячего супа, один раз помыться в душевой при общественном туалете и разок поспать в самой захудалой гостинице, ну или пару раз в ночлежке. Вот и всё. А дальше опять всё по-старому. Я просто дал ему отсрочку. Ложную надежду. Иногда это даже хуже, чем пинок под зад.

Ха-Йо всплеснул руками:

– Ну начинается! Интеллигентское самобичевание! Тебя послушать, так это ты виноват в том, что сопляк сначала болтался по улицам и подрезал кошельки, а потом стал нацистом!

– В какой-то степени да, виноват. Я часть системы, которая ломает таких детей, вместо того чтобы поддерживать их.

– Система состоит из людей. Если бы все в ней были как ты, жизнь в этой стране была бы прекрасна, – уверенно говорит Эрни.

Благодарно посмотрев на неё, Фриц продолжает – спокойнее и мягче:

– Из всех беглых мальчишек, которым удалось меня разжалобить, я, вероятно, по-настоящему помог только одному.

– Расскажи.

– Его я, строго говоря, даже не задержал, а просто нашёл на улице. Был январь, целые сутки валил мокрый снег. Подхожу я к Маршальскому мосту и вижу под фонарём какую-то тёмную кучку. Тельце. Ещё живое. Собака? Нет, человек. Подросток. Я наклоняюсь, тормошу его. Он приоткрыл глаза, но говорить не может – совсем закоченел. Куда, думаю, его везти? В президиум? Там у него к утру разовьётся воспаление лёгких. Мои коллеги не сёстры милосердия, растирать и отогревать мальчишку никто не станет. В больнице им, конечно, займутся, ну а потом куда ему деваться, если он бездомный? Втаскиваю я его в ближайший ресторанчик. Хозяин скривился при виде такого гостя, но предпочёл промолчать. Знал, где я работаю. Когда я прислонил парня к печке, он сразу задымился и завонял. Я влил в него чашку бульона и немного шнапса. Лицо самую малость порозовело. «Из учреждения сбежал? – спрашиваю. Он молчит. – Из какого? Отвечай, не бойся!» По тому, как он шевельнул губами, я понял, что из Нойхагена. Это одно из самых суровых. «А ты, – говорю, – просто бежал или бежал к кому-то?» – «К другу», – сипит он. Я насторожился: «Этот твой друг… Он совершеннолетний?» Мальчишка кивает. Ну, думаю, что тут поделаешь? Если такого ребёнка совсем некому передать, то это только вопрос времени, когда он вернётся туда, откуда удрал. Или попадёт в тюрьму. Или погибнет в буквальном смысле слова. Так что терять ему нечего. К другу так к другу. Вытягиваю из бедняги адрес, сажусь с ним в такси. Приезжаем мы в тихую тупиковую улицу, к последнему дому. Мальчик показывает, в какое окно надо кинуть камешек. Оно единственное горит. Я кидаю. Через пару секунд выбегает мужчина – без пальто, в домашних туфлях. Примерно такого возраста, как мы сейчас. Может, даже моложе. Лицо интеллигентное, на носу очки, третий палец правой руки запачкан красными чернилами. Учитель или корректор. Мальчишка увидел этого своего друга и обмяк, совсем как мешок. Я почувствовал себя как в романе Диккенса: спасаю Оливера Твиста от работного дома, передаю в добрые руки. А руки, похоже, действительно были добрые. По тому, как тот человек подхватил мальчика (мокрый грязный кулёк) и как меня поблагодарил, я понял: он сделает всё, что нужно. Сутки просидит, не смыкая глаз. А потом, когда этот современный Оливер Твист отогреется, отоспится, отъестся и снова будет здоров, друг на последние деньги купит ему сносные документы и в лепёшку расшибётся, но пристроит его на какое-нибудь местечко. Только так парнишка, может быть, выживет. В Берлине, где никому не нужных подростков в сотни раз больше, чем честной работы, которую они могли бы выполнять.

Эрни, Ютта и Ха-Йо не знают, что на это ответить. Но их молчание не кажется ни смущённым, ни тем более осуждающим. Немного тревожным – пожалуй.

На следующий день Эрни пересказала фильм «Кровные братья» в письме матери и подытожила:

Кино – это, конечно, удивительное искусство. Кто бы мог подумать, что картина, действие которой разворачивается в обогревательных пунктах, ночлежках и грязных забегаловках, так меня увлечёт? Наверное, дело в материале: образы, сотканные из живых человеческих лиц и тел, способны завораживать вне зависимости от фабулы. И вне зависимости от нашей изначальной нравственной позиции. Нас могут заставить сочувствовать кому угодно, если лица и тела достаточно обаятельны. А здесь уличным мальчикам, конечно, польстили. Полагаю, что дети, зачатые в состоянии опьянения и пережившие несколько попыток будущей матери пренебречь § 218, на самом-то деле не часто рождаются красавчиками. И всё-таки этот фильм показался мне гораздо правдивее того, что мы привыкли видеть на экранах. Тут нищенки хотя бы не умирали на крахмальных клетчатых простынях, упитанные, завитые, искусно накрашенные и в картинных позах.

Из «Вавилона» мы пешком вышли на Унтер ден Линден. Когда проходили мимо конного Фридриха, невольно подняли головы. Этот памятник всё-таки необыкновенный. Тот, кто, по идее, должен олицетворять несокрушимое величие государственной власти, изображён постаревшим испуганным подростком. Нос заострился, щёки обвисли, а в вытаращенных глазах по-прежнему страх и обида. Прохожие часто останавливаются около Старого Фрица, и вряд ли многие из них думают при этом о его военных победах и поражениях. О реформах? Тоже маловероятно. Скорее, кого-то роднит с ним любовь к музыке, кого-то – к архитектуре, кому-то близки его эротические предпочтения. А для Фрица (моего, нестарого) это просто человек, который, как и он сам, однажды увидел нечто такое, чего предпочёл бы никогда не видеть, и потом всю жизнь носил это с собой. В себе. Фридрих и Катте – тоже в каком-то смысле «кровные братья». И друг другу, и героям фильма, который мы посмотрели. Все они дети (и жертвы) одного отца, причём я имею в виду не Отца Небесного, а прусского короля-солдата.

Вечером мы с Фрицем танцевали под песню «Маленькая жажда». Ты ведь наверняка её слышала, и не раз? Вообще-то, я не очень люблю танго и танцую его с грехом пополам, но Фриц хорошо вёл. С ним было легко. Да и песня эта мне нравится. Какая-то она щемяще уютная. Как дождливый осенний день (целый огромный день!), когда приболевшему ребёнку разрешили не пойти в школу и он смотрит в окно, наслаждаясь теплом и покоем. Или как честная бедность Людвига и Вилли.

Через пару дней к письму прибавилось еще несколько страниц.

Я немного ругаю себя за то, что «Кровные братья» нейдут у меня из головы. Легко быть жалостливой к тем, кто молод, небезобразен, да к тому же принадлежит к противоположному полу. В этом мире много печального, но на фильм о том, как живётся старикам в богадельне, я бы, скорее всего, просто не пошла. А если бы и пошла, то постаралась бы избавиться от тяжёлого впечатления как можно скорее. С другой стороны, сострадание, не лишённое сексуальной подоплёки, наверное, всё же лучше, чем чёрствость? А ещё мудрая Ютта сказала мне: «Целесообразнее жалеть людей, пока они молоды. Тогда, может быть, их жизнь сложится неплохо и старость (до которой они получат шанс дожить) будет не такой уж жалкой. Пока этих ребят жалели недостаточно. Потому и снят фильм. Очень, кстати, нужный».

«Нужный фильм» заставил меня по-новому осмыслить кое-какие вещи, которые я видела в реальной жизни своими глазами. Позапрошлым летом мы с Вернером, как ты знаешь, провели пару дней на острове Рюген. В курхаусе мы встретились с одним англичанином, писателем. Фамилию не помню. На тот момент он ещё мало что опубликовал, но Вернер уже знал его. Мы разговорились, и он пригласил нас на виллу, которую снимал. Вместе с ним там жили его соотечественники, тоже литераторы, а ещё несколько простых берлинских ребят. Про них нам шёпотом сказали, что они здесь не совсем легально: если полиция заинтересуется их документами, им придётся вернуться в те неприятные учреждения, откуда они сбежали. Когда кто-нибудь спрашивал, что общего может быть у выпускников Оксфорда с подростками явно пролетарской наружности (хотя и приодетыми), ему говорили: «Ребята выполняют работу по хозяйству». Если это и было правдой, то как с прислугой с ними никто не обращался. Когда мы принесли на виллу клубнику, мальчики накрыли на стол (о чём их попросили очень дружелюбно), а потом сели вместе с нами и сами же умяли бóльшую часть содержимого корзинки. Обеспеченные друзья брали их с собой и на пляж, и на променад, и в кафе, учили грести, шутливо боролись с ними на лужайке перед домом, играли в мяч. Мальчики почти всё время смеялись. Слушать скучные разговоры на непонятном языке их никто не заставлял: вечерами они ходили на танцы, знакомились с девушками.

Только теперь, после фильма и после разговора с Фрицем, я поняла, насколько разительно эта весёлая летняя жизнь контрастировала с тем, что было у ребят раньше. И к чему они, вполне вероятно, вернулись потом. Разноцветные лампочки на пирсе, танцевальная площадка среди дубов, запах сосен, тёплый песок, мягкая трава под босыми ногами, клубника с молоком, белая вилла, походная кровать на белой веранде, белые колышущиеся занавески в зелёной тени… Для подростка в бегах всё это, наверное, было таким счастьем, что сердце могло не выдержать.

Летом, особенно ближе к концу, я смотрю на бездомных собак, которые растянулись и млеют на солнышке, или на голубей, которые загорают, распластав крылья, и думаю о том, чем сменится их блаженство, когда наступят холода. Что на юных друзей английского писателя надо было смотреть так же, мне тогда в голову не пришло.

У одного из тех ребят, ладного парня с приятным открытым лицом, был свитер с замысловатым узором: белая лента делила его на треугольники разной вязки, спускаясь с плеча и несколько раз эффектно обхватывая торс. Дополнялось это чудо модными широкими брюками и плоской кепкой. Мальчик торжествующе сиял.

А прошлой зимой я зашла за компанию с Юттой в городскую библиотеку (она находится в здании бывших королевских конюшен на Дворцовой площади). В тамошнем отделе периоди-ки каждый вечер, до половины девятого, сидят люди, которым больше некуда идти. Берут для вида какой-нибудь журнал и изо всех сил стараются не спать слишком уж явно. Ну так вот. Я не узнала бы парня, если бы не тот свитер – замызганный, местами продранный. В груди и в талии он теперь казался свободноватым, а рукава стали немного коротки. Сам мальчик изменился не меньше.

Вернер, когда я на днях, после фильма, снова заговорила с ним о том англичанине, принялся его защищать. Кристофер, мол, хороший совестливый человек, а вот мальчиков идеализировать не стоит. Пару раз они исчезали вместе с частью его гардероба и несколькими крупными купюрами из кошелька. В полицию он не обращался, хотя для него как для иностранца это было бы вполне безопасно. И не такой уж он, между прочим, богатый. Особенно роскошествовать не привык, зато щедро помогает людям, которым в жизни повезло меньше, чем ему. По мере сил решает проблемы своих юных друзей. Одного парнишку, которого полиция забрала из арендованного им летнего дома и вернула в воспитательное учреждение, он навещал. С адвокатом. Иначе пускать не хотели. Он, Кристофер, кстати, до сих пор не уехал из Германии, но, вероятно, скоро уедет. Придётся. Когда политическая обстановка накалится до предела, он уж точно больше не сможет никому здесь помогать.

В общем, вопрос таков. Что губительнее: возврат к унылой жизни после недолгого счастья или уныние без просветов? По-моему, сказка, сначала подаренная, а потом отнятая, окончательно сломит слабого человека, а сильные, такие как Вилли и Людвиг из фильма, станут бороться, чтобы её вернуть. Конечно, не у всех получится. Но это же не значит, что не следовало даже пытаться?

Во сне Эрни от кого-то убегала. Дело было глухой осенней ночью. С одной стороны от дороги тянулась кирпичная ограда, с другой стояли одинаковые двухэтажные дома. Собачий лай. Заборы палисадников. Враждебность, притаившаяся за слабо поблёскивающими чёрными стёклами. Потом всё это трансформировалось в какое-то подобие катакомб – лабиринт зловонных развалюх, где Эрни пыталась спрятаться.