Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава IV. Берлин, Александерплац

Проснувшись, Фриц постарался припомнить, снилась ли ему сегодня смерть. Вроде бы нет. Хотя… Какое-то здание с тяжёлыми дубовыми дверями и высокими лепными потолками, зал, битком набитый людьми, крики… И, кажется, взрыв. Но всё это помнилось очень смутно, не вызывало ни малейшего волнения и потому было уже не в счёт.

Фриц поднял с простыни длинный тонкий волосок Эрни. Вообще-то тёмный, на просвет он казался рыжим, почти розовым. Лёгкая рыжинка в волосах, зеленца в глазах, светлые, только вблизи заметные веснушки. Вероятно, кельты добавили родословному древу Эрни пару веточек – когда-то очень давно, ещё до того как осели на своих островках. Фриц аккуратно положил волос рядом со своей головой на подушку.

Он не случайно ждал сна о смерти именно сегодня. Она снилась ему ровно год назад и ровно два. Но отсюда вовсе не следовало, что ещё через сколько-то лет, в этот самый день, она действительно наступит. Эти сны не были предвестием. Они были отголоском. Кругами, расходящимися по воде.

Два года назад по поручению оберкомиссара Фриц отправился в тюрьму Плётцензе, чтобы получить в архиве копии кое-каких документов. Едва приблизившись к низкому зданию с большими железными воротами, такому краснокирпичному и такому прусскому, он почувствовал дурноту – пока ещё смутную, но уже как-то по-особенному мерзкую. По ту сторону стены обманчиво мирно шелестели высокие деревья. Этот зубчатый карниз, эти пояски из кирпичей, выложенных ребром над зарешёченными полукруглыми окнами, выглядели бы наивно, если бы от них не веяло таким зловещим цинизмом.

Начальника тюрьмы в кабинете не оказалось. Фрица попросили подождать в приёмной. Сначала он сел, но удар колокола, донёсшийся со двора, заставил его встать и подойти к окну. Медленно осознав увиденное, он почувствовал тошнотворный липкий холод, растёкшийся по внутренностям. Теперь было ясно, где герр директор. Там, среди господ в чёрных сюртуках и цилиндрах, собравшихся на низком деревянном помосте вокруг скамьи, приставленной к тумбе с выемкой в верхней части. Один из этих мужчин, одетых торжественно и старомодно, – палач. Почтенный ремесленник, которого в толпе можно принять за музыканта, если не приглядываться к форме его футляра, похожего на скрипичный, но на самом деле далеко не скрипичного.

Осуждённого уже ведут. Он в мешковатой белой одежде, руки и ноги закованы в кандалы. При других обстоятельствах его семенящая походка показалась бы забавной. Он мелко перебирает неуклюжими ступнями и, не пытаясь вырваться, слегка упирается. Подался корпусом чуть назад и по-лошадиному отворачивает голову. Которая пока ещё у него на плечах. Лицá, к счастью для Фрица, не видно.

Господин с открытой папкой в руках зачитал приговор. Запястья осуждённого освободили от кандалов, но не затем, чтобы он мог воспользоваться этой свободой. Ему завязали глаза, три человека стали укладывать его на скамью. Он каким-то образом умудрился соскользнуть и упасть. Его подняли и положили снова – голову на тумбу, лицом в выемку. Двое подручных палача натянули верёвки, привязанные к опущенным рукам. Третий держит щиколотки. «Отойди! Отойди!» – говорит себе Фриц, но не может пошевелиться.

В последний момент чья-то пятерня хватает его за плечо и оттаскивает от окна. Выведенный из оцепенения, он отворачивается, зажмуривает глаза и, глотая рвоту (хорошо, что завтрак не был обильным), зажимает пальцами уши. Ему не хочется знать, какой звук возвестит торжество свершившегося правосудия. Будет ли это глухой удар, или всплеск, или и то и другое. Первым, что Фриц услышал, был голос пожилого секретаря:

– Всё, молодой человек, уже всё. Зачем же они прислали вас сегодня? Да ещё и такого… Идёмте, у меня в закутке есть раковина. Освежитесь немного, а потом я налью вам… Знаю, что вы на службе. Но сейчас можно. Даже нужно. Это как лекарство. Давайте-давайте. Вот так, герр криминаль-ассистент, мой мальчик.

В Красной крепости коллега, стараясь подбодрить Фрица, резонно заметил, что после дела Якубовского смертные приговоры выносятся редко и с крайней осмотрительностью. Все смягчающие обстоятельства, как правило, учитываются, все сомнения трактуются в пользу подсудимого. Если бедолаге оттяпали голову, то он почти наверняка и сам был отъявленным душегубом.

Подобные замечания не утешали Фрица. Для него убийство не переставало быть убийством, даже если служило возмездием за десяток других, уже совершённых, и предотвращало десяток новых. Он считал, что есть такое зло, которое нельзя мерить количественно. Это бесчеловечно. Да и просто глупо. Как измерять и сравнивать кучи дерьма. Такой куче не место на улице, независимо от того, насколько она велика. Сделать её ещё отвратительнее можно лишь одним способом – воткнув в неё золочёную табличку с высокопарными словами. Нет ничего более уродливого и противоестественного, чем убийство, замаскированное под акт справедливости. Узаконивать то, что карается законом, – самый чудовищный из тех алогизмов, на которых базируется общественный порядок.

Профессия Фрица, казалось бы, не располагала к особой впечатлительности. В каком только состоянии он не видел трупы мужчин и женщин, стариков и детей! Такая работа, честно говоря, всегда была не совсем по нему, но в тот день он вернулся домой подавленный, как никогда. Родителям, в чьей квартире он тогда ещё жил, не сказал ни слова. Отец непременно процитировал бы Ветхий Завет – Левит, главу 24. Фриц представил себе его усатую физиономию с непроницаемыми выцветшими глазами и решил, что не хочет снова подавлять рвотные позывы.

Тошнота с детства была излюбленной реакцией организма Фрица на многое: на испуг и волнение (даже радостное), на жару и холод, на голод и переедание. После того дня она просочилась даже в ту возвышенную скорбь, которую он испытывал каждый год, слушая «Страсти по Матфею». Эта музыка, созданная лютеранином, всегда трогала католика Фрица куда сильнее, чем слова священников или самого Писания. После увиденного в Плётцензе она стала трогать его ещё глубже, ещё болезненнее. Первые такты – звуки начала конца, за которым должно было последовать новое начало, но прежде… Эти звуки теперь прозвучали для него так, будто чья-то невидимая рука вращала вал, натягивающий его душу. Спиралевидное движение музыкального сюжета усиливало выкручивающую боль: ослабевая только в речитативах (чтобы слушатель мог перевести дух, как узник во время пытки), она достигала почти нестерпимой силы в «Смилуйся…» и «Со слезами опускаемся…». Теперь Фриц острее, чем когда-либо раньше, почувствовал, что те Страсти не утихли. Они продолжаются в страданиях каждого, кто восходит на эшафот. Действительно ли убиваемый совершил тяжкое преступление, не так важно, потому что в религиозном смысле, в отличие от юридического, человек вообще не может быть невинным. Любой христианин оценивает себя исходя из презумпции виновности. Безвинно пострадал только Он, а мы, все мы, заслуживаем то, что нам ниспосылается. Тем не менее лишь очень немногие способны примириться со страданиями – своими и окружающих. Если подняться над миром достаточно высоко, то окажется, что выяснять, кто из людей греховнее, почти так же бессмысленно, как решать, которая из чёрных клякс чернее других. Ощутив связь между двумя казнями, Фриц, конечно же, не возомнил, будто гибель грешника может сравниться с искупительной жертвой Христа, но почувствовал, что пережитое Им было не менее жутко, хотя за девятнадцать веков мы привыкли думать о Его мучениях спокойно или (от силы) с просветлённой торжественной скорбью, совершенно непохожей на те ощущения, которые Фриц испытал, стоя у тюремного окна.

«Господи, сделай так, чтобы смертная казнь как можно скорее была отменена – и в этой стране, и в других странах. А пока, прошу Тебя, не допус-кай приведения в исполнение неоправданно суровых и тем более вовсе несправедливых приговоров. Помоги всем осуждённым и их близким, которые страдают не меньше. – После злосчастного визита в Плётцензе Фриц почти каждый день произносил эти слова, иногда прибавляя: – Ведь это так ужасно, когда дорогой тебе человек обречён, а ты не можешь ему помочь. Или думаешь, что, вероятно, мог бы, но не знаешь, как и где взять силы… Господи, не дай мне изведать такой кошмар». Подобные молитвы, если и умиротворяли Фрица, то очень незначительно. Он продолжал служить системе, отправляющей людей под топор, и чувствовал себя кем-то вроде мясника, который, оставаясь мясником, молится об увеличении числа вегетарианцев и о том, чтобы Господь принял бедных свинок, коровок и овечек на Свои пастбища.

Сон, увиденный Фрицем после того ужасного дня, был, как и следовало ожидать, навеян сценой казни, хотя и не повторял её. Сначала Фриц лежал в большом, грязном и загромождённом какой-то рухлядью номере паршивой гостиницы. Обшарпанная дверь приоткрылась, из линолеумного коридора просочился маслянистый зеленовато-рыжий свет, вошли какие-то люди. Потом Фриц стоял посреди своего двора. Многоглазые крылья дома грязно пожелтели, отрастили кривые барочные фронтоны и ощетинились кронами деревьев, которые торчали из-за крыш, как мётлы или пучки розог. Вдруг какая-то часть Фрица, невидимо отделившись от него, полетела вперёд и вниз.

Он проснулся. Кишки подвело от страха. Страха перед смертью. Перед ней самой. Если раньше Фриц (как, наверное, и большинство людей) в первую очередь боялся страданий, предшествующих смерти и формально ещё относящихся к жизни, то теперь его испугал сам шаг, который делает душа. Сам момент перехода в ледяную неизвестность. Когда Фриц возвращался из уборной, ощупью пробираясь по коридору, у него перед глазами вдруг мелькнули пляшущие скелеты. Это не был «Танец смерти» из евангелической Мариенкирхе близ Александерплац (Фриц пару раз заходил посмотреть ту примечательную фреску). Нет, скелеты были ярко-жёлтые на ультрамариновом фоне и не приплясывали, а бесновались, скаля черепа. Фриц мрачно удивился, с внезапной отчётливостью вспомнив «Dies irae» из моцартовского Реквиема, который он слышал давным-давно и, как ему тогда показалось, довольно скоро забыл.

После этой ночи Фриц весь день ходил сам не свой – немногим бодрее, чем накануне. Скрыть своё состояние от родителей и большинства сослуживцев большого труда не составило, но Эрни не могла не заметить, что радость вечерней встречи с ней чем-то омрачена, и спросила о причине. Вопрос был задан осторожно, без лишней настойчивости, однако вполне решительно – не из вежливости. Услышав предельно скупой рассказ о вчерашнем, Эрни побледнела. За что казнили того человека, она допытываться не стала. Для неё это значило так же мало, как и для Фрица. Тогда, сидя с ней за столиком в кондитерской, он впервые вздохнул с некоторым облегчением.

Значительно легче ему стало чуть позже, когда между ним и Эрни впервые произошло это. Инициатива исходила от неё, она взяла дело в свои руки. И губы. И бёдра. Фриц надеялся, что не только из жалости. Потом она укрыла его, а сама вылезла из постели и села у окна. Засыпая, он смотрел на её силуэт.

Через 364 дня ему опять приснилась собственная смерть, но совсем по-другому. Он вёл автомобиль со скоростью, от которой захватывало дух. Видел свои руки на руле, видел рычаги и шкалы контрольных приборов. Вдруг последовал сильный толчок и ветер, трепавший волосы Фрица, подхватил его самого. В груди слегка защекотало. Всё. Ни намёка на прошлогодний ужас. Приоткрыв глаза и увидев шторы, пропускающие солнце, Фриц ощутил лёгкое разочарование.

Ну а ещё через 365 дней, то есть сегодня, он уже совсем ничего не почувствовал, смутно припомнив то, что ему приснилось. Этот круг на не очень спокойной глади его духовной жизни оказался едва различимым и, наверное, последним. До следующего мощного всплеска.

Эрни ждала Фрица в «Ашингере» на Александерплац. Он каждый раз предлагал ей встретиться в каком-нибудь месте потише и поуютней, может быть, у неё в газетном квартале, но она не хотела, чтобы он куда-то шёл или ехал, уставший и голодный (если впечатления, полученные на службе, не отбили ему аппетит). Конечно, этот «Ашингер» был удобнее всего. Буквально два шага от Красной крепости. Неудивительно, что здесь предпочитали обедать и ужинать почти все коллеги Фрица, а также многие из тех, кого они ловили. Добротность плюс дешевизна – это сочетание привлекало в ашингеровские рестораны, пивные и кондитерские самую разношёрстную публику.

Эрни огляделась. Справа от неё сидит молодой человек в воротничке, который когда-то был белым. Он до сих пор не отстегнул его, хотя беловоротничковую работу, очевидно, давно потерял. Перед ним кружка пива за пятнадцать пфеннигов и горка бесплатных булочек.

Слева две немного странные деловые партнёрши. Одна держит на коленях кожаный портфель, стол перед ней пуст. Вторая торопливо ест, низко склонившись над тарелкой. Под правым локтем какие-то бумаги. У Ютты, будь она сейчас здесь, наверняка возникло бы множество занятных предположений относительно предмета этой сделки, скрепляемой в одностороннем порядке колбасой с белой фасолью.

Пожилая дама за столиком впереди (низенькая и очень полная) заткнула салфетку за воротник, отчего бюст, упирающийся в тройной подбородок, стал похож на поляну, накрытую покрывалом для пикника. Эрни невольно подумала, что тянуть вилку ко рту через такой «балкон» ужасно неудобно, однако дама очень даже лихо справляется со своим запечённым рагу фэн.

У рекламного плаката с изображением святого Франциска, призывающего всех покупать пиво его имени, беседуют, покуривая, трое господ с бородками, как из прошлого века. Впрочем, и сам «Ашингер» – фирма почтенная. Интерьер обновлён, но всё здесь по-прежнему солидно и квадратно: колонны, зеркала, витрины для закусок и сладостей, многоярусные светильники с висюльками, вентиляционные решётки с модным геометрическим узором и даже тумбообразная буква А на бело-голубой эмблеме.

Фриц что-то задерживается. Просто по разгильдяйству он никогда не опаздывает. Наверное, его куда-нибудь срочно вызвали и он не успел вернуться к окончанию рабочего дня. Или… Никаких «или». Он скоро придёт.

Эрни заглянула в меню. Всё это мясное великолепие (колбаски такие, колбаски сякие, тефтели эдакие и разэдакие, хаккепетер, свиная грудинка, свиная голова…) не радовало её. К счастью, одним из блюд дня оказалось жареное рыбное филе под соусом ремулад с картофельным салатом. Шестьдесят пфеннигов. Это она и закажет, когда Фриц придёт.

Ну где же он? Может, пойти прогуляться, отвлечься? Нет, Эрни решила сидеть на месте. А вообще встречи на Александерплац удобны ещё и тем, что если приходится ждать, то найти себе занятие нетрудно. Храмы коммерции «Титц» и «Вертхайм» стоят наискосок друг от друга через железнодорожный виадук, тянущийся от вокзала. Когда хочется погреться в тишине, можно зайти в Георгенкирхе, хотя её пёстрое мозаичное убранство, слишком помпезное для евангелической церкви, не очень нравится Эрни.

За последние годы Александерплац сильно изменилась. «Ашингер» раньше располагался в трёхэтажном доме с колоннами и треугольным фронтоном. Дом снесли, «Ашингер» остался. Въехал в только что построенный Александерхаус – современное здание причудливой формы: ножку буквы Т сначала перекосили, дёрнув влево, а потом ещё и подломили ей кончик. Первый из восьми этажей напоминает ряд коротеньких ножек, между которыми снуют люди, спешащие в метро и из метро. Второй этаж, ресторанный, представляет собой стеклянную галерею. Выше расположились всевозможные бюро. Никаких украшений нет. Только лаконичные окна – парные квадраты, каждый из которых разделён ещё на четыре. У этой железобетонной махины со стальным скелетом имеется брат, очень на неё похожий, – Беролинахаус.

Ещё одно современное здание, более компактное, появилось напротив Александерхауса, возле церкви. Его скруглённые углы и сплошные ленты окон, перерезаемые вертикалью лифта, нравятся Эрни, но всё-таки ей немного жаль снесённого дома с 99 овечьими головами (и одним целым оленем). Жаль большого магазина канцелярских товаров Юргенса, который там располагался. И соседнего дома – старинной аптеки «У чёрного орла», где работал Теодор Фонтане. И текстильного универмага Фридриха Хана с красным петухом, обыгрывающим фамилию владельца. Перед закрытием ассортимент магазина распродавался с большими скидками, и Эрни кое-что купила… Жаль даже огромного, бешено крутящегося колеса световой рекламы сигарет «Маноли», благодаря которому в речи берлинцев появилось выражение «маноли на всю голову»…

О чём (или о ком?) Эрни точно не жалеет, так это о мадам Беролине, которая стояла на гранитном постаменте, царственным жестом указывая на общественный туалет. За плотное телосложение её называли то Бабелиной, то Медвединой, то просто Медведем. «Буду ждать тебя под левой лодыжкой медведя», – говорили некоторые остряки…

Слава богу! Вот и Фриц!

– Прости, пожалуйста, что заставил ждать так долго…

– Ничего. Главное, с тобой всё в порядке. Да ведь?

– Да-да, конечно. Я уж надеялся в кои-то веки уйти с работы вовремя, но не тут-то было. Прямо «под занавес» – новый вызов. В Моабит. Мы провозились довольно долго, а на обратном пути ещё и застряли: улица была перекрыта из-за очередной баталии между нацистами и коммунистами.

– Есть жертвы?

– Пока не знаю, но думаю, да. В том числе среди обычных людей, которые просто оказались не в том месте не в то время.

– Боюсь, скоро так можно будет сказать про нас про всех… Ну а что был за вызов? Ты после этого хотя бы поесть сможешь?

– Смогу. Четырьмя самоубийствами меня давно не удивишь.

– Четыре в один день?

– Это только то, что выпало на нашу долю – комиссара Доната и мою.

– Ну и кем же были те несчастные люди?

– Два случая оказались типичными: безработный, которому надоело выслушивать попрёки от матери, и гомосексуалист, которого шантажировал какой-то ублюдок. Надо бы найти его и посадить за вымогательство… Третий – семнадцатилетний мальчишка из очень небедной еврейской семьи. Учитель, видимо нацист, привил парню такую «тягу к знаниям», что тот дождался, когда родители уедут в оперу, и открыл газ, чтобы больше не идти в гимназию. Газовое отопление, конечно, делает подобные замыслы соблазнительно легкоосуществимыми… Такие случаи, увы, тоже не редкость в последнее время. Я имею в виду травлю «неарийских» детей в школах.

– И «педагог» выйдет сухим из воды?

– К сожалению, почти наверняка. Отговорится тем, что у подростка, дескать, неустойчивая психика и так далее. Даже если директор – приличный человек, ему вряд ли удастся уволить такого учителя. Избавиться от госслужащего непросто. Тут, пожалуй, помог бы только скандал.

– Может, Ютта или кто-нибудь из её коллег напишет об этом случае? Тем более что он, как ты говоришь, типичен.

– Я бы дал ей адрес и телефонный номер родителей мальчика, но не знаю, захотят ли они разговаривать или предпочтут, чтобы их не беспокоили.

Эрни чуть не спросила, есть ли в семье другие дети, но прикусила язык, решив, что вопрос прозвучит цинично.

– Понимаю… – сказала она. – Ну а четвёртый самоубийца?

– Молодой мужчина. Болен не был, в деньгах не нуждался. У отца вилла в Грюневальде, у него самого квартира в центре. Пока он стрелялся, аж пять молодых дам выясняли отношения в соседней комнате.

– Чего же ему не хватало?

– Он филолог, написал диссертацию по Лессингу. После защиты рассчитывал получить доцентуру. А работу вдруг отклонили.

– Откуда же вы об этом узнали? Из предсмертной записки?

– Нет, из письма другу, которого нам пришлось ждать: без его согласия мы не могли вскрыть конверт.

– И что – неудача с диссертацией действительно оказалась единственной причиной?

– Нет, конечно. Скорее, последней каплей. Бедняга пытался заниматься политикой: ездил по университетам, выступал с речами. Дескать, образованная молодёжь разных стран должна объединиться, чтобы заново отстроить Европу. Трудиться, добровольно отказываться от чрезмерной личной выгоды, улучшать систему социального обеспечения, развивать духовную культуру, просвещать народ… Ты представляешь себе, какой скромный успех сейчас имеют такие лессингианские призывы.

– Да уж…

– Ещё у этого несчастного была в Гамбурге невеста, которая, как выяснилось, обманывала его, потому что никогда не любила. Ну а история с диссертацией… Друг считает, это какое-то недоразумение или просто чья-то злая шутка.

– Разговаривать с родителями пришлось тебе?

– Я звонил на их виллу, но там сейчас только обслуживающий персонал. Отец в деловой поездке, мать отдыхает в Италии. Друга, кстати, тоже жалко. Он всё сидел над мертвецом, дотрагивался до него, как до живого, что-то ему говорил. В конверте было две тысячи марок (прощальный презент), а он, то есть друг, сейчас безработный. Но на деньги даже не посмотрел. Они два раза падали с его колен на пол, и мне приходилось подбирать их. Потом мы вызвали машину, и этот парень согласился без нас отвезти тело на виллу. А то я вообще не знаю, когда бы пришёл к тебе. Кстати, у меня такое ощущение, что я уже где-то видел их обоих. Покойника зовут Штефан Лабуде. Это, случайно, не кто-нибудь из знакомых Ютты?

– Вроде бы нет… Не слышала.

Принесли рыбу с картофельным салатом. Впервые за несколько минут оторвав взгляд от лица Фрица, Эрни заметила, что полная пожилая дама, которая после рагу фэн благополучно умяла гуляш со сливками и шпецле, а потом ещё и порцию «Князя Пюклера», уже ушла. Подросток в пиджачке с чужого плеча хочет сесть за её столик, но опасливо поглядывает на Фрица. Тот делает успокоительный жест. Мол, садись и ешь, я тебе ничего не сделаю.

– Вы знакомы? – спросила Эрни.

– Эти ребята знают всех служащих Красной крепости как минимум в лицо. Ну а мне и незачем его знать. И так видно, что он за птица. Вернее, что за птенец. Если я попрошу у него документы, они наверняка окажутся фальшивыми. Или их просто нет. Квартиры с секретером, где они могли бы храниться, нет и подавно. Значит, я должен буду доставить мальчика в президиум для отправки в воспитательное учреждение, откуда он наверняка сбежал. Только я, разумеется, не стану этого делать без необходимости. Тем более здесь и сейчас, когда ребёнок наконец-то дорвался до горохового супа с салом за пятьдесят пфеннигов. Даже животные не нападают друг на друга на водопое. Хотя, конечно, есть исключения.

– В животном мире или в вашем, полицейском?

– В нашем – точно. Помнишь, мы тут недавно столкнулись с двумя моими коллегами?

– Один пузатенький, добродушный, а другой суровый, с рыжеватыми усами?

– На самом деле всё наоборот. Усатый страшен больше с виду, зато толстяк, который всем поначалу кажется славным малым (его фамилия Ляйтнер), – настоящая гроза таких мальчишек, как вот этот наш сосед. Ляйтнер травит их, как зверьков, ради удовольствия. Наметит себе в качестве жертвы какого-нибудь самого безобидного и беззащитного. Подойдёт, притворится клиентом, потом сцапает побольнее, затащит в ближайшую подворотню и напугает до полусмерти. Мол, на первый раз я тебя отпускаю, но помяни моё слово: мы ещё увидимся. Несколько недель, а то и месяцев он позволяет мальчишке от себя побегать, а потом ловит его и устраивает так, чтобы бедолагу запихнули в какое-нибудь заведение помрачнее.

Эрни задумалась.

– Охота на подростков, конечно, не самый благородный спорт. Но разве под надзором им может быть ещё хуже, чем на улице? Их же, наверное, худо-бедно кормят, они спят в отапливаемых помещениях, обучаются какому-то ремеслу?

– Кормят чаще всего очень худо и очень бедно. Ремеслу обучают далеко не везде. Как правило, просто используют как бесплатную неквалифицированную рабочую силу. В сельском хозяйстве или на добыче торфа, например. В Золингене подростки делают кирпичи из пемзовой крошки и извести. Дышат всем этим… Кое-где даже ночная смена есть. А так подъём часов в пять, работа с семи утра до семи вечера плюс уборка, кухня и всё такое. Бывает, что мальчишкам, извини, даже пописать, когда захотелось, не разрешают. Только в обеденный перерыв или после работы.

– Ничего себе… Это что же ребёнок должен совершить, чтобы его так «исправляли»?

– Да в том-то и дело, что ничего особенного. Заведения формально не исправительные, а воспитательные. Они «заботятся» о детях. До двадцати одного года. Чтобы такую заботу не терпеть, многие предпочитают тюрьму. Там хоть физические наказания запрещены, а тут фантазия «воспитателей» практически ничем не ограничена. Ты себе не представляешь, какие садисты среди них попадаются, особенно в религиозных заведениях.

– Теперь понятно, почему многие дают дёру. Если мальчишке, например, пятнадцать, то ещё шесть лет «профилактической заботы» – это же по его меркам целая вечность. Попробуй вытерпи! Уж лучше бежать, даже если некуда.

– Только рано или поздно почти всех ловят. У кого остаются силы, те пробуют ещё раз и ещё. А кто-то глотает ручки ложек… Прости. Тебе ни к чему всё это знать.

– Да нет. Желательно, чтобы об этом знали вообще все.

– Шумиха в прессе время от времени поднимается. Как правило, после очередного бунта.

– Тогда, может быть, ситуация постепенно изменится?

– Может быть, но пока в воспитательные учреждения для трудных подростков лучше не попадать.

– Мне, пожалуй, поздновато, – усмехнулась Эрни.

– Да, ты в глазах государства уже безнадёжна. А вот твоим соседом Вилли ещё очень даже могут заняться.

– Это на каком же основании?

– Коллеги из отдела нравов любят показывать всему президиуму свои фотографические вещдоки. На одной из карточек почти наверняка был Вилли. Фотограф, в чьём ателье изъяли негативы, ещё не успел изменить лицо ретушью. Я не думаю, что это привело бы к каким-то последствиям для парня, но карточку на всякий случай сжёг, а плёнку мой приятель из фотолаборатории «случайно» засветил.

– У вас не будет из-за этого проблем?

– Нет, такие материалы большой ценности не представляют. Их каждый день изымают тоннами и используют не столько как улики, сколько по прямому назначению или в качестве своеобразной валюты.

– Если честно, я не совсем понимаю… Что же изображено на тех фотографиях, если в обыкновенных газетных киосках спокойно продаются натуристские журналы вроде «Нового времени» и «Земли света», а там прямо на обложке и женщины, и мужчины безо всяких фиговых листов?

– Наличие или отсутствие фигового листа не единственный критерий. Все они, эти критерии, довольно водянистые, но статья за распространение порнографии по-прежнему существует. Поэтому на твоём месте я бы деликатно поговорил с Вилли. Пусть будет поосторожней. И не только с позированием. Недавно я видел его у Бранденбургских ворот в яркой рубашке, зазывно расстёгнутой на груди.

Эрни вспомнила, как однажды вошла в берлинскую комнату, когда Вилли выжимал на себя сок из половинки лимона. «Так кожа становится мягче», – улыбнулся он, нисколько не смутившись, и взял флакончик «Кёльнской воды», чтобы методично нанести по маленькой капельке на шею, запястья, сгибы локтей и зачем-то даже под коленками. Эрни потом тоже попробовала: от лимонного сока кожа действительно стала приятной на ощупь. И цитрусовой на вкус.

– Ты хочешь сказать, что он «шлифует панель»?

– Не систематически, конечно, но ведь этим занимаются не только профессионалы, которым иначе будет нечего есть и негде спать.

– Женщин на такие заработки обычно толкает только нужда.

– Да нет, ты не права. Некоторым проституткам нравится их ремесло. Особенно тем, кто может себе позволить выбирать клиентов. А потом мальчики, вероятно, относятся к своему телу попроще. Хотя бы потому, что меньше рискуют. Среди парней, которые слоняются по Тиргартену или по Фридрихштрассе, есть такие, кто просто спохватился, что завтра у матери день рождения, а подарок не куплен и в бумажнике пусто. Кому-то не на что сводить девушку в ресторан. Наконец, бывают школьники, которым скучно и хочется приключений. И карманных денег. А если к деньгам прилагаются ещё и пирожные с кофе, сигаретами, ликёрами и задушевной беседой, то совсем хорошо. Видишь ли, некоторые люди настолько плохо переносят одиночество, что даже такая дружба для них лучше, чем никакой.

– Ну надо же! Неожиданно… Не думаю, чтобы девушка из какого-нибудь «танцевального ресторана» могла рассказать о себе подобное… Я, конечно, не знаток женской проституции, но похоже, к мужчинам во всех профессиях относятся лучше, чем к женщинам. В этой в том числе. Надо написать Клер Вальдофф: пускай добавит в свою феминистскую песню что-нибудь вроде «Выгоним всех мальчиков с панели!».

Фриц улыбнулся:

– Как католик, я должен быть только за, но, как полицейский и просто берлинец, понимаю: эти мальчики – не самое страшное зло в нашем городе. Что до твоего молодого соседа Вилли, то ему действительно стоит быть поосмотрительнее. Я не хочу его обидеть и вообще ничего не утверждаю, но не удивлюсь, если он эпизодически подрабатывает, чтобы вместе с малышом не сидеть на шее у родителей.

– В таком случае он просто дурачок. Лучше жить на их счёт, чем на государственный. Тем более что они, по-моему, не обижают его попрёками. Мать даже подобрела в последнее время. Дескать, после рождения Хэнсхена Вилли прямо не узнать. Глядишь, из него ещё выйдет толк.

– Выйдет, конечно, если он не навредит себе по наивности и беспечности. Некоторые наши законы[3]3
  § 175 Уголовного кодекса Германии, действовавший с 1871 по 1994 г., запрещал «сексуальные отношения между лицами мужского пола». (Данный запрет был вычеркнут из законодательства ФРГ лишь после объединения с ГДР, где преследование гомосексуалов прекратилось в 1950-е.) В Веймарской республике закон применялся непоследовательно, и даже в случае возбуждения уголовного дела тюремные сроки были, как правило, небольшими. Однако даже недельного пребывания в заключении зачастую оказывалось достаточно для разрушения репутации и карьеры, вследствие чего гомосексуалы стали излюбленной мишенью шантажистов. Мужская проституция (в отличие от женской) трактовалась уголовным кодексом как «развратные действия с отягчающими обстоятельствами» и тем не менее была настолько распространена, что Берлин 1920-х – начала 1930-х гг. приобрёл дурную славу её мировой столицы. (Это объяснялось высоким уровнем безработицы и подростковой беспризорности как результатами послевоенного экономического кризиса.) Видя эти противоречия и их уродливые последствия, либеральные силы республики вели борьбу за упразднение § 175, ссылаясь на прогрессивный пример Советской России, чьё законодательство трактовало преследование добровольных гомосексуальных отношений как нарушение прав личности. Обращаем внимание читателя на то, что 30.11.2023 г. Верховный суд РФ удовлетворил иск Министерства юстиции РФ о запрете и признании экстремистской организацией «Международного общественного движения ЛГБТ». Все упоминания нетрадиционных сексуальных и семейных отношений в данной книге служат лишь для создания объёмной и объективной картины эпохи. Примеч. ред.


[Закрыть] не только устарели, но ещё и работают очень избирательно. Настоящие преступники хитрые и изворотливые. Многие к тому же чертовски везучие. Ну а безобидные ребята, которым просто хочется быть свободными и радоваться собственной молодости, попадают к моим коллегам вроде пузатого «добряка» Ляйтнера. Эта мелочная завистливая тварь ненавидит их больше, чем уголовников-рецидивистов. Среди судей тоже развелось много «чистильщиков общества».

– Лучше бы они избавлялись от коричневой грязи.

– Эта грязь уже просочилась в самые верхи. Вайсс, нынешний вице-полицай-президент, старается с ней бороться. Если помнишь, в двадцать седьмом году ему даже удалось на какое-то время закрыть отделения НСДАП в Берлине и Бранденбурге. Но запрет скоро сняли, а теперь кресло под Вайссом уже очень сильно шатается… Ладно, не будем об этом, тем более здесь. В общем, поговори с Вилли. Или, если тебе неловко, давай я сам при случае. Не как полицейский, разумеется, а по-дружески. Не привлекая внимания родителей.

– Да, пожалуй, так будет лучше. Спасибо тебе.

Официант забрал сероватые фаянсовые тарелки с голубой буквой А и подал кофе. Фриц бережно взял чашку обеими руками и, сосредоточенно сдвинув светлые брови, опустил в неё тонкий длинный нос. Послышалось тихое клокотание. Эрни улыбнулась. Вообще-то она была довольно раздражительна и предпочитала, чтобы люди пили бесшумно. Но этот мягкий звук вызвал в ней беспокойную, почти болезненную нежность.