Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

Глава III. Маленький человек – что теперь?

В дни, когда не надо было идти на работу, Эрни обычно вставала не раньше половины одиннадцатого. Но сегодня ей не дали отоспаться. Сначала где-то поблизости заплакал младенец.

– Ильза, ты глухая? – рявкнул мужской голос. – Уйми её наконец!

– Сам уйми! Твоя дочь!

– Да кто ж тя знает, чья она! Шляешься вечно!

– А что мне – крестиком вышивать? На твои девяносто марок пособия!

Крики, грохот. Кто-то вмешался. Темпераментной паре пригрозили полицией, но тишина воцарилась ненадолго. Как только мысли Эрни снова стали сонно путаться, под окнами возник шарманщик. Его подруга принялась старательно горланить неизменно популярные берлинские куплеты:

 
«Мама! Тут парень, что кокс продаёт!» —
«Вижу сама я. Заткнись, идиот.
Денег-то нет! Иль ты знаешь, где взять?» —
«Только полмарки!» – «А что будем жрать?» —
«Мама, от кокса тепло… Может, всё ж
Ты у соседей деньжат призаймёшь?» —
«Кто же нам даст? Размечтался, малец!
Нет уж, пусть мимо идёт продавец».
 

Эрни встала и подошла к окну. Дети, которые были не в школе и которым почему-то не спалось, высыпали во двор и вальсировали под гирляндами сохнущего белья – девочки с девочками, мальчи-ки с мальчиками. Один уличный шлягер сменился другим:

 
Пей, пей, братец мой, пей!
Дома заботы оставь.
Пей, пей, братец мой, пей!
Смейся и плечи расправь.
Просто забудь, что есть боль и беда.
Жизнь станет шуткой тогда.
 

Сон слетел, а завтракать ещё не хотелось. Эрни закрыла окно и взяла со стола начатое письмо к матери:

Дорогая мама!

Это замечательно, что ты приедешь! Я уже вовсю придумываю, чем на этот раз тебя удивить. Можно поехать в «Хаус-Фатерланд». Это на Потсдамер-плац, в здании, где было кафе «Пикадилли». Пару лет назад его перестроили, и теперь там творится нечто невообразимое. Сначала попадаешь в неприлично роскошное фойе: щуришься от блеска золота и серебра, считаешь лифты и телефонные кабины. Потом думаешь, чего бы тебе сегодня хотелось. Если танцевать всю ночь напролёт – тогда к твоим услугам бальный зал под куполом, который подпирают чудовищные блестящие колонны в виде пальм. Там особый паркет на пружинках: откалывай на нём самые невероятные па хоть пять часов подряд – ноги не устанут (якобы).

Если предпочитаешь подкрепиться, то к твоим услугам рестораны разных национальных кухонь. Очевидно, устроители этого храма развлечений убеждены, что наша родина – весь мир. Есть тут и мюнхенская пивная, и турецкая кофейня, и американский салун, и итальянская остерия, и японская чайная… Официанты везде в национальных костюмах, звучит подходящая музыка. Ну да фокус в другом: за окнами ты видишь пейзажи тех стран и городов, куда тебе предлагают перенестись, и меняются они сообразно времени суток. В баварском ресторане ты любуешься Альпами, в венском (куда входишь через крепостные ворота) – собором Святого Стефана и трамвайчиком, который проезжает по мосту через Дунай. За низкими распашными дверями бара «Дикий Запад» простирается прерия. Но эффектнее всего «Рейнские террасы». Там посетители смотрят на виноградники, замок Райнфельс и скалу Лорелеи. По Рейну плывут пароходы, по долине идут поезда, по воздуху (прямо над головами людей) летят аэропланы на невидимых ниточках. Но и это не всё! Каждый час в зале темнеет, поднимается искусственный ветер, искусственное небо затягивается облаками, сверкают молнии, за стеклянными стенами льёт дождь. Каково? Для рекламы «Рейнских террас» даже придуман такой стишок: «Кормим прекрасно, гроза ежечасно!»

Дешевизной рестораны «Фатерланда», естественно, не отличаются, но во многих из них подаются быстрые завтраки и обеды, которые не так уж и дороги. Например, на «Рейнских террасах» с половины двенадцатого до четырёх за марку тридцать пять можно получить ризотто с крепким бульоном и тушёную ягнятину с картофельным пюре. В Пальмовом зале с четырёх до половины шестого устраиваются вполне доступные «танцевальные чаепития» с показами мод.

Главные развлечения начинаются, конечно, вечером. С восьми до часу, не покладая голых ног, трудятся «Фатерланд-Гёрлз» – 16 штук, одна к одной. На «Рейнских террасах» в паузах между грозами танцуют девы с виноградными гирляндами, а мужчины в бархатных пиджаках поют старинные студенческие песни. В американском баре чернокожие ковбои крутят лассо и игра-ют джаз. В Пальмовом зале можно увидеть что угодно: «Вальс вееров», исполняемый на пуантах, «эластическую» гимнастику, «уморительную пьяную пантомиму из прежних времён»… В одиннадцать начинается ревю. То, которое показывали в прошлом месяце, называлось «Мадам, что вы делаете сегодня вечером?». Это порождение творческой мысли Чарльза Амберга состояло из двенадцати вокально-танцевальных картин. Вот названия некоторых из них: «Доброе утро, милостивая госпожа!», «Мальвина потрясающе целуется», «Лоэнгрин на четверть часа», «Микки-Маус», «Рио-де-Жанейро», «Я зарезервировал столик в „Кемпински“», «Милостивая госпожа, когда я увижу вас снова?».

Интеллектуалы в «Фатерланд» обычно не ходят. Кто-то назвал этот огромный балаган «приютом для духовно бездомных». Ну и что? Мы все иногда чувствуем себя такими. А вот быть снобами, по-моему, не стоит. В любом случае, прежде чем воротить нос, надо полюбопытствовать. Или ты не хочешь?

Ещё можем наведаться в Луна-парк. Ты ведь была там до войны? Судя по старым открыткам, он тогда выглядел как декорация к экспрессионистскому фильму: какие-то гигантские шары, башни, нагромождение перекошенных и перевёрнутых домов… Правда, что на лестнице, которая «танцевала шимми», был ещё и специальный вентилятор, задиравший дамам юбки? А с водяных горок ты каталась? После нескольких лет запустения многие аттракционы восстановили. Снова работает бассейн с волнами. Не пойму, почему его называют «шлюшным аквариумом». По-моему, продажных женщин и мужчин там не больше, чем в любом другом месте. В общем, захвати купальный костюм.

Передавай привет Лотти и Феликсу. Вернер обещал достать те ноты, которые тебе для них нужны.

Целую,

Твоя Эрни

Перечитав написанное, она добавила постскриптум:

Вчера я вернулась с работы пораньше и застала герра Кернера дома одного. Он был слегка навеселе. Самую малость. И даже не то чтобы навеселе, а скорее в лёгкой ироничной меланхолии. Когда я по дороге из ванной вошла в берлинскую комнату, он попросил меня задержаться и взял одну из граммофонных пластинок Вилли.

– Не окажете ли мне честь, фройляйн Эрни?

– Почему бы и нет… С удовольствием, – ответила я и не пожалела.

Ты знаешь? Тот, кого ты окрестила «медведем», оказался превосходным партнёром!

Под какую песню они танцевали, Эрни решила не писать, чтобы лишний раз не касаться того едва ли не единственного вопроса, в котором между ней и её матерью не было полного взаимопонимания.

Тёмно-зелёный кружок с собачкой, заглядывающей в рупор граммофона, мерно вращался. Женский голос напевал, временами переходя на задумчивую разговорную интонацию:

 
Верности ищут мужчины.
Это смешно – разве нет?
Верность – пустая рутина.
Прелесть любви в новизне.
То, чем сегодня владею,
Завтра уже ускользнёт.
Дарит любовь наслажденье,
Верность лишь скуку несёт…
 

Левая рука Эрни почти родственно легла на плечо герра Кернера, правую он взял в свою мягкую лапу и держал на груди. Большая голова с каплеобразным шрамом на красивом лбу склонилась.

 
Чьи-то объятия нежны,
Чьи-то приятно крепки…
 

Эрни предположила, что Густав Кернер мог быть и таким и таким. Хоть попеременно, хоть одновременно. Та импозантная грация, которую вдруг обнаружило его плотное, почти двухметровое тело, не удивила её. Когда она поселилась у Кернеров, ей очень скоро стало ясно: отец этого семейства – не актёр одного амплуа.

В один из первых вечеров, приближаясь к дому, Эрни издалека увидела и услышала пьяную компанию, которая двигалась ей навстречу. Чёрные шляпы, узкие галстуки на белых рубашках без воротников, низко вырезанные жилеты с двумя рядами крупных пуговиц, расклёшенные брюки… Можно было не сомневаться в том, что эти весёлые господа (или товарищи?) зарабатывают себе на жизнь долотом и рубанком. В середине шёл, возвышаясь над коллегами по цеху на полголовы, квартирный хозяин Эрни. Вот он нагнулся и ущипнул тётку, торговавшую сигаретами вразнос. Та, восторженно взвизгнув, предложила ему поцеловать её в зад. Он громоподобно расхохотался:

– Да хоть щас, дорогуша!

Решив, что встреча с Густавом Кернером при таких обстоятельствах будет по меньшей мере неловкой, Эрни свернула в ближайшую подворотню. Голоса пьяных плотников скоро стихли, но для верности нужно было выждать ещё несколько минут. Пусть Густав, или Юстав, как называла его жена, сперва ввалится в квартиру и встретит горячий приём… Ну вот. Эпицентр скандала уже, наверное, переместился из прихожей в кухню. Теперь можно было попробовать проскользнуть к себе, не привлекая внимания.

Выйдя из чужой подворотни, войдя в свою и нырнув в подъезд, Эрни вздрогнула от неожиданно-сти. Герр Кернер курил на лестнице – совершенно трезвый.

– Добрый вечер, фройляйн Шёлер, – тихо сказал он, приподняв шляпу, и открыл перед Эрни дверь.

 
Если мне с кем-то спокойно,
Просто, уютно, тепло…
 

Фрау Кернер повезло с мужем – Эрни давно это разглядела. И всё-таки она, как и та женщина из песни, не понимала, почему то, что прекрасно, не имеет права нравиться многим. Как солнце и звёзды. И зачем клясться в верности одному, если это причинит боль другому. Наконец, разве не все мы слишком хороши, чтобы кому-то принадлежать? В голове ещё долго вертелось:

 
Не знаю я, кто мной владеет.
Пожалуй, я только своя.
 

Сегодня, наконец-то выйдя в коридор, Эрни сразу же наткнулась на Вилли и Мартина, катающихся по полу в шутливой драке. Остановившись, чтобы квартирантка могла через них перешагнуть, они улыбнулись ей, как два пряничных конька. Оба слегка запыхались. Плечо младшего брата уютно помещалось в мягко присобранной руке старшего.

– Мартин, ты чего не в школе?

– У герра Лемана инфлюэнца!

– Поздравляю тебя с этим, – засмеялась Эрни и просочилась в кухню, чтобы налить себе кофе.

Вообще-то ей как квартирантке, которая столовалась в семье, должны были подавать завтрак, но сегодня она вышла поздно и предпочла никого не отвлекать. Фрау Кернер уже начала готовить обед. В такие часы довольно тесная кухня превращалась в поле брани – в обоих смыслах этого слова. Мальвина Кернер была из тех женщин, которые, несмотря на многолетнюю привычку, воспринимают обязанности хозяйки дома как крайне досадное бремя. Когда она готовила (а готовила она, кстати, очень неплохо), на всю квартиру раздавался грохот, смешанный с проклятиями. По кухне были разбросаны крышки, разлучённые с кастрюлями, перепачканные ложки, скомканные мокрые тряпки. Если мальчишки «лезли под руку», «мюттхен» изгоняла их при помощи полотенца, а то и поварёшки.

– Ах, чтоб тя лис уволок! Не умеешь – не суйся! Юсь лапчатый!

На квартирантку вспыльчивость фрау Кернер не распространялась. Даже сейчас, в разгар битвы, Эрни могла войти на кухню безбоязненно.

– Может, я пока что-нибудь нарежу или приберу? – сочувственно предложила она.

– Ещё не хватало! Вы нам не за то деньги платите, чтоб тут горбатиться. Да и вообще. Вы работающая девушка, вот и отдыхайте в свой законный выходной. А этого всего у вас будет полный рот, когда замуж выйдете. Как там, в Гамбурге, моя Криста? Скоро поеду к ней, погляжу… Знаете, пока она жила с нами, я её никогда домашней работой не нагружала. У нас не такая семья, где девушка приходит вечером от станка или от прилавка и давай стряпать, стирать и гладить, пока отец и братья пиво пьют. Ах, йосподи, как мне не хватает моей Кристы! Хорошо, что вы у нас поселились, фройляйн Эрни. А то была бы я одна с тремя мужиками: двумя поросятами и одним кабаном, который их совсем распустил. Они трое – та ещё шайка. Яблочки от лошади недалеко упали…

Отношение родителей к своим «поросятам» примечательным образом сочетало грубость с нежностью, причём у фрау Кернер преобладало скорее первое, а у герра Кернера, не скупившегося на ласковые подзатыльники, – второе. Однажды поздним вечером после очередной «конференции» с друзьями по цеху он встретил свою квартирантку на кухне, возле чайника, и, как бы оправдываясь, сказал:

– Вы, наверное, думаете, фройляйн Эрни, что я пренебрегаю отцовским долгом? – Прежде чем она разинула рот, чтобы возразить, он продолжил: – Понимаете, какая штука… Вилли шестнадцать. На войне я видел ребят его возраста висящими на деревьях по частям. Многие из них ничего хорошего в жизни не видели. Одни проповеди, запреты и побои. Потому я и думаю: пусть мои мальчики радуются, пока целы. А то ведь… Нацисты не сегодня завтра дорвутся до власти. Они, правда, говорят, что их военные игры только для защиты мира. Враги, мол, обложили нас со всех сторон, надо быть готовыми… Ну да в это даже необразованному человеку верить стыдно. И вообще, воспитывать детей сейчас труднее, чем раньше. Наши родители – те пока ещё твёрдо знали, кому что можно, чего нельзя. Теперь всё как-то перемешалось. Сам чёрт ногу сломит. Глядишь, из этой сумятицы и выйдет что-нибудь хорошее. А держаться за старое глупо, это уж точно… Гляди-ка, куда меня занесло! Я, собственно, что хотел сказать: я, может, и не самый строгий отец, но если повадки моего Вилли вас беспокоят, то вы скажите – я его быстро приструню. Жена мне уже все уши прожужжала: «У нас в доме жилица, а он валяется в берлинской комнате в чём я его родила».

– Герр Кернер, я не вижу в поведении вашего сына ничего оскорбительного для себя. Он чистоплотный, не сквернословит, не чавкает, как свинья, за столом, не входит в мою комнату без стука… Вот я иной раз бываю вынуждена его потревожить, да ещё и ночью или рано утром. Но если я появилась в вашей квартире, это не значит, что Вилли не должен чувствовать себя дома как дома. Он хороший парень, а вы, хоть это и не моё дело, прекрасный отец. Сама я, кстати, тоже не монашка и благодарна вам за то, что вы разрешаете мне иногда принимать друзей под вашим кровом.

– О чём тут говорить? Мы, слава богу, люди из плоти и крови и всё понимаем. Современная женщина имеет право на холостую жизнь.

Как и весь новый мир (к которому Густав относился вполне уважительно, пускай и с лёгким недоумением), жизнь в квартире Кернеров была устроена довольно своеобразно, если не сказать безалаберно. Места, в общем-то, хватало, но у одиннадцатилетнего Мартина не было ни собственного письменного стола, ни даже собственной постели. Уроки он делал на кухне, или на материнской швейной тумбочке, или в берлинской комнате, а спал с отцом, которого фрау Кернер, судя по часто повторяемым шутливым намёкам, считала главным виновником того, что аист в третий раз «укусил её за ногу». Сама она спала отдельно от мужа, видимо воспринимая это как простейший способ планирования семьи.

Наблюдая жизнь юных Кернеров, Эрни часто пыталась представить себе детство своего Фрица. В отличие от Вилли и Мартина, он рос в «правильном» доме, где у него имелась собственная комнатушка, но чтобы он был более счастливым ребёнком – это вряд ли. Как-то раз, когда Фриц ещё жил у родителей, он привёл Эрни к себе. Мать и отец в те дни гостили у какой-то родственницы. Представить им свою подругу Фриц мог бы только в качестве будущей жены.

Итак, Эрни вошла в его комнату – аккуратную закрытую коробочку. Первое, что бросилось в глаза, – «Студ. хим. Хелена Вильфюр» на прикроватной тумбочке (ничего удивительного: хорошая литература не делится по половому признаку). Среди книг на полках над письменным столом тоже преобладали недавние. Старых друзей было немного: сборники сказок, мифов и легенд, Вильгельм Буш, Людвиг Тома... Обязательные в любой мальчишеской библиотечке Виннету и Шерлок Холмс присутствовали, но не в избыточном количестве и не казались зачитанными вдоль и поперёк. Видимо, остальные свидетели позднего детства и ранней юности (если таковые свидетели имелись) были тщательно собраны и отнесены в церковь для передачи сиротам. Ни журнальных картинок на стенах, ни красивых блестящих машин, ни парусников, ни моделей аэропланов, склеенных во время каникул. Вообще ничего лишнего. Постель заправлена, как в военном училище. Над ней распятие. Наверное, в ранней юности Фриц каждый вечер становился на колени, опираясь локтями на эту кровать, а потом видел сны, после которых снова становился на колени. Догадываясь, что происходило тут ночами и по утрам, Эрни с нежностью, даже с благоговением посмотрела на эту арену превращения мальчика в юношу, юноши – в молодого мужчину. Для сына старомодно религиозных родителей оно, это превращение, надо полагать, временами перерастало в изнуряющую борьбу стеснённой души и расцветающего тела. Подлинной победой мог стать только один исход этой битвы – освобождение того и другого от всего навязанного извне и не подтверждённого ни собственным разумом, ни собственной совестью. Фриц, кажется, победил.

Эрни осторожно села. Не считая матери, она была чуть ли не единственной женщиной, вошедшей в эту комнату. Свой первый сексуальный опыт Фриц, как она уже знала, получил не здесь, а в сарае на заднем дворе. Та милосердная девочка помогла не ему одному – за кулёк конфет, билетик в кино или вовсе даром. Все мальчики, избавленные ею от мучительной телесной тоски, были хорошими и хотя бы немножко нравились ей. А теперь она работала далеко за городом – в санатории, где поддерживалось существование тех инвалидов войны, про которых семьям сказали, что они пропали без вести.

В дверь квартиры позвонили.

– Фройляйн Эрни! Будьте другом: откройте, пожалуйста! – громко крикнула фрау Кернер из своей комнаты.

Чёрт возьми! Коммивояжёрка. Эрни ужасно не любила визиты этих бедолаг. Денег на незапланированные покупки у неё не было (всё нужное она покупала, заранее приценившись, в больших универмагах во время распродаж), а отказы давались ей с трудом. Она предпочитала или просто не открывать дверь (притворяться, что никого нет дома), или если уж открыла, то тут же вежливо выпроводить торговца. Чем дольше выслушиваешь человека, взявшегося за такую работу не от хорошей жизни, чем больше своих товаров он успевает тебе показать, тем сильнее в его глазах разгорается надежда, которую приходится гасить.

Сейчас перед Эрни стояла маленькая невзрачная женщина постарше её лет на пять, а может, и десять. А может, и не постарше. Промокшая под дождём. (Какая дождливая в этом году весна! И как можно, если целый день торгуешь вразнос, выходить из дома без зонта!)

– Добрый день, – боязливо произнесла коммивояжёрка, оглядывая Эрни сквозь роговые очки. – Вы позволите мне войти?

Эрни попятилась, впуская её. Почему фрау Кернер не выходит? Выпроваживать непрошеных визитёров под дождь – забота хозяйки квартиры.

– Я продаю женские товары: бюстгальтеры, пояса для чулок, прозрачные эластичные повязки для утончения лодыжек… Впрочем, если позволите заметить, вам всё это вряд ли нужно… Модели, которые я предлагаю, рассчитаны, извините, на дам с более пышными формами.

У Эрни отлегло от сердца.

– Ну если так, тогда…

– Дама с более пышными формами – это я! – донеслось из глубины коридора. – Проходите, милочка, вон туда – на кухню. Фройляйн Эрни, составите нам компанию?

Пока коммивояжёрка раскладывала свой товар на кухонном столе, фрау Кернер задержалась с Эрни в коридоре и шепнула:

– Сделайте одолжение, побудьте с ней. Боязно оставлять незнакомого человека без присмотра… А я для виду что-нибудь примерю. Покупать вряд ли буду, но пусть бедняга хоть немного погреется. Вы ей пока кофе налейте.

Фрау Кернер мерила изделия «для дам с пышными формами» довольно долго. Эрни тем временем узнала много такого, чего запросто могла бы и не знать: что торговля у фрау Нотнагель (так звали коммивояжёрку) идёт из рук вон плохо, что раньше у неё был магазин шоколада, что однажды она наняла оформителя за пятьдесят марок и выложила в витрину превосходного товара ещё на двести, а он, товар, возьми да растай на солнце, и (самое неприятное) что коммерческие неудачи фрау Нотнагель отчасти связаны с её принадлежностью к избранному народу.

– Я, видите ли, еврейка. Это по мне заметно, правда? Очень заметно?

Эрни смущённо пожала плечами и с затаённым раздражением подумала: «На кой ты мне всё это рассказываешь? Разве я похожа на человека, который раздаёт нормальную работу? Или разрешения на проживание в Соединённом Королевстве?» Нотнагель продолжала:

– Сейчас многие люди стали антисемитами. Вешали бы они на свои двери какой-нибудь значок, чтобы я заранее знала… А то иной раз так неприятно нарываться…

– Могу себе представить. К нашим соседям напротив вам лучше не ходить.

– Я уже…

– Сожалею. С этими Фишерами никому не стоит связываться без необходимости. Не только вам. Вы на свой личный счёт не принимайте. Такие люди… Они просто грубые, злые. Их хлебом не корми, дай выплеснуть на кого-нибудь свою пакостность. Куда – в общем-то всё равно. Стало модно не любить евреев – почему бы нет? Завтра или послезавтра станет модно не любить кого-нибудь ещё. Большинству людей, которые подхватывают подобные веяния, совершенно неважно, кого считать врагом. В хорошие времена они вполне могут сойти за порядочных, и в этом тоже есть минус: не знаешь, с кем имеешь дело. Но простите, я, конечно, догадываюсь, каково это – быть лакмусовой бумажкой для выявления таких ничтожеств, которые всегда и везде водятся в избытке.

Эрни замолчала, внезапно устыдившись своего, как она теперь поняла, неуместного монолога. Он сорвался у неё с языка сам собой, потому что в последнее время она много размышляла на эту неприятную тему – поводы, увы, подворачивались часто. Эрни действительно считала, что для большинства антисемитов их антисемитизм – не содержание, а форма. Содержания у таких людей, строго говоря, вообще нет. Нет элементарного душевного фундамента – нежелания причинять боль другому живому существу, врождённого или приобретённого понимания того, что человек человека не должен обижать. Если он, этот простейший фундамент, заложен, то всё в порядке. Ни в каких более сложных «принципах» подлинная нравственность не нуждается. Но если он отсутствует, дело плохо. Такие люди всецело определяются тем, какие требования к ним предъявляет государство, общество, начальство на работе. Их можно заставить соблюдать законы, быть вежливыми на улице, не грубить клиентам, не мучить животных, не топтать растения. Но стоит ветру перемениться… Неизвестно, что несбыточнее: сделать так, чтобы ветер всегда дул в правильную сторону или чтобы люди перестали быть флюгерами.

Близорукие глаза фрау Нотнагель смотрели благодушно. Видимо, она была довольна уже тем, что с ней разговаривают сочувственным тоном. Строгих требований к содержанию речей и их уместности она не предъявляла.

– Хотите к кофе бутерброд с колбасой? – предложила Эрни, чтобы заполнить неловкую паузу, и тут же спохватилась: – Ой, извините, вы ведь, наверное…

– Почему же? Я ем свинину, спасибо. Скажу вам честно: я бы даже вышла из еврейской церкви, да только сейчас это будет выглядеть некрасиво. Как будто я из трусости…

– Понимаю вас.

«Дама с пышными формами» всё-таки купила пояс, утягивающий бёдра. Эльза Нотнагель выпила кофе с бутербродом, получила во временное пользование старый зонтик («Вернёте, если сможете, – это не к спеху…») и вышла под дождь, уже немного притихший, вполне удовлетворённая. Фрау Кернер и Эрни проводили её грустными взглядами.

Вечером Вилли намылился куда-то идти. Из его платяного шкафа магическим образом появились новые туфли из светло-коричневой кожи, шикарный костюм кремового цвета (пиджак с подбитыми плечами, узкий двубортный жилет, широкие, но не мешковатые брюки), а также шляпа в тон, тончайшая лавандовая рубашка и такие же носки. Переоблачившись, Вилли дополнил ослепительную картину пёстрым галстуком и платком, свисающим из нагрудного кармана чуть ли не до пояса. В сумерках не совсем трезвой подруге могло бы показаться, что на шее и груди этого неотразимого мужчины распустились тропические цветы.

Фрау Кернер, однако, не пришла в восторг от преображения сына. Из её комнаты донеслось шипение:

– Мальчишка вырядился, как какой-то спекулянт! Пойди и спроси его, Юстав, откуда всё это!

– Спроси сама, – спокойно ответил герр Кернер.

– Может, мне и поколотить его самой, а ты пока чулки мне заштопаешь?

– Угомонись. Чего ради я полезу к нему с глупыми вопросами? Тем более с колотушками. Я что – собственного сына не знаю?

– Иди и спроси. Тебе он скорее расскажет.

В коридоре послышались шаги.

– Я пойду к себе, – спохватилась Эрни, сидевшая в берлинской комнате, которая служила одновременно и спальней Вилли, и гостиной.

Надо было уйти раньше. А то уже неловко получилось…

– Останьтесь, фройляйн Шёлер, – сказал герр Кернер, войдя. – Вы имеете право знать, в каком доме живёте.

Следовало бы всё-таки оставить их наедине, но Эрни удержало любопытство. И что-то ещё: между отцом и сыном вдруг возникла почти осязаемая неагрессивная напряжённость. Она распространилась по комнате, как какое-то поле, выйти из которого было не так-то просто.

Вилли позволил Густаву приблизиться почти вплотную, едва заметно шевельнул такими же, как у него, красиво изогнутыми губами, весь подобрался и, не опуская головы, на пару секунд опустил глаза, а потом вскинул их и открыто посмотрел снизу вверх (для своих шестнадцати лет Вилли был прекрасно развит, но до великана отца ещё не дорос). Шапочка коротких густых пепельно-блондинистых волос чуть сдвинулась со лба.

– Мы с твоей мамой хотели бы знать, откуда у тебя эта новая дорогая одежда.

– Мне её подарили.

– Кто подарил?

– Один друг. Папа, я не вор и не попрошайка.

Густав напористо посмотрел на сына. Тот выдержал взгляд.

– Хорошо. Это всё, что мне нужно знать. Ты уже не маленький и можешь сам решать, с кем водить дружбу и какие подарки принимать. Ладно, беги, куда ты там собирался.

Лицо Вилли расслабилось. Он с улыбкой кивнул, по-телячьи ткнулся носом в отцовское плечо и хотел уйти, но Густав придержал его за руку и, понизив голос, сказал:

– Вилли? Если ты во что-нибудь вляпаешься, сразу же мне скажи, понял?

– Ага! Только ни во что я не вляпаюсь! Пока, пап. Пока, Эрни.

Он сунул во внутренний карман бумажник (тоже явно кем-то подаренный), взял шляпу и удалился игривой походкой.

– Врать он не умеет, фройляйн Эрни. По крайней мере, мне, – сказал Густав. – Если бы попробовал, я бы его раскусил и мало бы ему не показалось. А так можете не сомневаться: парень ни в чём нечестном не замешан.

– Мне даже в голову не приходило сомневаться в этом, герр Кернер.

Эрни не только из вежливости говорила своим квартирным хозяевам, что их Вилли – славный парень. Он действительно был ей симпатичен. Да, балбес: числился учеником отца, но в мастерской появлялся нечасто. Предпочитал танцы, кино, пляжи, комфорт недешёвых гостиниц и общество состоятельных друзей, которые делились с ним возможностью весело жить. Впечатления жадного парвеню Вилли не производил. Просто он считал, что верстак и пивная – это не так приятно, как мелькание огней, водоворот душистых разноцветных шелков перед глазами и пьянящий джазовый шум в голове, а в крови – тепло янтарного «Асбаха» или золотые искры «Данцигской воды». Стоило ли винить его за это справедливое умозаключение, если те, в чьей компании и за чей счёт он веселился, были ему отнюдь не отвратительны? Люди – они везде люди. Деньги и образование не делают их хуже.

Правда, иногда Эрни подозревала, что, вероятно, была бы менее снисходительна к Вилли, если бы он не звенел и не светился. Если бы не его молочная кожа, открытое свежее лицо и стройная шея, которая казалась ещё длинней благодаря модной стрижке, обнажающей основание затылка. Линии умеренно крепкого тела были чётки и нежны. Во всём – в подъёме головы, в движениях глаз, в рисунке позвонков при наклоне – ощущалась именно та наглость, которая составляет второе счастье по-хорошему простых, полнокровных людей.

Вилли любил своё тело, совсем недавно превратившееся из детского в мужское, и бесхитростно радовался ему. Он спал и делал утреннюю гимнастику обнажённым, не заглядывая ни в какой учебник. Он следовал своей натуре, не будучи теоретизирующим натуристом, и сбрасывал с себя ночную рубашку просто потому, что она мешала ему получать удовольствие от жизни каждым сантиметром кожи.

Эрни, взрослая женщина, не обделённая мужским вниманием, безмятежно улыбалась, если входила в берлинскую комнату и видела два компактных правильных ярко-белых полушария, которые выглядывали из редеющей темноты как бы с вызовом. «Зады у людей почти так же разнообразны и выразительны, как лица. Бывают кислые, а бывают весёлые и бодрые. Смешно, когда у человека один лик противоречит другому, но это не случай Вилли», – думала Эрни и спокойно шла дальше по своим делам. Если те же потребности приводили в берлинскую комнату Густава Кернера, он осторожно укрывал сына, а если грозную Мальвину – спящая квартира оглашалась звонким шлепком. Мартин мог, проходя мимо, пощекотать брата. Они хихикали, и тогда от «мюттхен» доставалось обоим.

«Лоснящееся животное» – так Эрни назвала своего молодого соседа в разговоре с подругой вскоре после того, как поселилась у Кернеров.

– То есть тупой, нахальный, самодовольный? – спросила Ютта.

– Нет. Красивый и здоровый. И в списке его добродетелей нет ни прилежания, ни стремления к аскезе. Утончённой интеллектуальности я за ним тоже не замечала. Но это не значит, что он глуп. Наверное, он будет как отец…

– Плотник-горлопан?

– Густав этим не исчерпывается. Поглощать пиво литрами, размахивать кулаками и стульями – не сомневаюсь, что в каких-то обстоятельствах он всё это может. Но когда с него спадает шелуха, под ней оказывается добрый, умный, чуткий человек. Даже интеллигентный. И по-своему элегантный. Не удивлюсь, если он и костюм умеет красиво носить, и танцует неплохо.

– Уж не влюбилась ли ты ещё и в него?

– В него-то нет (с Мальвиной шутки плохи), а вот в его руки – пожалуй, слегка.

– Сильные, натруженные?

– Да, но в то же время чуть-чуть ленивые, как будто тяжёлые от нежности, которая в них сосредоточена. Только у него и у Вилли я видела такой жест: входя в комнату или выходя из неё, они иногда прихватывают наличник двери ладонью, то есть как бы гладят дверной косяк. Такое вот бессмысленно ласковое движение. Мне оно кажется трогательным. У Вилли руки меньше и легче отцовских, но от них исходит та же теплота. Да и весь он тёплый. А я, надо сказать, падка на таких людей. Может быть, это неправильно.

– Почему? Считаешь, надо отдавать предпочтение холодным?