Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

Глава II. Девушка в искусственном шёлке

В один из журналов, где работала Ютта, поэт Райнхард Кёстер принёс стихотворение, которое редактор решил приберечь для майского номера. Начиналось оно так:

 
В Берлине май настал – по крайней мере,
Об этом все газеты говорят.
Мы вялы, злимся и слабеем в вере —
Скорей подайте нам грехопаденья яд!
Мы атакуем острова, что флибустьеры:
Во-первых, смотрим, как деревья зацвели,
А во-вторых – пьём всё подряд, не зная меры.
Действительно, весна пришла в Берлин!
 
 
В купальнях и массажных кабинетах
У фройляйн прибавляется хлопот.
Слагаются игривые куплеты,
И по-французски врёт немецкий рот.
Подскакивает спрос в тех магазинах,
Где продают готовую любовь,
И продавщица превращается в богиню.
Весна в Берлин приходит, к счастью, вновь…
 

Дальше Ютта запомнила только приблизительно: автомобильный рынок тоже оживляется, владельцы новеньких машин катят на природу. Нежное шуршание опротестованных векселей аккомпанирует песням о любви. Возрастает потребление определённых таблеток, прут вверх цены на хлеб, таможенные пошлины, транспортные тарифы… Всё приходит в движение, всё брызжет соком. Только в радиоэфире по-прежнему царит зимнее уныние. Разве что Альфред Керр чем-нибудь порадует. Вот вам и весна в Берлине!

Она пока ещё не совсем настала, но Ютта уже чувствовала её, улавливала признаки её приближения. У окна трамвая было прямо-таки жарко – так припекало солнце. Ютта посмотрела на свою соседку. Совсем молоденькая девушка. Наверное, только что начала самостоятельную жизнь, где всё очень скромно, зато волнует новизной. Как бутерброд, который кажется вкуснее, если съесть его в саду под яблоней. Как мир, который в детстве был более настоящим, потому что не успел примелькаться.

Ребёнок, засыпая, на разные лады повторяет собственное имя. Ему не верится, что из миллионов возможных имён ему досталось именно это. Хотя оно совершенно обыкновенное. Вот так, наверное, и эта девушка. Едет в трамвае на работу, как ездила в школу, но всё почему-то удивляет её: люди (теперь она тоже взрослая, не хуже их), блики на стёклах, синее небо и лужи, в которых оно отражается. Когда она ступит на асфальт, он зазвучит под её каблучками особенно гулко и приятно. После работы она вернётся в свою комнатушку и с упоением погрузится в быт – предельно простой, но волнующий, потому что свой, собственный. Денег у девушки в обрез. Получив первое жалованье, она скрупулёзно подсчитала и записала в тетрадку, сколько можно потратить (в месяц, в неделю и в день) на проезд, на еду и на «прочее». Из границ – ни на пфенниг. Но это не угнетает её. Покупая то немногое, что ей по карману, она радуется, как маленькая девочка, играющая в магазин. Начало взрослой жизни после упаднически неуютного отрочества – второе детство, бабье лето (хотя до бабы ей, к счастью, ещё далеко), маленький личный ренессанс. Особое наслаждение для девушки в эту пору – дисциплинированно соблюдать нехитрые ритуалы ухода за собой. Наклоны и приседания у открытого окна, холодная вода, душистое мыло, немножко крема, совсем чуть-чуть пудры, лёгкое прикосновение помадой к губам – готово. Современной девушке ничего лишнего не нужно. Главное – поддерживать тонус. Трудолюбие, аккуратность, сила воли – они основа всего. В том числе и красоты. Юная дама гордится собой, ей приятно видеть своё отражение, приятно ощущать чистоту, бодрость и свежесть. Особенно весной.

Соседка Ютты встаёт, выходит из трамвая и вливается в поток других работающих женщин. Двадцать лет назад такая картина показалась бы фантастической. Они идут толпой, широко шагая, собранные и деловитые. Короткие юбки, короткие стрижки под шляпками-клош, портфели в руках… Сейчас эти дамы растекутся по своими конторам, парой быстрых движений приведут себя в порядок, наденут нарукавники, снимут кожух с пишущей машинки, и за работу – правда, скорее всего, не слишком увлекательную…

На место девушки села пожилая женщина. То, как Ютта ощущала время человеческой жизни, во многом зависело от её настроения. Чаще всего она смотрела на людей, думала, что кого-то завтра будет не узнать, а кого-то просто не будет, и это угнетало её. Но сегодня ей хотелось воспринимать мир, как в детстве, когда он казался стабильным, когда юность и старость были не скоротечными состояниями расцвета и увядания, а равноценными ролями в непрерывно разыгрываемой (пусть даже страшной) сказке, все герои которой «если не умерли, то до сих пор живут».

Немолодая соседка Ютты сидела очень прямо. В длинном суховатом лице не чувствовалось детской раздражительности, так часто свойственной преклонному возрасту. Сквозь маленькие круглые очки смотрели глаза строгой, но справедливой гувернантки, внимательно оценивающей всё происходящее вокруг. Эта дама напомнила Ютте не то какую-то давно умершую родственницу из семейного альбома, не то вовсе кого-то полупридуманного.

Если жизнь человека – замкнутый круг, то старость должна соприкасаться с детством, поэтому, переключив мысленный взгляд с молоденькой девушки на пожилую женщину, Ютта сдвинула стрелку внутренних часов не вперёд, а назад, к самому началу собственной жизни. В своих ранних воспоминаниях и снах (отделить одно от другого было невозможно) Ютта часто ощущала, что рядом кто-нибудь старый: своя или чужая прабабушка, знахарка, шепчущая над травами, загадочная чёрная дама в платье с турнюром… Их самих она почти никогда не видела, зато видела их окружение: зловеще притягательную гостиную, набитую всевозможными сокровищами (шкатулочками, веерами, бисерными сумочками, цветными скляночками, бальными книжками в костяном переплёте), или холодный блеск клеёнки на круглом столе под тусклой лампой, запах подгнившего дерева и тёмные клубы мокрой сирени за окном, или горбатую дорогу и крошечные сады, так густо напичканные кудрявой растительностью, что ходить можно только по дощечкам…

Ютта не заметила, как пожилая дама вышла и освободившееся место заняла девочка лет десяти. Плюхнулась, не снимая ранца, на краешек сиденья и о чём-то грустит. В кои-то веки выучила урок, а её не спросили? Или наоборот? Впервые в жизни не выучила, и ведь надо же было, чтобы именно сегодня… А может, одна подружка передала ей те гадости, которые рассказывает про неё другая? Стрелка часов Ютты двинулась вперёд, в хрупкое царство бережно хранимых ленточек от конфетных коробок, фантиков и журнальных картинок, а также тетрадок, пеналов, промокашек, перочисток и прочей дребедени, которая радует своим резковатым канцелярским запахом только до тех пор, пока её обладательница не рассталась с торжественным послеканикулярным намерением всегда и во всём быть очень-очень аккуратной. Если юность – это приятно щекочущий свежий воздух, то детство – это постель, в которой лежишь, соорудив вокруг себя пещерку из одеяла, и тревожно ёжишься от малейшего дуновения.

Интересно, что у того гимназиста с лицом? Какие странные царапины на лбу, щеках, подбородке и кончике носа! Можно подумать, парень тёрся физиономией о древесную кору… Пару лет назад один знакомый попросил Ютту подменить его – вычитать гранки очередного номера журнала «мужской культуры», где он работал корректором. В том номере был рассказ о гимназисте, которого никто не любил. Днём он бродил по городу в коротковатых брюках и куртке, обнажавшей запястья, а ночами приходил в лес и плакал, обняв руками и ногами большой грубый дуб. (До тех пор Ютте как-то не приходило в голову, что выражение «хоть на дере-во лезь» можно воспринять буквально.) Однажды гимназист заболел воспалением лёгких и умер. Старый конь, страдающий артритом, повёз на кладбище тельце того, кто ещё совсем недавно возвращался из гимназии и, зайдя в конюшню, опускался на колени, чтобы с нежностью прижаться щекой к лошадиной груди.

«Китч!» – заключила Ютта тогда, а теперь была вынуждена признать, что китч иногда хорошо запоминается. Впрочем, не он один, конечно. В том же номере был и другой рассказ, хороший. Кажется, Кромера. Пришёл молодой пастор по какому-то делу на богатый крестьянский двор. Хозяйка принялась вспоминать покойного мужа: какой славный был человек и как толково тут всё устроил, хотя в своё время все ругали его за сумасбродство. Ещё до свадьбы он облюбовал место для фермы (в долине, где били ключи), привёз камни и балки, сделал чертежи, начал строить. Построил дом до крыши и вдруг… решил снести. Все просто диву дались: «Зачем?! Сколько времени, сколько труда, сколько материалов пропадёт! Такая расточительность – даже не глупость, а прямо-таки грех!» Хозяин никого не удостоил ответом. Только будущей жене объяснил: «Если мой дом мне не нравится, я его разломаю, и плевать я хотел, кто что на это скажет. Оставлю как есть – буду изо дня в день смотреть на то, к чему душа не лежит, изведусь, разболеюсь и потеряю в десять раз больше». Выслушав этот рассказ, пастор, застигнутый начавшейся грозой, провёл на крестьянском дворе ночь. Долго лежал без сна, слушал дождь, слушал постукивание серебристой дранки на крыше. А утром поблагодарил хозяйку, ушёл, и больше его в тех краях не видели.

Вообще говоря, вечера, проведённые в компании того журнала, выдались насыщенными. Чего только Ютта не начиталась! Были там и стихи, и история о вампирской любви на Фарерских островах, и статья о том, как вредно мальчикам обучаться совместно с девочками, и объявления, одно из которых оказалось на эсперанто…

Ютта посмотрела в окно. Витрины уже запестрели всякой милой пасхальной безвкусицей. Скорее бы праздники! Можно будет посидеть где-нибудь на лужайке с Ха-Йо, Эрни и Фрицем. Или Вернером? Эрни – девушка прогрессивная, но до того, чтобы пригласить двух мужчин одновременно, пока не дозрела. А может, они не дозрели… Ну да это их дело.

Ютта подумала о прошлогоднем пикничке во Фридрихсхайне. С погодой повезло, пахло нарциссами и кофе, с кладбища мартовских павших доносилось вдохновенное «Наши мысли вольны», у Фонтана сказок было не протолкнуться.

Немецкие сказки и легенды… Рихильда, взволнованная красотой юноши, чьё отражение явило ей зеркало, Тангейзер, предающийся сладострастию в недрах Венериной горы, Зигфрид, купающийся в крови дракона… Эти образы, зародившиеся в тёмном тумане Средневековья и проросшие сквозь все последующие эпохи, вобрали в себя любовные соки немыслимого множества человеческих существ. Литры пота, пролитые душными ночами на одинокие постели томящихся юношей и дев, пыл прелюбодеек и прелюбодеев, чья страсть была сильнее страха. Он будоражил, беспокоил Ютту – этот эротический экстракт огромного, бесконечно обновляющегося одухотворённого тела. Особенно по весне. И особенно раньше, в юности.

Надо сказать, что, когда у неё не было Ха-Йо, ей вообще приходилось нелегко. Она неплохо умела сходиться с людьми, но лишь настолько, насколько требовала её профессия. Ближе – редко. Связи «для здоровья» не помогали ей почувствовать себя здоровее, самоудовлетворение не удовлетворяло. Телу хотелось не только ощущений, но и впечатлений. Чего-то, что совмещало бы в себе разнузданность языческого танца с нежностью лютневой музыки и благоуханием старинных роз в монастырском саду. Чего-то, что казалось разлитым в воздухе, но лишь изредка позволяло себя уловить.

Ютта помнила ночь, проведённую на маленькой вилле знакомого своей знакомой. Белый туман над озером, зеленоватый полынный туман в головах… Неясность этого воспоминания придавала ему особую прелесть. Тёмный заросший сад, мотыльки, слетавшиеся на веранду, где горела керосиновая лампа, граммофон под открытым небом, звон бокалов, смех и шёпот, девушки и юноши в светлых одеждах, с которыми они легко расставались, непривычное прикосновение воздуха к нежным частям тела, согревающий холод озёрной воды…

Помнила Ютта и другое. Их четверо: она, Ха-Йо и его друг со своей подругой. У того молодого человека были ясные, аккуратно закруглённые черты, которые казались бы красивыми почти до безвкусия, если бы какое-то происшествие, случившееся в детстве, не нарушило (самую малость) симметрию глаз. После ночного плавания компания разделилась. Темнота спрятала две влюблённые пары друг от друга. Но вдруг луна, выглянув из-за облака, открыла то, чего обычно со стороны не видишь. Мелькание обнажённых округлостей, трогательно усердный прогиб мужской поясницы, твёрдо удерживаемая мягкая поза… Или наоборот – мягко удерживаемая твёрдая поза… Эта завораживающая игра силы и порывистой нежности, напряжения и раскрепощённости в линиях, воспринимаемых зрением, плюс то, что Ютта ощущала от прикосновений Ха-Йо…

Трамвай замедлил ход, приближаясь к Дёнхоффплац. Ютта встрепенулась, вышла и торопливо зашагала к дому Моссе.

Эрни, вздохнув, сняла колпачок с авторучки.

Дорогая мама!

Начну без предисловий с того, о чём мне следовало бы рассказать тебе уже давно. Независимо от того, поймёшь ты меня или нет. Строго говоря, это моё сугубо личное дело, и всё же мы с тобой настолько не чужие друг другу люди, что я чувствую себя нехорошо, если умалчиваю о чём-то, играющем важную роль в моей жизни.

Как ты знаешь, Вернер Раух – не просто хозяин магазина, в котором я работаю. При этом он не единственный мужчина, близкий мне во многих смыслах этого слова. Есть и другой. Зовут его Фриц Вайгель, он полицейский, служит в Красной крепости на Александерплац. Познакомились мы, к счастью, не там, а в ресторане-автомате на Фридрихштрассе – вроде «Квисисаны», где мы с тобой были (на территории зоологического сада – помнишь?), только современнее. Там такие круглые столики со стеклянной крышкой, под которой находятся ячейки с едой. Кидаешь монетку и поворачиваешь конструкцию так, чтобы нужная тебе ячейка совпала с отверстием в крышке. Тогда достаёшь свой бутерброд или кусок пирога и ешь прямо за этим же столиком. Кофе – в другом автомате. Фриц подумал, что мне нужна помощь, и я не отказалась, хотя на самом-то деле уже умела пользоваться всеми этими штуковинами. Мы перекусили вместе. Потом он предложил встретиться снова. Я замялась. Мол, я бы с радостью, только…

– У вас есть кто-то, кто будет против? – спрашивает Фриц.

– У меня есть «кто-то», – говорю я, – но я не считаю, что он вправе быть против. Если вас это не смущает…

Фриц немного поколебался, прежде чем ответить:

– Нет. Не смущает.

И мы стали встречаться.

Наверное, надо бы без подробностей, которых мама не оценит, описать его внешность. Эрни задумалась. Представила себе, как убирает с высокого лба косую чёлку, как берёт тёплую узкую руку с очень длинными тонкими пальцами (такие иногда можно видеть на изображениях святых). При первом же весеннем солнце лицо успело слегка покраснеть, только вокруг внимательных глаз с блондинистыми ресницами и вокруг переменчивых губ остались ободки беззащитной белой кожи. Мягкие длинные линии век, трогательный кончик аккуратно вытянутого носа (как у доброго лиса из детской книжки). На открытой шее розовый прыщик, который хочется поцеловать. А ещё хочется скользить ладонями по узкой спине, изо всех сил прижиматься грудью к груди, животом к животу…

В день, когда Фриц и Эрни впервые физически сблизились, он был угнетён тем, что пережил на работе. Он страдал, и это делало его таким красивым, что если до тех пор Эрни ещё могла в чём-то сомневаться, то теперь просто не выдержала. Её даже чуть-чуть затошнило от волнения, как школьницу, которая собирается «пасть». После она поднялась с кровати и посмотрела на Фрица. Он лежал на боку, целомудренно подобрав ноги. Эрни укрыла его, он вздохнул и, вытянувшись, расслабился. Сомкнутые ресницы дрогнули, краешек уха едва заметно шевельнулся. У Эрни закружилась голова, и от этого доски пола стали казаться ближе – как в начале жизни. Она подошла к окну. Блестел мокрый асфальт. Сине-серый эмалевый многоугольник неба напоминал крышку шкатулки. Казалось бы, ничего особенного. Но Эрни ощутила что-то непривычное. Что-то новое или очень прочно забытое. Возможно, это было неправдоподобное счастье с сильной примесью тревоги.

Летом они с Фрицем несколько дней провели на море. В недорогой гостинице под соснами простыни всё время казались влажноватыми от тяжёлого морского воздуха. Вечерами в церкви устраивались концерты. Маленький орган звучал по-деревенски резковато и как-то похоронно. Эрни и Фриц решили больше его не слушать, а слушать только море, чем-то вечно недовольное, и чёрную птичку с жёлтым клювом («У-у-у… у-у-у…» – умиротворяюще трубила она). Разговаривали они мало. Им было очень хорошо. Эрни смотрела на Фрица, и ей казалось, будто именно так выглядел первый мужчина, которого она увидела в своей жизни.

Разумеется, это не было правдой. Вообще, она знала за собой такое свойство: если что-нибудь трогало, волновало её, она пыталась связать это с чем-то как бы смутно припоминаемым. Оно скрывалось от неё подо льдом, приобретая мало-мальски уловимые очертания слишком редко и лишь на доли секунды. Эрни подозревала, что этот лёд наконец треснет, когда она… Не случайно первая интуитивная предмысль о конце (в отличие от сознательных размышлений о нём) так часто бывает приятной. Ход времени угнетает нас, но при этом мы продолжаем безотчётно стремиться вперёд, туда, к своей главной цели: «Приди, сладкая смерть».

Он высокий, астенического сложения. Волосы светлые, с платиновым отливом, глаза серовато-голубые, цвета речной воды. Всё у него узкое и длинное, но корпус с точки зрения пропорций чуть длиннее рук и ног, что придаёт ему лёгкое сходство с худой золотистой таксой. Ты, наверное, представила себе какого-то уродца… Нет. Эта особенность, которую я нахожу довольно милой, совершенно не бросается в глаза. Вообще-то Фриц – красивый мужчина, у него славное, тонкое, мальчишески свежее лицо (несмотря на почти постоянную усталость) и чудесная улыбка. Правда, он нечасто улыбается по-настоящему весело – при его-то работе. Думаю, ты догадываешься, с чем приходится сталкиваться служащему берлинской криминальной полиции. Да с чем только не приходится! По-моему, человеку подобного душевного склада противопоказано каждый день иметь дело с такой жестокостью, с такими страданиями. То, что Фриц – полицейский, для города хорошо, а для него самого плохо.

Вернер знает о нём и однажды даже пошутил:

– Полагаю, я уже заслужил медаль за добровольную помощь полиции. Я жертвую своим вечером каждый раз, когда твой Фриц нуждается в утешении, после того как насмотрится на какой-нибудь особенно живописный труп.

– Ему правда тяжело. И он очень хороший человек.

– Знаю. У женщины, которой нравлюсь я, не может быть дурного вкуса.

Надеюсь, Вернер немножко лукавит и на самом деле ему не приходится скучать в моё отсутствие. Он из небедной семьи, с юности вращается в творческих кругах. Среди его знакомых (насколько я знаю, близких) множество блестящих дам: талантливых, образованных, имеющих возможность ухаживать за собой и элегантно одеваться. Мне даже лестно делить с ними мужчину.

Мама, ты ведь не считаешь меня потаскухой? Ты знаешь меня: я человек не самоуверенный и не бессовестный. Если ляпну бестактность, помню об этом годами. Тот, кого я задела, давно забыл об этой ерунде, или его уж и на свете нет, а я всё вспоминаю и мучаюсь. Но здесь… Как я могу с собой бороться, когда не чувствую, что не права? По-моему, я буду не права как раз в том случае, если заставлю себя выбрать из двоих одного, а со вторым порву. Даже такая, «безнравственная», я нужна им обоим (по крайней мере, сейчас). Значит, моя «нравственность» причинит кому-то из них боль (ну и мне самой, разумеется).

Я искренне не понимаю: если любовь – хорошее чувство, то почему испытывать её к нескольким мужчинам – дурно? Женщину никто не порицает за то, что у неё десять детей. От их количества страдает качество их воспитания, тем не менее многодетность не грех. Можно иметь много друзей и можно, если судьбе так угодно, от них отдаляться. Можно (даже желательно) делить дочернюю или сыновнюю любовь на двоих родителей и можно покидать родительский дом. Что же делает отношения между мужчиной и женщиной такими исключительными? Только он один, да ещё изо дня в день, пока смерть не разлучит!

Объяснить это можно только очень глубоко въевшейся привычкой к тому, что с древнейших времён было и отчасти до сих пор остаётся практической необходимостью. Единобрачие позволяет понимать, кто чей сын, следовательно, кто наследует власть и имущество. А ещё оно позволяет сдерживать распространение венерических болезней. Тут, конечно, и сейчас имеет смысл соблюдать осторожность. Однако это простая забота о физическом здоровье. Бог-то тут при чём? Он хочет, чтобы Его дети не причиняли друг другу боли? Но ведь мы делаем больно не только тому, кому «изменяем», но и тому, кого отвергаем. С другой стороны, я думаю, Богу угодно, чтобы мы отдавали должное духовной и физической красоте Его творений. И не разбрасывались тем, что Он нам посылает. Мне Он дал встречу с Вернером. И встречу с Фрицем – Он же.

Кстати, о Фрицах. Посылаю тебе пластинки с «Музыкальным приношением». Живя в Берлине, нет-нет да и вспомнишь того, кому оно адресовано. Он мог не быть гармонической личностью, но здания, построенные по его замыслу, красивы и стройны. Жандарменмаркт, Форум Фридерицианум – мои любимые места в городе. И не только мои, разумеется. Идеализировать Фридриха как «короля-философа», может, и не стоит (ведь солдатом он тоже был), и всё-таки я уверена, что Бах не посвятил бы такую музыку человеку с неживой душой.

Эрни мысленно проиграла кусочек первого ричеркара. Переплетающиеся дорожки бархатистых клавесинных нот вились, кивали и ныряли, задевая у неё внутри что-то такое, до чего она сама никогда бы не добралась. Она представила себе, как человеческий голос негромко ведёт главную тему. Лёгкий взмах пальцев, выглядывающих из-под кружев рубашки. Вытянутая шея, полуопущенные веки, подчёркнутый солнцем профиль. Эрни почему-то казалось, что когда Старый Фриц ещё не был старым, он был похож на Ха-Йо.

Надеюсь, ты не воспримешь это моё «приношение» как попытку подкупа? Я уверена, что ты и без взяток постараешься меня понять. И мне очень жаль, если моё письмо тебя огорчило.

Твоя Эрни

P. S. Вернер на своём граммофоне продемонстрировал мне, что один из канонов – музыкальный палиндром: его, грубо говоря, можно воспроизвести задом наперёд. Впрочем, ты, наверное, знала.

P. P. S. После написанного выше ты уже вряд ли будешь шокирована, если узнаешь, что мы с Юттой ездили на своеобразное просветительское представление, которое устраивали в Ваннзе, на арендованной вилле, последователи Доры Менцлер. Может, ты о ней слышала? Эта прогрессивная дама выпустила книгу со специальным комплексом гимнастических упражнений, которые надо выполнять в голом виде. Представляю себе твою скептическую усмешку. Знаешь, я до недавних пор тоже посмеивалась, когда слышала от приверженцев «культуры свободного тела», что их образ жизни якобы не связан с сексуальной озабоченностью. Наоборот, они лучше владеют собой и гораздо спокойнее реагируют на чужую наготу, чем люди, не расстающиеся с одеждой почти никогда. Как бы то ни было, это действительно парадоксально, что прятаться под слоями ткани нам кажется естественнее, чем видеть себя и других такими, какие мы есть. Конечно, в январе бегать нагишом по Берлину не будешь и сидеть голым задом на стуле в конторе, мягко говоря… непрактично. Но иногда позволить телу подышать (целиком, а не только «приличными» местами), почувствовать прикосновение солнца, воздуха и воды (речной или морской, а не водопроводной) – почему бы нет? Это особенно полезно городским людям, привыкшим сутулиться за письменными столами и всякими машинами, стеснять себя не слишком удобным бельём, потеть в битком набитых трамваях. Некоторые ведут такой образ жизни, что даже смены времён года не замечают.

Ну да я немножко отвлеклась. В общем, Ютта как журналистка получила два пригласительных, и мы поехали. Действо происходило в большом саду с выходом к озеру. Движения, видимо, были специально разработаны так, чтобы не выглядеть непристойно. Они слегка напоминали медленную восточную гимнастику или какой-то древний ритуальный танец. Женские и мужские группы выступали в основном по отдельности, но в конце объединились и выстроились вдоль кромки воды. Уже вечерело, зрители сидели лицом к свету, и голые тела почти превратились в силуэты на розоватом фоне. Мужчины стояли безукоризненно ровной линией, вытянувшись в струнку, а женщины, держась за них, как за балетный станок, делали синхронные батманы и ронды. Было красиво. И даже как-то торжественно, строго. В этом зрелище ощущалась своеобразная аскеза нового времени: ничего лишнего. Как в современной архитектуре, которая, кстати, тоже «голая». Кому-то она кажется холодной и неуютной, а кому-то динамичной и свободной.

Но ты не беспокойся. Записываться в группу ню-гимнастики я не собираюсь. Хотя бы потому, что поблизости от меня таких занятий никто не проводит. Нудистские общества, конечно, есть и в городе, но топтаться голышом у кого-то на квартире или шлёпать босыми ногами по кафелю в обыкновенном бассейне – в этом я ни пользы, ни радости не вижу. Совсем другое дело – спрыгнуть с электрички на станции «Сказочный луг», тут же сорвать с себя все одежды и, взяв любимых мужчин за руки, бегом устремиться к Мотценскому озеру… Ладно-ладно. Шучу. Мы с Вернером и Фрицем (точнее, с Вернером или Фрицем) ездим на обыкновенные пляжи, где только дети (в том числе не совсем маленькие) с гордостью демонстрируют, кто из них девочка, кто мальчик. А взрослые пары избавляются от купальных костюмов не раньше, чем удалятся в прилегающий лесок.

P. P. P. S. На Пасху я, разумеется, приеду домой. Ну а потом, может быть, ты навестишь меня? В Берлине хорошо весной! Приезжай, изучи получше город, который так развратил твою дочь.

Эрни не была атеисткой, но и настоящей христианкой себя не считала. По нескольким причинам. Во-первых, её интуитивное представление о вечном блаженстве предполагало, как она давно поняла, растворение не в Боге, а в себе самой. Ещё в ранней юности Эрни заметила, что воспринимает собственную жизнь как своего рода черновик, набросок. Ей постоянно казалось, будто она всё доделывает, додумывает, рассматривает и чувствует не до конца. Ни в чём нет идеального порядка, отовсюду торчат нитки, потому что вечно возникают какие-то помехи, вечно не хватает или времени, или терпения, или сил. Лёгкая досада, вызываемая этой непобедимой незавершённостью, уравновешивалась глубоко запрятанной, но очень стойкой надеждой на то, что однажды можно будет пережить всё хорошее «по второму кругу», и он, этот второй круг, получится полнее, красивее, насыщеннее первого. Вот тогда-то Эрни наконец разглядит все те дразнящие «подлёдные» картины, которые так часто и так смутно брезжат в её голове.

В детстве она любила сидеть, надавив коленями на закрытые глаза и ждать, когда под расплывающимися разноцветными пятнами проступит монохромный рисунок – устойчивое дно (непонятно чего), на котором выгравированы какие-то переплетённые тела. Линии очень чёткие, но то, что над ними, постоянно колеблется и не даёт их рассмотреть. Так же неуловимы были и образы, шевелившиеся подо льдом сознания, если что-то приводило их в движение. Например, свет по-особенному падал на какой-то дом или изгиб улицы. А иногда их вызывало какое-нибудь слово – совершенно случайное, на первый взгляд. Да и на второй тоже. Эрни могла прочесть, к примеру: «Он идёт», – и на долю секунду увидеть шпиль церкви, застрявший в паутине ветвей, бурые прошлогодние листья, плавающие среди подтопленных тонких деревьев, и небо – такое водянистое, что непонятно, оно ли отражается в бледном пруду или пруд в нём. Оба малокровные, чахоточные. Солнце светит ласково, но слишком робко. Потом возникает анфилада комнат. В доме очень чисто и очень тихо. Вычурная старая мебель, мелкие цветочки на белых обоях и большие окна с видом на нежно-зелёное безлюдье имитируют счастье, как вымученная улыбка на лице больного человека.

Эта картина была одной из самых чётких. Другие по большей части совсем не поддавались описанию. Как кусочки расплавленного свинца, которые вылавливаешь из таза с холодной водой в Сильвестрову ночь и, сколько ни напрягай фантазию, не можешь понять, на что это похоже. Откуда они брались – эти размазанные образы, каждый из которых нажимал на клавиатуре ощущений и настроений свою, особенную, ни с чем не сравнимую ноту? Эрни подозревала, что ей не дают покоя воспоминания о каких-то моментах детства, и иногда даже могла предположить, о каких именно: она гуляет с мамой недалеко от дома, по дороге, над которой смыкаются кроны деревьев, или стоит у окна хмурым днём и смотрит вдаль поверх соседских крыш. Всё это было совершенно обыкновенно и повторялось много раз, но однажды врезалось в память как-то по-особенному. Вероятно, потому, что, в свою очередь, напомнило Эрни о чём-то другом, ещё более давнем, хотя, казалось бы, в том возрасте ей просто нечего было помнить. Такие рассуждения располагали к фантазиям о том, что нынешняя жизнь не первая, что были и другие и каждая из них оставила послевкусие, описать которое так же трудно, как цвет, когда не знаешь названий того, что им окрашено.

Как христианке Эрни не полагалось верить в переселение душ. Зато полагалось черпать утешение в регулярном чтении Евангелия. То, что она не имела такой привычки, было во-вторых – то есть второй (и не последней) причиной, удерживавшей её на почтительном расстоянии от «лона церкви». «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня» – эти гневные слова Христа не приближали Эрни к Нему. Наоборот. Ей надо было сперва окрепнуть в вере, причём очень сильно, а уж потом читать такое. Чтобы проникнуться христианским духом, она обращалась не к Библии, а к Баху.

В предпасхальную пятницу (в этом году, как и в прошлом, и позапрошлом) Эрни пришла в собор слушать «Страсти по Матфею». Рядом сидел Фриц, они держались за руки. Его лицо сегодня выглядело измождённым. Волосы косо падали на глаза, отрешённо глядевшие из-под длинных обесцвеченных ресниц куда-то вперёд и вниз, по линии тонкого грустного носа. Сейчас полицейский Фриц Вайгель был похож на старинное (века этак пятнадцатого) скульптурное изображение измученного Христа, тихо присевшего на камень перед восхождением на Голгофу.

Эта аналогия не показалась Эрни кощунственной, не испугала и даже не удивила её. Она уже довольно давно заметила за собой, что видит Бога не в приписываемых Ему словах, а в искусстве, Им вдохновлённом, и в лицах людей, созданных по Его образу и подобию. Он звучал для неё не только в религиозных сочинениях Баха, но и в Венгерской рапсодии № 14 Листа, и даже в кальмановской «Смуглой девушке из Пушты». Ну а что касается лиц…