Текст книги "Эрни. Мнения одной моралистки"

Автор книги: Анна Хольцфогт

Однажды молодой человек по фамилии Циф-фра, коллега Ютты по «Берлинер-тагеблатт», во-шёл в «Романское кафе» и, по неведению свернув налево, плюхнулся за единственный свободный стол. Какой-то глубоко пожилой господин, подойдя, спросил:

– Вы чей-то сын, мой мальчик?

– Я сын своего отца, – ответил Циффра с некоторым раздражением.

– Как и все мы. Но я подумал, может быть, ваш отец – мой друг Слефогт? Дело в том, что это его столик…

Подошедший официант, почтительно поприветствовав старика, сперва принял Циффру за его знакомого или родственника, но затем понял, что в «бассейн для плавающих» попал «неплавающий», и попросил:

– Не могли бы вы куда-нибудь пересесть? Здесь сидят только наши постоянные гости, такие как вот герр профессор и другие господа художники: герр Слефогт, герр Орлик, герр Хофер…

Циффра смутился:

– Если стол зарезервирован, то почему нет таблички? Откуда мне было знать… Впрочем, извините. Конечно, я уйду.

– Зачем же? Оставайтесь. Эмиль, принесите нам два коньяка, пожалуйста. Вы, случайно, не из Венгрии, молодой человек? – спросил старый герр профессор, оказавшийся не кем иным, как Максом Либерманом.

Когда Эрни в первый и последний раз посетила «Романское кафе», они с Юттой не увидели никого из прославленных завсегдатаев. Или увидели, но не узнали: Ютта тогда ещё только начинала своё профессиональное восхождение. Заказав на двоих популярнейшее блюдо тамошнего меню – два яйца всмятку в одном стакане, – они просто смотрели на людей и полушутя-полусерьёзно гадали, кто есть кто. Это стало их любимой игрой.

Сегодня они со своими друзьями Ха-Йо и Фрицем сидели в баре «Какаду». Обстановка здесь была совсем не такая, как в «Романском кафе». Ложи, укромные диванчики, мягкие кресла, толстые ковры, тяжёлые портьеры, разрисованная экзотическими цветами и птицами стеклянная ширма за длиннющей барной стойкой – всё это создавало интимную атмосферу нескрываемой чувственности. Пёструю публику усердно развлекали. Только за последний час перед ней предстали акробаты, юморист, тенор, чернокожая певица и женское танцевальное трио. Больше всего Эрни понравилось выступление двух мужчин. В шляпах и чёрных костюмах, довольно зловеще загримированные, они с абсолютной синхронностью совершали причудливые телодвижения: волнообразно шагали в одну сторону и отъезжали назад, как будто бы совсем не перебирая ногами, или сползали вниз, подгибая обмякшие колени, а потом поднимали себя за шкирку. Когда они ушли и джазовая музыка ненадолго стихла, Ютта наметила первую жертву для «Угадай кто».

– Что вы скажете вот о ней?

Эрни осторожно скосила глаза на девицу в мужской одежде, вернее, в одежде, имитирующей мужскую: и жилет, и пиджак, и брюки хорошо сидели на вполне изящной женской фигуре. Стрижка – «порыв ветра». Лицо девушки не было красивым в общепринятом смысле: крупные зубы слегка выдавались вперёд, носик мог бы быть поменьше. Тем не менее Эрни смотрела на неё с лёгкой завистью, потому что всё в ней: грудной смех, матовая гладкость кожи, спокойный, явно неглупый взгляд и то, как непринуждённо она держала в одной ухоженной руке и сигарету, и бокал, – свидетельствовало об удовлетворённости жизнью и уверенности в себе. Каждая чёрточка не самого «правильного» (и уж точно не «арийского») лица казалась на своём месте. Человек сложился, удался, стал таким, каким должен быть именно он. То есть именно она. И наверняка многие находили её, эту девушку, привлекательной.

О своей внешности Эрни не могла сказать того же. О своей внешности она не могла сказать вообще ничего. В какие-то моменты она очень нравилась себе, а в какие-то – не нравилась совершенно и потому считала собственные черты как будто бы недоработанными, недооформленными, неустоявшимися. Вероятно, лицо Эрни действительно было переменчивым, потому что на улице её часто не узнавали. Стоило ей надеть пальто или сменить будничное платье на праздничное, и в глазах людей, отвечавших на её приветствие (не близких, но всё же знакомых), она замечала растерянность: дескать, а кто ты?

Устоявшегося почерка у Эрни тоже не было. Точнее, у неё их было несколько. Один, почти как в учебнике чистописания, для писем и документов. Другой, неряшливый и неразборчивый, для заметок, которые Эрни чиркала исключительно для себя и не собиралась долго хранить. Между этими полюсами помещалось множество промежуточных вариантов: в каждой записной книжке – свой.

– У меня созрел только один вывод, – сказала Эрни, включаясь в игру. – Молодая дама явно не бедствует. Нам с тобой, Ютта, вероятно, тоже пошли бы подобные костюмы, но для нас это удовольствие дороговато. Что же касается мужчин, то их такая экстравагантность (давно переставшая быть шокирующей), по-моему, скорее привлечёт, чем напугает. Я права, господа?

Ха-Йо и Фриц, усмехнувшись, кивнули.

– Тогда поищем объект поинтересней, – сказала Ютта. – Как вам та парочка?

За одним из соседних столиков сидела декадентски эффектная дама лет сорока пяти с молодым человеком лет двадцати, чьё по-детски гладкое лицо светилось здоровьем. Популярная стрижка, парадоксальным образом сближавшая современных атлетов со средневековыми монастырскими послушниками (почти «под горшок»), открывала крепкую шею, затылок и виски, делая блондинистую голову похожей на маковую коробочку, а ко-гда молодой человек хмурил лоб под короткой чёлкой, в лице появлялось лёгкое сходство с мордой телёнка. Правда, глаза были совсем не коровьи, а как у какого-то гораздо более проворного зверька: остренькие, подвижные. Нос – прямая, не слишком резкая стрелочка, ярко-розовые губы – мечта любой девчонки из ремесленного училища, подбородок умеренно «сильный». В целом – нордический идеал в мягком юношеском варианте. Эрни даже казалось, что она видела почти такое же лицо на плакате с каким-то не то гигиеническим, не то спортивным призывом. «Утренняя гимнастика и закаливание – путь к красоте и силе!» – уверял, белозубо улыбаясь, слегка кудрявый блондин в кипенно-белой майке и с кипенно-белым полотенцем на ровно загорелых плечах, радующих глаз умеренной мускулистостью.

– Я бы сказала, что у этой изысканной зрелой женщины вкус, как у дурочки из «института фрикаделек», – ответила Эрни.

Ха-Йо развил её гипотезу:

– Не вижу в этом ничего противоестественного. Если дама располагает и деньгами, и свободным временем, то почему бы ей не поразвлечься со своим, предположим, шофёром. Парень он хороший, любит футбол и молоденьких девушек, но и внимание опытной женщины, к тому же образованной и светской, ему очень даже приятно.

– Ах вы пошляки! – рассмеялась Ютта. – Она его мама! И он не футболист, а пианист.

Дама поправила своему визави чёлку и погладила его по лицу. Он прильнул щекой к её ладони, слегка наклонив голову. Сходство с плакатным юношей испарилось. Молодой человек встал и скорее родственно, чем галантно, поцеловав руку женщины, направился к сцене.

– Как ты догадалась? – опешил Ха-Йо. – Погоди-ка… Ты знала, маленькая свинка! Ведь знала, да?

– Да, – кивнула Ютта, продолжая беззвучно смеяться. – Он уже довольно известен.

После будоражаще замысловатой дроби на барабанах из-под крышки рояля хлынули вдохновенные синкопированные потоки звуков.

Эрни отправляла письма матери примерно раз в неделю, но писать садилась почти каждый день. О разном и в разном настроении. Послания получались длинными, дробными и представляли собой нечто среднее между собственно письмом и дневником. В них Эрни часто заводила речь о том, о чём говорить вслух было бы неудобно. То есть странновато. Некоторые рассуждения естественнее выглядят на бумаге. И если собеседнику нечего ответить, ему не приходится бормотать банальности, заполняя неловкую паузу.

Дорогая мама!

Твоё письмо очень порадовало меня. Это замечательно, что у тебя появились новые способные ученики. И не выдумывай: конечно же, я не ревную. Я прекрасно понимаю, что при своих довольно-таки скромных музыкальных способностях я не могла быть твоей лучшей ученицей. Ты научила меня получать от музыки удовольствие, обогащать ею свою жизнь – это главное. Так что, пожалуйста, рассказывай мне и дальше об успехах Лотти и Феликса. И о них самих тоже.

Насчёт обогащения жизни – духовного, разумеется… Какого же ещё? Новых музыкальных впечатлений у меня в последнее время не было. Зато Ютта достала нам билеты в Немецкий театр на пьесу Эдёна фон Хорвата «Сказки Венского леса». Вальсы Штрауса в спектакле звучат, но то, что происходит на сцене, не гармонирует, а контрастирует с ними. Вена там зловещая, как одна сплошная мясная лавка со свиными тушами, похожими на обнажённые человеческие тела. Или кукольная клиника со скелетом и горой покалеченных солдатиков в витрине.

Ты, как всегда, правильно делаешь, не оставляя предрождественские покупки на последние недели. Только ведь некоторые вещи в Берлине дешевле. Напиши мне: я куплю, что надо, и пришлю или привезу с собой.

Раз уж речь зашла о магазинах, расскажу тебе свой недавний сон. Я одна… Как ты знаешь, я редко вижу тебя во сне, но почти всегда чувствую, что ты рядом, и это меня ободряет, поддерживает. А тут я не ощущаю твоего присутствия и мне неуютно. Захожу я в огромный универмаг – как выясняется, не в ту дверь. Нужно долго идти по каким-то голым (видимо, служебным) коридорам. Внезапно я оказываюсь в толпе велосипедистов. Потом на блестящей белой лестнице – высокой, широкой и без перил. По краю каждой ступеньки тянется ряд крошечных, но очень ярких лампочек. Спускаться страшно. Кружится голова. Хочется встать на четвереньки, чтобы не потерять равновесие. Потом передо мной открывается лифт. Пол в нём грязный, а я почему-то босая. Вхожу, преодолев отвращение, лифт едет вниз и застревает.

Вот такой вот бред… Приснился он мне после того, как мы с Юттой побывали в универмаге «Ландауэр». Она брала интервью у Бернхарда Ландауэра, одного из владельцев, а я просто болталась рядом. Магазин, конечно, роскошный. Как-нибудь мы с тобой вместе туда зайдём. С витражного купола вестибюля свисают хрустальные люстры, две нарядные лестницы ведут наверх. Зал, где продаются ковры, похож на восточный дворец. Бернхард Ландауэр, кстати, увлекается Востоком. И в лице у него есть что-то ориентальное. Вообще он красивый молодой мужчина (примерно моего возраста). Романтически бледный.

Он показал нам разные отделы. Перед мужским бельём слегка замялся:

– Читательницы журнала «Современная дама» такого не носят… как правило…

– Как правило, нет, – говорит Ютта. – Однако у них есть мужья, сыновья и любовники.

Мы зашли. Мама, я, как ты догадываешься, не монашка, но подробностями мужского гардероба до сих пор особенно не интересовалась. Думала, там нет ничего любопытного. Я ошибалась. Чего мы только не увидели! Колоссально, как сейчас говорят. Всевозможные рубашки (из тонкого льна, из батиста, из шёлка, в клеточку, в полосочку, в крапинку), воротнички (мягкие и жёсткие, высокие и низкие), запонки для них, подтяжки, резинки для гольфов – это всё понятно. Но шёлковые носки с узором! Но, пардон, трусы цвета нильской воды! Или нежно-лиловые! Я даже устыдилась того, что было на мне под одеждой. Почувствовала себя старым заскорузлым матросом в царстве фей.

– А представлен ли в вашем ассортименте цвет бедра испуганной нимфы? – пошутила Ютта.

– Разумеется. Традиции рококо для нас святы, – ответил герр Ландауэр совершенно серьёзно.

Из отдела мужского белья он повёл нас в игрушечный. Они с дядей (основателем магазина) принципиально не продают ни солдатиков, ни ружьишек, ни пушечек, ни танков. Из гусеничного – только трактор. Герр Ландауэр стал нам показывать, как ездит это маленькое чудо техники, и, поняв, что увлёкся, страшно смутился. Такой элегантный сдержанный господин и вдруг покраснел, как мальчик, который во время урока читал под партой книжку про индейцев и был застигнут учителем. Мне даже стало его жалко. Мне. Бернхарда Ландауэра. Одного из богатейших людей Берлина.

Думаю, во всём виновато моё обычное предрождественское душещипание. Ты знаешь мою сентиментальность. Она до нелепости обостряется в эту пору, которую один современный писатель назвал «тихими умильными каникулами немецкой души». На декабрьских базарах мне становится тоскливо, когда я вижу, как люди пытаются вернуться в детство. Кажется, что от щемяще наивных радостей вроде катания на каруселях у взрослого человека только усиливается та боль, которую он пытается заглушить.

Когда хор мальчиков по радио выводит «О весёлое, о счастливое…» или «Мария сквозь терновник шла…»

Эрни приостановилась и мысленно прислушалась к стройному пению, наполненному нежным предчувствием пробуждающейся мужественности.

…я с грустью думаю о том, сколько их было и есть – людей, которые пели и поют эти старинные песни, – и сколько среди них несчастных: тех, кто болен, кому не на что или не для кого покупать подарки. Никем не любимых детей. И взрослых… Передо мной вытягивается бесконечная вереница страдающих, и, подпевая, я как будто бы беру за руку того, кто случайно оказался ближе. Но это, наверное, правильное ощущение. А бывают и довольно несуразные.

Если я вижу в магазине красивую дорогую хрупкую вещицу, я часто представляю себе какого-нибудь старика, который постоит-постоит перед витриной, потом решится купить эту, скажем, статуэтку и радостно понесёт её домой, а его толкнут на улице, и она разобьётся. Может, это был подарок для жены, купленный к их последнему совместному Рождеству на предпоследние деньги. В таком случае горе заключается, конечно же, не в гибели статуэтки, а в том, что человеческая жизнь подходит к концу. В том, что люди бедны и беззащитны. Я это понимаю. Помню, что вокруг постоянно происходят по-настоящему трагические события. Кто-то лежит в Шарите и вряд ли выздоровеет, кто-то вернулся с войны без рук, без ног, без лица. Кто-то снимает в чужом городе даже не комнату, а вшивый тюфяк (приходит после ночной смены и валится на мешок, с которого только что встал посторонний человек, работающий в дневную). Кто-то голодает. А я думаю про статуэтки. Глупо. И всё-таки именно такие мелочи делают нашу слабость и уязвимость особенно очевидной. Поэтому мысли о людях, которые наивно ждали Рождества, но оно оказалось для них невесёлым, так часто вызывают у меня противное нытьё под ложечкой и отравляют мне предвкушение праздника.

Вот уже несколько лет в декабре я молюсь о том, чтобы в светлую пору адвента наши скромные безобидные ожидания почаще оправдывались. «Пожалуйста, пусть в жизни хороших добрых людей и невинных животных будет как можно меньше огорчений и разочарований, даже небольших, как можно больше радостей, хотя бы маленьких», – об этом я прошу вообще круглый год. Душещипание отчасти проходит… Какой ужас! Я молюсь, казалось бы, о других, но делаю это, чтобы мне самой стало легче. Чтобы моя собственная глупость поменьше мне докучала. Чтобы совесть меня не беспокоила. А сейчас, вываливая на тебя всё это, я и ругаю себя и в то же время самую малость любуюсь собой. Действительно, человек – насквозь греховное существо.

Ох… Напрасно я об этом. Тем более сейчас. Прости. Давай надеяться, что наше с тобой Рождество будет по-настоящему весёлым. Жду не дождусь, когда приеду к тебе. Вернер наверняка отпустил бы меня до самого Нового года, но я не хочу злоупотреблять его великодушием. Поэтому хорошо, что в Сильвестрову ночь тётя Марта составит тебе компанию.

Будь здорова!

Целую тебя,

Твоя Эрни

31 декабря кабачок Луиджи в Газетном квартале превратился в подобие кабаре. Выступали артисты, для которых самовыражение важнее заработка. Или их просто не брали туда, где можно заработать. Это были преимущественно самоучки и почти исключительно чудаки, если не выразиться посильнее. Платили им гроши, зато и со зрителей много не брали. Ютта, Эрни, Ха-Йо и Фриц решили проявить интерес к оригинальному зрелищу в том числе и потому, что оно умещалось в остатки их почти израсходованного праздничного бюджета.

Столик им достался удачный: было хорошо видно и сцену, и бар, где могло оказаться интересней (посетители кабачка тоже нередко отличались эксцентричностью). Сейчас там стоял сам Луиджи – невысокий брюнет с подвижным лицом, притягивавшим взгляд (отчасти благодаря резкому контрасту белой кожи с почти чёрными вьющимися волосами). На самом деле его звали Давором и родом он был из Сараева. Сейчас он прислонился к стойке спиной, вальяжно облокотясь о неё, и, сунув за ухо сигарету, пожёвывал спичку. Тонкие губы иронически кривились. Карие глаза (обманчиво ленивые и тёплые, вероятно, тоже обманчиво), мягко перекатываясь по дугам век, зорко наблюдали за всем, что происходило вокруг.

Программа началась. Первым номером выступила голая танцовщица. Не настоящая, конечно. Настоящие (такие как Клер Баурофф) выступали или на модных дорогих сценах при большом стечении публики (а иногда и полиции), или (если их собственно хореографическое дарование никем особенно не ценилось) в борделях. Эта девица была скорее в «голом» костюме и старательно бесновалась минут пять под нарочито неблагозвучный фортепьянный аккомпанемент. Эрни даже заподозрила, что танцовщица попросила своего «пианиста» просто молотить по клавишам в определённом ритме – всей пятернёй, куда придётся. Зрители остались довольны.

Следующим на сцену вышел хорошо одетый юный поэт с медовыми волосами и аккуратненькой, почти кукольной, веснушчатой мордочкой под зыбкой пеленой подростковых обид и волнений. «Наверное, он из тех, чьё самолюбие только задень мизинцем, и сразу же брызнут горькие злые слёзы», – подумалось Эрни.

– Богатство и любовь. Буржуазная комедия, – объявил юноша.

– Сейчас Шиллер в гробу перевернётся, – громко прокомментировал кто-то.

– Сын коммерсанта Блауберга… – начал поэт, но тут же был снова прерван:

– Про евреев что ли?

– Ну и пускай себе! Было бы смешно. Валяй, парень! – вмешался какой-то либерал, после чего автор, уже без серьёзных помех, продекламировал своё произведение:

 
Сын коммерсанта Блауберга жених был хоть куда.
Наследник состояния. Но только вот беда!
Простую продавщицу наш Ади полюбил.
Да так в неё он втрескался, что просто нету сил.
Девчонку звали Труди, была она мила.
За шоколадку груди пощекотать дала.
Ударил луч космический, вскипела в жилах кровь.
Наш Ади плюс Гертруда – запретная любовь.
Заброшена коммерция, забыт завет отцов.
Адольф ради Гертруды ограбить банк готов.
Но в том необходимости пока что никакой:
Омары на тарелочках, и «Купферберг» рекой.
 
 
Пьянит берлинский воздух, бежит за ночью ночь…
А некто Штерн тем временем надумал сбагрить дочь.
Набил бумажник туго и к Блаубергу идёт.
Мол, глянь-ка, что за девочкой счастливый муж возьмёт.
Сработал безошибочно весомый аргумент.
Уж по рукам ударили и слово – как цемент.
 
 
Герр Блауберг сына будит в тринадцать сорок три
И начинает вкрадчиво: «Мой мальчик, посмотри,
Как в нынешнем квартале неважно шли дела.
Инфляция-злодейка всю прибыль сожрала.
На Лилли Штерн жениться ты должен. Путь один.
Не то к чертям покатится наш славный магазин». —
«Продать меня ты вздумал? Сгубить во цвете лет?» —
«А что мне делать, милый? Других активов нет». —
«Меня ты хочешь в жертву гешефту принести?
Женить на крокодиле? Нет, папа, уж прости!
Ты не Аврам библейский, тебе я не Исак.
Не буду идиотом! Не лягу под тесак!»
Отец его в отчаянье то гладил, то лупил.
Он всё терпел стоически и непреклонен был.
 
 
Сбежал он с отчей виллы, снял в Веддинге жильё.
Соседи – работяги, бандиты да жульё.
Удобства – тазик треснутый, на лестнице клозет.
Бельё пропахло дымом дешёвых сигарет.
Но Ади ради Труди всё стерпит. Он герой!
За счастье, за свободу готов стоять горой!
Да только вот Гертруда совсем не весела.
«Что будет с магазином? – желает знать она. —
Нас всех поувольняют: меня, моих подруг…
Наш долг – собой пожертвовать, – решает Труди вдруг. —
Иди к отцу, сын блудный, и верный дай ответ.
На что нам наше счастье, когда работы нет!»
Темнели воды Шпрее, Музейный остров спал.
Адольф на Фридрихсбрюке с Гертрудою стоял.
Рыдая, целовались те двое до зари.
Звонил соборный колокол по их большой любви.
 
 
День бракосочетанья настал. И наш дурак
Умыт, побрит, причесан, засунут в скучный фрак.
Когда ермолка белая на темечко легла,
Глаза, с похмелья мутные, слеза заволокла.
Папаши, Штерн и Блауберг, за локти к алтарю
Приволокли беднягу, как на убой свинью.
Родную руку чувствуя на собственной руке,
Наш Ади – к счастью, мысленно – летел в крутом пике.
С тоски не различая невестина лица,
Он будто сам шёл замуж за своего отца.
 
 
Но вот бокал растоптан, а ночью… Во дела!
Законных ласк супружеских жена не приняла:
«Ты нужен мне как алиби, мой бедненький Адольф.
Мы спим с тобой раздельно. Вдвоем – играем в гольф».
Наш Ади встрепенулся, надеждой озарен:
«Возьму я Труди горничной! Вот славно заживём!»
 
 
Проходит пара месяцев, и что же видим мы?
На Корфу, райском острове, луной освещены,
Вдыхая воздух пряный и слыша треск цикад,
В шезлонгах Лилли Блауберг с Гертрудой возлежат
На вилле земляничной, прекрасной, будто сон…
«Но где Адольф? – вы спросите. – Здоров ли, жив ли он?»
В универмаге папином над книгами сопит
И лечит с горя схваченный, пардоньте, уретрит.
 

– Фу! – фыркнула дама с открытой жирной спиной. – Вымой рот с мылом, мальчик!

Поэт находчиво огрызнулся:

– Знакомы с симптомами, милостивая госпожа? У вас какой? Простой или гонорейный?

– Разложить бы тебя и высечь прямо здесь, маленький похабник!

– Оставьте свои эротические фантазии при себе, мадам!

Юноша с достоинством поклонился и покинул сцену, увернувшись от брошенного в него огурца.

Следующий номер, по заверению конферансье (эту функцию выполнял сам Луиджи), должен был порадовать ценителей классики. Перед зрителями предстали три набелённые-нарумяненные старые дамы с крошечными помадными сердечками на губах и в платьях времён своей юности. Первая играла на пиле, вторая на ободках стаканов, третья пела дребезжащим, но пронзительным голоском, одновременно дирижируя животными: двумя пудельками и попугаем. Собачки (одна в юбочке, другая в штанишках) вальсировали, а какаду выступал партнёром певицы, подавая ей реплики и получая за это орешки. Когда его вынесли, он для разминки косолапо вытянул назад сначала одну, потом другую когтистую ногу, после чего номер «в подлинно немецком духе» начался.

Старушка (кокетливо):

Что ты мне нрависся, те ли не знать?

Ночью приди… Как там тя звать?

Попугай (истошно): Харри! Харри!

Старушка: Ночью приди ко мне часика в два.

Попугай (имитируя бой часов с кукушкой): Ку-ку! Ку-ку!

Старушка: Спит мой отец, спит моя мать, я сплю одна…

И так далее. Когда героиня песни предложила возлюбленному постучать в дверь её комнаты, какаду отчётливо произнёс: «Тук-тук!» Когда серый рассвет разбудил старого петуха, попугай, вздыбив хохолок, закричал: «Кикирики-и-и!» Финальная реплика тоже принадлежала ему. Он проскрипел: «Адьё, киска!» – и в качестве поклона свесился с жёрдочки вниз головой, захлопав крыльями. Вымыть клюв с мылом ему никто не предложил. Публика наградила пожилых дам и их карманный зоопарк благосклонными аплодисментами.

Это трио (точнее, этот секстет) сменила соотечественница Луиджи, то есть Давора. Она затянула тоскливую вихляющую песню на славянском языке, непонятном большинству присутствующих. Но поскольку пение сопровождалось подобием танца живота с энергичными движениями бёдер, номер был сочтён вполне достойным внимания.

Потом на сцену вышел иллюзионист. Эрни, не любившая фокусы, принялась изучать ближайшее окружение. Мужчина, сидевший за соседним столиком, показался ей знакомым. Точно. Якоб, сын фрау Фабиан. Он был с другом, друг что-то взволнованно рассказывал ему. Эрни уловила женское имя – Леда. Ясно. Мужской разговор по душам. Правда, говорил только один из мужчин. Второй молчал. Место и время для беседы они выбрали странное, но, видимо, шум кабаре чудаков поглощал ту неловкость от сердечных излияний, которую иногда испытывают даже близкие друзья.

Якоб Фабиан слушал, склонив голову и опустив ресницы, в позе человека, который от всего устал. Или со всем смирился. Или ничего не боится. Волосы падали на лицо тонкими прядями. Пальцы бережно, как живое существо, держали сигарету. Дым вился белой, грациозно медлительной лентой и, расплываясь, размывал профиль, который казался начерченным на песке одним лёгким и вирту-озно точным движением. От межбровья вверх то и дело прорезывалась напряжённо-горестная бороздка, плавно сходящая на нет.

Когда друг кончил свою исповедь, Фабиан положил руку ему на плечо, пару секунд посидел так, о чём-то задумавшись, а потом быстро поцеловал его и провёл ладонью по его лбу. Они выпили и развернулись к сцене.

«Ну надо же! Дважды встретить в таком большом городе одного и того же человека, хотя мы не коллеги и не соседи!» – подумала Эрни, но не слишком удивилась. Такое бывает. Можно раза три за короткий срок столкнуться при разных обстоятельствах с давним знакомым, которого ты сто лет не видела до и никогда не увидишь после. Можно случайно вспомнить очень редкое слово (например, название какого-нибудь экзотического растения) и через час услышать его по радио. Недавно Эрни посмотрела фильм Любича об Анне Болейн, а на следующий день у Вернера в магазине наобум открыла томик английской поэзии и прочла стихотворение, приписываемое ей, казнённой второй жене Генриха VIII: «O Death! rocke me asleep…»[1]1
  «О Смерть! Укачай меня…» (англ.).


[Закрыть]

Когда-то подобные совпадения тревожили Эрни, но потом перестали. Она больше не воспринимала их как предзнаменования, потому что поняла: слова, мысли, образы и факты имеют свойство притягиваться, примагничиваться друг к другу. Не следует путать механику с Провидением. Человеческие судьбы решаются не так, а более осмысленно. Во всяком случае, Эрни хотелось на это надеяться.