Текст книги "(не)вернуть. Цена искупления (СИ)"

Автор книги: Анна Гранина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13.

Максим.

Мир вокруг сжимается в комок.

Он идёт ко мне, и я понимаю: если сейчас скажет хоть слово не тем тоном, я… не знаю, что со мной будет.

– Что с ней? – спрашиваю хрипло.

Голос мой сиплый, словно через ржавые трубы пробирается наружу. Я стою, сжав руки в кулаки, будто это поможет сдержать хаос внутри.

Врач смотрит прямо, честно, без суеты. Его глаза уставшие, в них столько дежурных объяснений, столько историй, что он, наверное, уже не помнит лиц. Но сейчас он смотрит на меня. И это взгляд, в котором нет фальши.

– Был судорожный приступ. Мы быстро его купировали. Она в сознании. Состояние стабилизируется.

Я хватаюсь рукой за стену, потому что подкашиваются колени. Холод проникает под кожу. Но я не падаю.

– Она… жива? – слова едва срываются с губ.

– Да. Сейчас в реанимации. Под наблюдением, – говорит врач спокойно. И всё-таки его лицо остаётся настороженным, сдержанным. Как будто он говорит: «Да, пока всё обошлось. Пока».

– Ребёнок?.. – выдыхаю я. Сердце колотится в ушах.

– Сердцебиение стабильное. Угрозы для плода на данный момент нет, – он делает паузу. – Но, Максим, эклампсия – это серьёзное осложнение. Мы не можем гарантировать, что приступ не повторится.

Слова тонут в крови, стучат в висках.

– Мы делаем всё возможное, – продолжает он. – Ваша жена получает магнезию, снижаем давление капельно. В динамике пока положительно.

– Что… нужно от меня? – голос хрипит, словно я не говорил целую вечность.

– Спокойствие, прежде всего. Поддержка. И… принятие. Мы не можем предугадать, как будет развиваться ситуация. Но сейчас она держится. Ради ребёнка. И вам нужно сделать то же самое. Быть рядом.

– Я привезу любого врача. Из Швейцарии, Израиля, Штатов. Назовите имя – и через пару часов он будет здесь.

Он качает головой. Не раздражённо – по-доброму, почти по-человечески.

– У нас отличные специалисты, поверьте. Мы делаем всё возможное. И потом… в её состоянии перевозить куда-то – нельзя. Это слишком рискованно. Мы уже начали курс. Наблюдаем.

Я киваю, но внутри всё рвётся – я должен был быть рядом раньше. Сделать больше. Не допустить этого.

– Можно к ней? – спрашиваю, чувствуя, как сжимается горло.

– Да, – говорит он после короткой паузы. – Но ненадолго. Пять минут. Постарайтесь быть спокойным. Не взволнованным. Не говорите ей ничего плохого. Она держится, но любая лишняя эмоция – это риск. Пожалуйста.

Я киваю. Не знаю, получится ли сдержаться. Но хотя бы увидеть её. Хотя бы услышать её голос.

Он кивает медсестре, та подаёт мне бахилы и халат, помогает надеть шапочку. Я иду за ней, шаг за шагом, будто в кошмаре. Привычная реальность рассыпалась. Осталась только эта дорога – к Вике.

Палата реанимации. Много приборов. Белые стены. Писк аппаратуры.

И Вика. Такая маленькая, почти прозрачная на фоне всего этого железа и пластика. Она лежит на боку, лицо бледное, губы сухие. Ресницы дрожат. И глаза приоткрываются.

– Макс… – шепчет она.

У меня перехватывает дыхание. Я подхожу ближе, присаживаюсь на край кровати, осторожно беру её руку.

– Я здесь, Птичка, – говорю я тихо. – С тобой.

Она кивает. Губы едва шевелятся.

– Сказали, ты меня донёс сам…

Не помнит ничего…

– А как иначе, – усмехаюсь я сквозь сжатое горло. – С тебя пылинки только сдувать можно, ты же знаешь.

Она слабо улыбается, потом снова морщится будто от боли.

– Как ателье? – спрашивает еле слышно.

– О нём потом, – отрезаю. – Сейчас ты – самое главное. Ты и наша девочка.

Её глаза наполняются слезами.

– Я боюсь, Макс… – шепчет она, сжимая мою руку. – Я правда боюсь.

– Я тоже, – говорю честно. – Но я рядом. И всё будет хорошо. Мы справимся. Ты справишься. Я в тебя верю.

Она отводит взгляд, будто стесняется слёз. Губы чуть дрожат.

– Позвони Роме… пожалуйста… скажи, что со мной всё нормально. Он тоже ничего не знает…

– Хорошо, – киваю. – Обязательно.

Она закрывает глаза на секунду. Губы чуть приподнимаются – не то улыбка, не то просто выдох облегчения. Я сжимаю её руку чуть крепче, прижимаю к губам.

Пять минут истекают. Медсестра подаёт знак. Я не хочу уходить. Всё во мне протестует. Но поднимаюсь.

– Я ещё приду, – обещаю. – Каждый день. Каждую минуту, когда разрешат.

Она кивает – слабо, но я вижу, как сжимаются её пальцы на простыне. Боится. Я тоже. Но я не покажу.

Выходя из палаты, я чувствую, как воздух режет горло. Как будто я снова научился дышать – и каждый вдох даётся больно.

Я не могу потерять её.

Я не могу потерять их.

Я выхожу из больницы, достаю телефон и долго смотрю на экран. В голове – гул. Шум приборов, голос Вики, дрожь в её пальцах, когда она просила: «Позвони Роме».

У него ночь. Будить сына – не в моих правилах. Да и спит ли он? В двадцать лет парни точно не спят ночами…

Нажимаю «вызов». Один гудок. Второй. На третьем он берёт трубку.

– Да?

Голос хрипловатый, уставший. Время к полуночи. Лондон.

– Рома, это я.

Тишина. Потом долгий выдох.

– И?.. – говорит он глухо. – Что нужно?

Я сглатываю.

– Я не для разговоров. Не для разборок. Просто... тебе нужно быть в Москве. Срочно.

– Почему? – голос обостряется. – Что-то случилось?

– Да, – говорю. – С мамой.

Тяжёлая, звенящая пауза.

– Что с ней?

– Она в больнице, – говорю ровно, стараясь не дрогнуть. – Пока стабильно. Но ей будет лучше, если ты приедешь. Она сама просила.

– Что с ней?– резче. – Конкретно.

– Я не буду врать, Ром. Ситуация непростая. Врачи делают всё, что могут. Сейчас она в реанимации. Пока всё под контролем. Но… я бы не звонил, если бы это не было важно.

– Чёрт... – он почти шепчет. Потом вдруг резко: – Это ты?

Я молчу.

– Ты снова её довёл? – голос стал ниже, опасней. – Если ты хоть на грамм виноват, клянусь – я приеду и снова врежу. Только сильнее.

– Не надо угроз, – говорю тихо. – Это не про меня. И не про тебя. Это про неё.

Он дышит тяжело, будто злость душит.

– Я прилечу завтра, – глухо говорит он. – Первым рейсом.

– Хорошо. Водитель тебя встретит.

Он молчит. Я тоже. И в этой тишине между нами – всё: боль, обида, память и… любовь. К единственной женщине. У него – к матери. У меня – к жене. Просто мы все потерялись.

ДЕВОЧКИ, ОЧЕНЬ ПРОШУ НЕ СПОЙЛЕРИТЬ В КОММЕНТАРИЯХ ЧТОБЫ НЕ ПОРТИТЬ ВПЕЧАТЛЕНИЕ ТЕМ, КТО ЕЩЕ НЕ ПРОЧЕЛ ГЛАВУ. СПАСИБО ЗА ПОНИМАНИЕ.

Глава 14.

Максим.

Высокий, плечистый, с таким же выражением лица, как у меня в его возрасте – злость, решимость и что-то ещё, что я тогда в себе не замечал, но теперь вижу отчётливо: боль. Он шагает быстро, резко, будто сдерживает шторм внутри. Сумка через плечо, куртка распахнута. Глаза тёмные, сверкают.

Мы останавливаемся друг напротив друга. Секунду просто смотрим.– Где она? – бросает он хрипло. – В реанимации, – отвечаю спокойно. – Сейчас пойдём.

Он кивает, но взгляд не отводит. Губы плотно сжаты.

– Перинатальный центр… Что она тут делает?.. – он морщится, будто не верит, что вообще задаёт этот вопрос.

Я киваю. Говорю коротко:

– Вика беременна.

Он будто замирает. Смотрит на меня так, словно я сейчас пошутил. Но лицо моё, очевидно, говорит, что не до шуток.

– Беременна?.. – переспрашивает он, почти беззвучно. – Почему она ничего не сказала?

– И мы оба были с тобой не в курсе. Тихо. Не здесь и не сейчас, – отвечаю максимально спокойно, но даю понять, что сдержан. – Подумай лучше, почему ты тоже ничего не знал. Она скрыла это от нас обоих. Значит, имела на то причины.

Он замолкает. Опускает взгляд. Челюсть напряжена, руки в кулаках.

– Сейчас не время разбираться, кто что упустил. Сейчас – ей нужна поддержка. Твоя. Без гнева, без истерик. Понял?

Он молчит. Смотрит мимо меня. Потом резко кивает:

– Я понял.

Я подхожу ближе, кладу ладонь ему на плечо. Плотно, по-мужски.

– Слушай внимательно. Сейчас пойдём к ней. Она слабая, напугана, но держится. Ради ребёнка. Если начнёшь барагозить – хрен ты к ней со мной зайдёшь. Я серьёзно. Все свои обиды оставь при себе. Веди себя как мужик.

Он стискивает зубы, но снова кивает.

– Ни слова упрёка. Ни одного косого взгляда. Только попробуй её хоть в чём-то осудить – получишь, ясно?

– Ясно, – глухо отвечает он. – Он… твой?

– Что, блядь, за вопросы? – бешусь моментально. – Мы с тобой обо всём ещё поговорим. Обо всём. Но после, как только выйдем от неё. И ты меня выслушаешь.

Он наконец смотрит мне прямо в глаза.

– Окей. Только покажи мне её. Я… я должен.

– Пойдём, – киваю, и вместе с ним входим в коридор, где время застыло.

Пока мы идём к палате, я слышу, как он тяжело дышит. Губы сжаты, глаза бегают. Он боится. И я боюсь. Но бояться некогда.

Вика лежит, повернувшись к двери. Бледная, но в сознании. Глаза открыты, и в них… Господи, сколько в них всего. Усталость, боль, страх – и всё равно она держится.

Рядом с ней – приборы, капельницы, пульсометр, и всё это выглядит таким неестественным рядом с ней. С самой живой женщиной, которую я когда-либо знал.

– Птичка, – говорю я, подхожу ближе.

Она слабо улыбается, глаза начинают блестеть от слёз.

– Ты пришёл, – шепчет.

Я осторожно беру её руку. Она тёплая. Живая. Эта ладонь – мой якорь.

– Я рядом. Я обещал.

– А... – её взгляд скользит за моё плечо. Она замирает. – Рома?

Я отступаю на шаг, давая ему место. Он делает шаг вперёд.

– Мам, – выдыхает он. – Господи, мам…

Вика тянет к нему свободную руку. Он подбегает ближе, берёт её ладонь в свои, прижимает к щеке.

– Ты чего же… – его голос дрожит. – Ты чего не сказала?

– Я не хотела, чтобы ты переживал, – шепчет она, и по её щеке скатывается слеза. – Там, далеко… у тебя жизнь…

– Да к чёрту мою жизнь, – срывается он. – Мам, ну как ты… как вы вообще… – он смотрит на меня. – Вы…

Я кладу ему руку на плечо. Жест добрый, сдержанный.

– Сестра, Рома. Там сестра.

Он кивает, не сводя глаз с матери.

– Вы… вместе, – шепчет Вика. – Мальчики мои…

Я вижу, как у неё дрожат губы, как сжимаются пальцы. Поднимаю её руку к своим губам, целую.

– Мы с тобой, Птичка. Всегда.

– С нашей девочкой, – добавляет она, едва слышно. – Я чувствую её… она толкалась…

– Она сильная, как ты, – улыбаюсь сквозь горло. – Маленькая волчица.

Вика чуть смеётся, но тут же морщится – боль ещё с ней. Я сжимаю её пальцы крепче.

Рома присаживается рядом.

– Мам, всё хорошо будет, – говорит он тихо. – Слышишь? Вместе. Всё пройдём. И я её жду… Можно?

Вика кивает. Рома невесомо касается ладонью живота. А у меня внутри что-то сжимается и разворачивается одновременно. Это мгновение – оно будто склеивает треснувшее между нами. Пусть ненадолго, пусть только сейчас. Но оно есть. И этого уже достаточно.

Входит медсестра, мягко предупреждает:

– Пора.

– Мы ещё вернёмся, – говорю ей. – Обязательно.

Вика отпускает руку сына неохотно.

– Я люблю, – шепчет она.

– Мы знаем, – хором отвечаем мы с Ромой.

Выходим. Молча. А я в голове слова её кручу: "Люблю…"

Глава 15.

Вика.

Я лежу, смотрю в потолок и чувствую, как в ушах всё ещё гудит от лекарств и страха. Палата слишком светлая, слишком белая, слишком стерильная. Хочется закрыть глаза и притвориться, что всё это сон. Но нет, реальность слишком чёткая и болезненная – я здесь, в реанимации, с кучей проводов и катетеров. В животе тихо, и я снова осторожно поглаживаю его ладонью, стараясь почувствовать хоть малейшее движение моей девочки.

– Всё хорошо, малышка… – шепчу я одними губами. – Мы справимся.

Дверь палаты открывается, и входит врач. Его лицо серьёзное, но не пугающее. Глаза добрые, уставшие. Подходит ближе, смотрит на мониторы, на меня, затем садится рядом на стул. От его спокойствия и уверенности становится чуть легче дышать.

– Как вы себя чувствуете, Виктория? – мягко спрашивает он.

– Я… я не знаю, – честно признаюсь я, стараясь не выдать слёз, подступивших к горлу. – Страшно, доктор. Я не совсем понимаю, что дальше…

Он кивает, будто понимает меня без слов.

– Я объясню. Приступ, который у вас случился – это эклампсия. Серьёзное осложнение беременности, связанное с высоким давлением. Но мы его быстро купировали, сейчас состояние стабильно. Мы сделали всё возможное, чтобы нормализовать показатели.

– Что теперь будет со мной? С ребёнком? – голос дрожит от беспомощности.

Он осторожно берёт мою руку, мягко сжимает, передавая тепло и поддержку.

– Сейчас самое главное – спокойствие. Мы следим за вашим состоянием и состоянием малышки каждую секунду. Ваша задача – постараться успокоиться и довериться нам. Чем стабильнее будет ваше эмоциональное состояние, тем лучше будет и девочке. Пока что остаётесь в реанимации под постоянным наблюдением. Как только убедимся, что состояние полностью стабилизировалось, переведём вас в обычную палату.

– А если… снова? – шёпотом спрашиваю я, чувствуя, как страх сковывает дыхание.

Он спокойно, уверенно качает головой:

– Мы контролируем каждый показатель. Сделаем всё, чтобы повторения не было. Но очень многое зависит и от вас. Любые эмоции, стрессы могут повлиять на давление, поэтому важно оставаться максимально спокойной. Старайтесь думать о хорошем. О ребёнке. Представляйте, как она родится здоровой, сильной, красивой.

Я киваю, принимая его слова, но внутри всё равно холодок беспокойства. Врач ещё раз осторожно пожимает мою руку и тихо выходит. Я остаюсь одна, без телефона, без возможности почитать о диагнозе, хотя, может, это и к лучшему – меньше поводов нагнать страху. Нужно просто поверить врачу. Я очень хочу верить. Очень хочу, чтобы всё было хорошо.

Я закрываю глаза и вспоминаю лица Макса и Ромы. Сердце снова ускоряет стук, но на этот раз от тепла, а не от страха. Моё сердце наполняется невероятным облегчением и благодарностью за то, что они рядом. Когда они вошли ко мне, вместе, бок о бок, без агрессии друг к другу, моё сердце замерло от неожиданности и счастья. Я так боялась, что они снова начнут выяснять отношения, как раньше, но ничего подобного не произошло.

Макс был спокоен, сдержан, уверен. И я впервые за долгое время почувствовала себя защищённой. Рома, мой любимый мальчик, принял новость о сестре так естественно, будто все это время знал, что она будет. А я переживала, как сказать ему, мучилась мыслями, что он обидится на меня за эту тайну… И что на старость лет решила стать мамой еще раз. Но он лишь смотрел на меня так тепло, так по-взрослому, что моё материнское сердце таяло от любви и гордости.

– Сестра, Рома. Там сестра, – звучит в моей голове голос Макса, и я снова улыбаюсь сквозь слёзы.

Как сильно я скучала по этому единству, которое разрушилось между нами восемь месяцев назад. Сейчас, пусть и всего на несколько минут, это единство вернулось, и я отчаянно хочу удержать его. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, как сложатся наши отношения с Максом, но сейчас… сейчас я просто счастлива, что мои мужчины рядом. И я чувствую в груди спокойствие, будто тот огромный комок страхов и обид начал таять.

Вспоминаю, как Рома осторожно коснулся моего живота, как смотрел на меня и на отца. В его глазах была такая нежность, такая чистая любовь, что у меня перехватило дыхание. А потом они оба сказали одновременно: «Мы знаем», когда я призналась им в любви, и этот момент навсегда останется со мной, станет частью меня. Моей опорой.

Я ещё раз глажу живот и шепчу своей девочке:

– Ты почувствовала это, малышка? Это твой папа и твой брат. Они уже любят тебя. Так же сильно, как я.

По щекам катятся тихие слёзы, но это слёзы счастья, облегчения и благодарности. Я понимаю, что готова выдержать всё ради своей семьи. Готова бороться за дочь, за её жизнь, за её здоровье. И ещё я знаю, что Макс и Рома тоже сделают всё, что в их силах, чтобы наша девочка родилась здоровой и сильной.

Я обещаю себе больше не думать о плохом, не вспоминать сгоревшее ателье, обиды и проблемы. Я должна оставаться спокойной ради ребёнка. Ради всех нас. Ведь прямо сейчас, лёжа в реанимации, я вдруг отчётливо понимаю, что моя жизнь гораздо больше, чем я думала раньше.

Моя жизнь – это они: Рома, Макс и наша девочка. И ничего другого не имеет значения. Пусть этот мир за стенами больницы рушится хоть тысячу раз, пусть горит хоть сотня ателье, пока мы вместе, я выдержу всё.

Потому что семья – это и есть моя самая сильная опора.

Я осторожно закрываю глаза и медленно, глубоко дышу, заставляя себя успокоиться. Повторяю в голове слова врача, концентрируясь только на хорошем. Вдох. Выдох. И снова тепло внутри – от их взглядов, слов, от того, как Рома впервые коснулся живота, от того, как Макс сказал «маленькая волчица».

И я верю – всё будет хорошо. Просто обязано быть. И расстраиваться я не буду, лучше имя нашей девочке дам.

Девочки, еще раз напоминаю, что главы в этой истории выходят через день в полночь. Бывают, конечно, форс-мажоры, о них я буду сообщать в комментариях. Всех обнимаю, желаю хорошего настроения и улыбок!

Глава 16.

Вика.

Время в реанимации тянется странно: медленно и быстро одновременно. День и ночь здесь переплетаются, превращаясь в единое полотно из капельниц, постоянных замеров давления и тихих разговоров медсестёр. Но сегодня, кажется, что-то изменилось. Может, потому что я чувствую себя гораздо лучше – легче дышать, мысли больше не путаются, и страх постепенно отступает.

Я лежу, смотрю в потолок, пытаясь уловить звуки за дверью. Снова поглаживаю живот, привычно ожидая толчков малышки. Она сегодня особенно активна – словно чувствует, что мне легче, что страх и тревога, которые я так долго не могла отпустить, наконец-то начинают растворяться.

Дверь мягко открывается, и в палату входит мой врач. На его лице тёплая, едва заметная улыбка. От этого у меня внутри разливается надежда – словно солнечный свет, наконец, пробился сквозь облака.

– Виктория, доброе утро, – говорит он, подходя ближе и проверяя показатели на мониторах. – Вы выглядите намного лучше.

– Спасибо, доктор, – улыбаюсь я в ответ. – Чувствую себя действительно лучше.

– Ваше состояние стабилизировалось, давление пришло в норму, и анализы тоже стали лучше, – говорит он мягко, чуть улыбаясь. – Если всё будет так же стабильно, завтра переведём вас в обычную палату. Это хороший знак.

– Правда? – сердце радостно подскакивает. – Значит, всё действительно налаживается?

Он кивает, спокойно и уверенно.

– Да, именно так. Только, пожалуйста, продолжайте сохранять спокойствие. Это сейчас ваша главная задача.

Я киваю, чувствуя, как на душе становится легче от его слов. Но тут он смотрит на меня с чуть заметной хитринкой в глазах.

– А для поднятия настроения вас ждёт небольшой сюрприз. У вас сегодня гость.

Сердце пропускает удар, но я быстро спрашиваю:

– Можно будет телефон?

Он качает головой с улыбкой, словно ожидал этого вопроса:

– Нет, пока что телефон вам не дадим. Но думаю, гостя вам будет достаточно.

Он выходит из палаты, и почти сразу на пороге появляется Максим. В моём животе что-то переворачивается, и я быстро кладу ладонь на живот, будто прикрываясь от этих эмоций, которые слишком ярко вспыхивают во мне при виде его.

Макс подходит ближе, лицо его чуть расслабленнее, глаза не такие напряжённые, как раньше.

– Привет, Птичка, – говорит он тихо, привычным низким голосом, и от этого сердца защемляет от воспоминаний.

– Привет, – тихо отзываюсь я, чувствуя, как жар приливает к щекам. Он внимательно смотрит на меня и усмехается.

– Смотрю, румянец уже появился, – он чуть наклоняется ко мне, словно пытаясь рассмотреть меня внимательнее. – И даже улыбка. Это хороший знак.

– Я правда себя лучше чувствую, – отвечаю мягко, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от его близости.

– А как там наша девочка? – спрашивает он осторожно, садясь рядом на стул и снова всматриваясь в моё лицо. – Не беспокоит?

– Всё хорошо, – отвечаю я тепло, чувствуя, как внутри снова всё оживает. – Сегодня после завтрака устроила танцы, а теперь, видимо, спит. Устала.

Он улыбается, и в его взгляде я вижу странную смесь нежности и растерянности, будто он не знает, можно ли сделать что-то, о чём явно думает.

– Можно… потрогать живот? – спрашивает он неожиданно, и от этого вопроса я невольно вздрагиваю.

Замешкавшись на секунду, я понимаю, что моё замешательство не от нежелания, а от неожиданности. Мы слишком долго были друг для друга родными, слишком привычными, чтобы сейчас спрашивать разрешения на такие вещи. Но мы чужие уже полгода, и это всё ещё непривычно. Сложно стереть двадцать лет жизни одним разводом и кучей обид.

– Да, конечно, – наконец говорю я тихо, отводя взгляд, чтобы он не заметил моих эмоций.

Макс осторожно кладёт ладонь на мой живот. Его рука тёплая, чуть шероховатая, такая знакомая, что сердце снова сбивается с ритма. Он замолкает, прислушиваясь к движениям внутри меня. И тут девочка, словно чувствуя присутствие отца, толкается чуть сильнее.

– Она… – он не договаривает, но глаза его загораются таким восторгом, что я снова вижу в нём того Максима, в которого когда-то безумно влюбилась. – Я чувствую её.

Я улыбаюсь, глядя на него и пытаясь запомнить это мгновение навсегда. Момент, когда он впервые ощутил нашу дочь так близко, так реально.

– Я имя ей придумала, – говорю вдруг, тихо, словно это какая-то очень личная тайна.

Он смотрит на меня внимательно, не отнимая ладони от живота, будто не хочет прерывать этот контакт:

– Какое?

– Надежда. Наденька, – отвечаю я, и вдруг моё горло сжимается от осознания того, как много смысла вложено в это имя.

Надежда – это всё, что мне оставалось эти месяцы, когда я была одна в другой стране, когда плакала ночами, мечтая о семье, которую потеряла. Надежда – это то, что держало меня на плаву, когда всё вокруг рушилось. И сейчас это имя кажется таким правильным, таким точным – для неё, для нас всех.

– Надежда, – повторяет он медленно, словно пробуя имя на вкус, и улыбка касается его губ. – Хорошее имя, правильное.

Я молчу, просто смотрю на него, и в груди рождается тихая радость от того, что он понял. От того, что между нами ещё остались нити понимания, пусть и тонкие, но не порванные окончательно.

– Надя Волкова… – он снова улыбается, на этот раз теплее, искреннее. – Красиво звучит.

Я киваю, а в душе снова поднимается странная, щемящая боль, смешанная с нежностью. Хочется верить, что имя станет пророческим, что именно она поможет нам всем снова обрести друг друга.

– Спасибо, что сказал Роме, – говорю я тихо, вспоминая нашу прошлую встречу. – Мне было очень важно, чтобы он узнал от тебя. Чтобы вы оба были рядом.

Он смотрит на меня долго, серьёзно, затем вздыхает:

– Это правильно. Я хочу, чтобы ты знала: я сделаю всё, чтобы вы с ней были здоровы. Что бы ни случилось дальше, я буду рядом, Птичка. И Надя… она будет счастливой. Я обещаю.

Его слова звучат уверенно и спокойно, и впервые за долгое время я полностью верю ему. Верю, что он сделает именно так, как говорит. Что он уже делает это, будучи рядом, держа мою руку, лаская ладонью живот, в котором растёт наша дочь.

– Я верю тебе, Макс, – шепчу я тихо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – И спасибо тебе за это.

Он молчит, не отводя взгляда. В его глазах – океан чувств, которые не вместить в слова. Он просто сжимает мою ладонь чуть крепче, передавая тепло и уверенность.

– Мы справимся, – говорит он, словно ставит точку в нашем разговоре. – Ради Наденьки. Ради нас всех.

И я киваю, чувствуя, как эти слова становятся моей новой опорой.

Мы справимся. Вместе. Потому что теперь у нас есть Надежда.