Текст книги "Тусовщица (ЛП)"

Автор книги: Анна Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

На следующее утро, чувствуя себя крайне изможденной, я иду в столовую, Томми улыбается мне своей широченной улыбкой и объявляет, что сегодня мне придется провериться у доктора Тисла, который живет и работает в «Пледжс». Девушка, которая должна была стать моей соседкой по комнате, видимо, пришла в чувство и решила отказаться от лечения, поэтому прошлую ночь я спала в своей вшивой комнатушке в одиночестве. «Спала», разумеется, довольно оптимистичное описание того состояния, в котором я пребывала. Потому что ночью я только и делала, что лежала, уставившись в потолок, да время от времени вставала покурить и почитать книжку про «Пледжс» в надежде, что это мне поможет уснуть.

За завтраком, в то время как все сидят и весело болтают, я вообще ни о чем не могу думать, пока не выпиваю третью чашку кофе, после чего осведомляюсь у загорелой блондинки, Робин, чем она зарабатывает себе на жизнь. Она рассказывает, что была моделью, щеголявшей по подиуму в одних стрингах, и пичкает меня забавными историями из своей жизни. У меня возникает ощущение, что для нее этот центр – очередной этап ее яркой жизни, что-то вроде летнего отпуска в Хэмптонс или зимних каникул в Аспене, и я даже завидую тому, с какой легкостью она к этому относится. Может, со мной что-то не так, раз я считаю это место таким ужасным?

По окончании завтрака Робин провожает меня до кабинета доктора Тисла и обещает встретиться уже в «группе». До меня наконец-то доходит, что «группа» длится непрерывно, заполняя собой все свободное время, что мы не едим, не спим и не моем за собой посуду. Про бассейн и конскую терапию никто пока не обмолвился ни словом.

Доктор Тисл – или Док, как все обращаются к нему – кивает и что-то записывает, пока я рассказываю про свои эксперименты с кокой, но, когда дохожу до эмбиена, он неодобрительно смотрит на меня и качает головой.

– До пяти таблеток за ночь? – ошеломленно спрашивает он. Этот парень не раз выслушивал людей, которые литрами вкалывали себе наркотики и каждые пять минут глотали по восемь пилюль – если верить тому, что я слушала во время и после «группы», – поэтому мне непонятно, почему упоминание о снотворном вызвало у него такую реакцию.

– Послушайте, я же их не ради удовольствия принимала, – говорю я. – А из-за бессонницы.

– Я понимаю, – отвечает он. – И когда вы прекратили их принимать?

– На днях, – отвечаю я. – Выйдя из больницы.

Док качает головой.

– Это было очень неразумно с вашей стороны. Вы должны были сказать врачам, какую дозу принимали. Они бы поставили вам капельницу, чтобы очистить кровь. У вас мог случиться сердечный приступ.

Ничто так не выводит меня из равновесия, когда мне говорят, будто я совершила глупость, поэтому я с трудом подавляю в себе сильнейшее желание свернуть Доку шею. В больнице меня никто не спросил, сколько и чего я приняла, так что мне и в голову не пришло, какими могли быть последствия.

– Да, но вы же видите, доктор, что сердечного приступа у меня не случилось, значит, мы можем сделать вывод, что я выжила вопреки собственной глупости, – отвечаю я.

– Вы еще не скоро сможете спокойно спать по ночам, – говорит он.

Я знаю, что этому парню необходимо прочитать лекцию, но мне так отчаянно хочется как можно быстрее от него удрать, что решаю, пусть этим займется кто-нибудь другой.

Глава 14

Я в который раз пытаюсь сконцентрироваться на книжке про «Пледжс», когда в дверь просовывается голова Томми.

– Просто хотел посмотреть, как ты тут устроилась, – произносит он своим вечно бодрым голосом.

– Прекрасно, – отвечаю я. Потому что, несмотря на свое упадническое настроение, мне почему-то не все равно, что думает обо мне мой консультант, и мне вовсе не хочется, чтобы он знал, как я напугана и несчастна. Я даже пытаюсь улыбнуться. – Люди здесь просто замечательные, – добавляю я, хотя это откровенная ложь.

Томми молча смотрит на меня.

– Почему бы нам с тобой не прогуляться? – предлагает он.

Прогулка, как и все остальное в данный момент, меня совершенно не привлекает, но у меня нет выбора. Сидеть здесь и думать о том, как я испоганила собственную жизнь, докатившись до того, что оказалась узницей этого заведения, где живу по соседству с кучей неудачников?

– Я возьму сигареты? – спрашиваю я.

– Разумеется, – отвечает он, помогая мне встать. – Я только за.

Я хватаю пачку «Кэмел лайтс» с зажигалкой, сую ноги в шлепанцы и вслед за Томми выхожу во двор. Он подбирает камешек со сплошь уставленного пепельницами стола и идет по территории «Пледжс» по направлению к улице.

– Я хочу сказать тебе кое-что, только ты не обижайся, – говорит Томми, швыряя камешек на землю и пропуская меня на шумную улицу, по обе стороны которой находятся небольшие магазинчики и рестораны быстрого питания. Впервые за несколько дней, прошедших с того момента, как я здесь поселилась, я столкнулась с цивилизацией, и меня приводит в ужас мысль, что реальный мир все это время находился всего в нескольких шагах от меня.

– Валяй, – говорю я, зажигая, кажется, восемьдесят седьмую сигарету за этот день. Я должна была понимать, что обида – это самое приятное переживание за день, учитывая, что моя жизнь постепенно превращается в угнетающую рутину, озаряемую лишь «Кэмел лайтс» да печеньем. И потом, Томми мне нравится.

– Ты поражаешь меня своей бездуховностью, – говорит Томми. Он смотрит на меня с грустью, сощурившись, как будто мое лицо – это солнце, а он забыл надеть солнечные очки.

Я ожидала, что он действительно меня чем-то расстроит: к примеру, скажет, что я никак не могу приспособиться к своему окружению или запустила свою внешность, но это замечание меня нисколько не обидело. Я даже не очень хорошо поняла, что он имел в виду.

– Бездуховностью? – спрашиваю я, выдыхая дым. – Я не очень религиозна, это правда. И, кстати, – добавляю я с улыбкой, – ты меня нисколько не обидел.

Впервые за все время Томми не улыбается. Он останавливается, и мы оказываемся лицом друг к другу.

– Духовность вовсе не обязательно подразумевает религиозность, – отвечает он.

Я понимаю, к чему он клонит. Я знаю, что трезвенники одержимы мыслью обратить всех и каждого к Господу, хотя и именуют Его «высшей силой», чтобы не спугнуть тех, кто не является католиками или кем-нибудь еще. И я понимаю, что Томми сейчас будет говорить о Боге.

– Разумеется, – отвечаю я, понадеявшись, что разговор окончен и теперь мы сможем спокойно пройтись обратно до больницы.

– Можно просто пойти на пляж и полюбоваться океаном, и это будет проявлением духовности – говорит он, сохраняя полное спокойствие. – Или – в зоомагазин, опуститься на пол и поиграть со щенками, или просто побыть на природе и вдыхать аромат цветов.

Для гетеросексуала Томми слишком впечатлителен, и эта его лекция о духовности даже вызывает у меня улыбку. Я вынуждена признать, что сидеть на пляже, играть со щенками и нюхать цветы – чертовски здорово. И я даже не могу вспомнить, когда делала это в последний раз.

Сегодняшняя группа ничем не отличается от вчерашней, просто сегодня каждый из выступающих решает по своему усмотрению, кто будет говорить дальше. Я сижу, обрываю заусенцы и чувствую себя в полной безопасности, потому что, как мне кажется, мне прекрасно удается оставаться незамеченной. Чему я очень рада с момента начала сборища, потому что мне приходится выслушивать очередную хренотень. Оказывается, «розовое облако» – это такое место, куда попадаешь, когда ведешь здоровый образ жизни, и все вокруг кажется настолько прекрасным, что даже приходится щипать себя, чтобы удостовериться, будто не спишь, а добрая половина обитателей «Пледжс» клянется, что они там побывали. Я, наверное, никогда не пойму, почему эти люди придумывают столь смехотворные названия – им же не ставят оценки за то, как они ведут себя во время реабилитации. «Может, они просто актеры, – думаю я. – Как и все в Лос-Анджелесе».

Наконец, наступает черед красавчика. Сначала он представляется – «Джастин, алкоголик», – потом произносит следующее:

– Должен сказать вам правду: я не знаком со всей этой белибердой насчет розового облака. – Он отбрасывает волосы со лба, и в этот момент я в него влюбляюсь. Потому, что у него такие красивые скулы и потому, что он, судя по всему, единственный в этой комнате, кто говорит правду. – Я скучаю по коке каждой клеточкой своего тела. Мне не нравится вести здоровый образ жизни. Просто для меня это настолько… неестественно.

– Это в тебе говорит твоя болезнь, – вставляет Томми.

Я ожидаю, что Джастин сейчас резко ответит, сказав, что болезнь не может говорить, и большинство людей вообще не верит во всю эту хрень, но он, напротив, согласно кивает.

– Я знаю – это так, и знаю, что это чувство пройдет, такое уже было, просто меня… бесит, что я болен. Мне кажется несправедливым, что мои друзья спокойно могут ходить на вечеринки без того, чтобы оказаться в конце концов в компании таких придурков, как вы.

Я-то думала, что все сейчас обидятся, а они только кивают и смеются, а Робин даже хлопает в ладоши. «Наверное, она хочет с ним переспать», – приходит мне в голову вполне логичная мысль. Но мне совершенно непонятно, что творится со всеми остальными. Получается, будто они знают, что они – «придурки», и находят это забавным! Обычно, когда люди осознают подобные вещи, это их сильно тревожит, но ни в коем случае не забавляет, думаю я. Даже сам Джастин хохочет, и я чувствую, как его поведение начинает меня невероятным образом смущать. Он показался мне таким классным, хотя вполне возможно, что он такой же псих, как и все остальные. По крайней мере, это объясняет, почему у него такой чертовски жизнерадостный вид, несмотря на то, что он сейчас сказал, как его все бесит.

И в тот момент, когда я раздумываю над тем, заслуживает ли Джастин быть обожаемым мною, я слышу, как он произносит мое имя. Я одновременно шокирована, польщена и перепугана, хотя пытаюсь оставаться спокойной.

– Я – Амелия, наркоманка, – начинаю говорить я и делаю паузу, чтобы все в унисон повторили мое имя, как ученики какой-нибудь школы для «особых» детей. Мой страх перед выступлением внезапно улетучивается, уступая место раздражению, гневу и нежеланию быть такой же дурой, как все остальные. – И я, черт побери, тоже считаю все это полной хренью. Я не понимаю, зачем я здесь. – Тут я, к своему ужасу, начинаю плакать, и до меня вдруг доходит, что уже не могу остановиться. – Так не должно было случиться, – произношу я сквозь сотрясающие меня рыдания. – Я не должна была оказаться здесь. Я из хорошей семьи. Мои родители уважаемые люди. Мне следовало быть умнее. – И я драматически заканчиваю тираду сокрушающим всхлипом, а гей Питер хлопает меня по спине. Когда же я поднимаю глаза, я вижу, что все молча смотрят на меня.

– Амелия, – мягко говорит Томми. – Выбери следующего.

Слезы все еще текут у меня по лицу, когда я показываю на Гавайскую Тропиканку.

– Я – Робин, алкоголичка, – говорит она. И вдруг поворачивается ко мне. – Знаешь, Амелия, я хочу сказать тебе большое спасибо за то, что ты с нами поделилась. Ничего откровеннее и прекраснее я в жизни не слышала. Я ведь чувствовала все то же самое, когда попала сюда. Так что еще раз спасибо тебе. Ты напомнила, почему я так благодарна судьбе, что я здесь.

Мне хочется сказать Робин, что она пробыла в этом месте не больше недели, но в то же время в сердце у меня что-то всколыхнулось, и на долю секунды меня осенило: возможно, мое место здесь. Если даже эта эксцентричная модель, некогда щеголявшая в бикини и с фальшивыми сиськами, чувствовала то же самое всего неделю назад, а сейчас хлопает в ладоши, когда ее называют придурочной, то, может, у меня есть шанс чему-то у этих людей научиться, и мои страдания закончатся.

Дальше рассказывает Джоэл, и Томми объявляет, что пора сворачиваться. Потом смотрит на меня.

– Прежде чем мы закончим, мне хотелось бы поблагодарить тебя за искренность, Амелия.

Меня уже начинает приводить в смущение все это внимание, чего прежде со мной никогда не случалось.

– Этой болезни не удалось избежать ни заключенным, ни выпускникам Йейля, – продолжает Томми, глядя мне прямо в глаза. – И это не твоя вина. Разве больные раком мучают себя мыслями, почему заболели? – Его явно понесло, потому что он добавляет: – Запомни, твоя болезнь может принимать всевозможные формы, и убеждать себя в том, что ты дерьмо, только потому, что сидишь сейчас на раскладном стуле в реабилитационном центре, является как раз одной из них.

Я улыбаюсь Томми. Возможно, в его словах действительно что-то есть. А может, меня чуть-чуть обрадовало то, что выпускники Йейля, тоже в конце концов оказываются в реабилитационном центре.

Группа заканчивается: мы держимся за руки и произносим молитву о безмятежности и покое, которую я слышала до того, как появилась здесь, лишь однажды, в начальных строках песни Шинед О’Коннор. И вынуждена признать, что она успокаивает меня гораздо больше, чем все молитвы, которые я читала когда-то в храме. Кроме того, у нее есть дополнительное преимущество: она не на иврите.

Я наклоняюсь, чтобы подобрать сигареты. В этот момент ко мне подходит Робин и обнимает меня.

– Большое тебе спасибо, – говорит она, не разжимая объятий.

– Тебе спасибо, – искренне отвечаю я, удивляясь самой себе, что не попыталась выбраться из ее рук.

– Я тебя люблю, – говорит она. Я аж вздрагиваю. Уже через несколько дней я обратила внимание, что люди здесь объясняются друг другу в любви почаще некоторых молодоженов. «Спасибо, что передал соль, – можно услышать от кого-нибудь за кофейным столиком, – я люблю тебя». Или: «Меня привел в трепет твой рассказ. Я люблю тебя». А сейчас впервые за все время кто-то обратился с этими словами ко мне.

И тут происходит самое невероятное.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я, и, хотя понимаю, что произношу это скорее из чувства долга, но как только эти слова слетают у меня с языка, я сразу же чувствую огромное облегчение, которого не испытывала уже много-много месяцев.

Глава 15

Не знаю, когда именно я стала воспринимать центр как самое нормальное место на земле, потому что это произошло само по себе. Казалось, только что я была в ужасе от своей соседки по комнате – чернокожей женщины среднего возраста из Вегаса, которая кричит во сне, а через три дня уезжает, поняв, что вполне в состоянии «время от времени» курить крэк^[37]. И тут же я помогаю накрывать на ужин стол, без малейшего возмущения выслушивая жалобы Джоэла на то, что у него три месяца не было секса. Дни и ночи в «Пледжс» отличаются такой эффективной последовательностью – застолье, группа и прогулки происходят изо дня в день в одно и то же время – что всего через несколько дней понимаешь, какое это счастье, когда кто-то говорит тебе, что нужно куда-то идти и чем-то заниматься. Я даже поймала себя на том, что стала употреблять их дурацкие словечки – и, видимо, тоже неосознанно – и, кажется, впервые за все время, что я себя помню, я чувствую себя счастливой. Меня даже несколько позабавило, когда я узнала, что есть два «Пледжс» – один в Малибу (и там есть конюшни и кинозвезды), а второй – вот этот самый, в котором лечение стоит в шестнадцать раз дешевле, и поэтому обитатели с нежностью называют его «Гетто Пледжс».

Я не буду спорить, что присутствие такого красавца, как Джастин, тоже сыграло немаловажную роль. После той «группы», когда я рассказала, как я всех и все ненавижу, он предложил мне прогуляться. Мы гуляли, курили и болтали обо всем на свете. Оказалось, что он родом из Пэлисейдс, приехал учиться в Университете Южной Калифорнии, но, за исключением некоторых моментов, наши с ним жизни складывались почти одинаково. До того как Джастин пристрастился к коке, он был сценаристом и продюсером и теперь делал все возможное, чтобы вернуться в бизнес. Мы поочередно убеждали друг друга в том, что как его, так и моя работа, безусловно, в нас нуждаются, и мы вновь займемся делами, как только очистимся и станем вести здоровый образ жизни. И я не успела опомниться, как Джастин стал моим лучшим другом в центре. Я всегда старалась не давать волю своей безумной симпатии к нему – Томми настоятельно предупреждал нас о том, что случается, когда люди заменяют наркотики сексом, и буквально умолял нас воздерживаться от этого, пока мы будем проходить курс лечения. Я была в шоке, когда обнаружила, что, несмотря на то, какой образ жизни вела последние лет двадцать, все еще строго выполняю все правила.

И вот однажды мы с Джастином долго и упорно созываем всех на «группу», и я вижу, что Томми ведет по подъездной аллее по направлению к баскетбольной площадке новенькую. Однако, в отличие от предыдущих новичков, которые шли с опущенной головой и в болтавшейся на костлявых телах одежде, эта была на шпильках, в облегающих штанах из спандекса и обтягивающей майке с леопардовым рисунком – наряд довольно элегантный, но тем более шокирующий, потому что этой особе уже явно перевалило за сорок. И тут я вздрагиваю, потому что понимаю, что это обтянутое леопардовым спандексом чудо – Вера, снабжавшая меня наркотиками еще до того, как я познакомилась с Алексом.

– Вера! – кричу я и бросаюсь обниматься. Она рассматривает меня вопросительно и даже несколько ошарашенно. Томми переводит взгляд с меня на нее.

– Так вы знакомы? – восхищенно спрашивает Томми. Его приводит в восторг все, что, по его мнению, может помочь людям вести правильный образ жизни.

– Да, я… – и я уже собираюсь пуститься в рассказ о том, как познакомилась с Верой на одной вечеринке в Беверли, где она всю ночь бесплатно угощала меня кокой, но она заговорщицки подмигивает, и я закрываю рот. Я пробыла здесь уже несколько недель, поэтому знаю, что мы можем смело рассказывать о своих самых ужасных грехах и у нас не будет никаких неприятностей. Я ведь собственными ушами слышала, как Питер, этот хихикающей гомик, оказавшийся по-настоящему классным парнем, рассказывал о том, как мужчины-проститутки в бане вводили ему героин через задницу – но Вера же пока ничего этого не знает.

– Да, мы посещаем один и тот же храм, – довольно убедительно отвечает Вера. Лицо Томми буквально светится от восторга, и на нем отражается даже некоторое смущение: ведь я-то говорила, что больше десяти лет туда не ходила.

– Да, мы посещаем один и тот же храм, – говорю я, не сильно переживая из-за этой лжи, потому что, если бы действительно посещала храм в Лос-Анджелесе, кто-нибудь обязательно познакомил бы меня с Верой. Просто здесь, в центре, все только и долдонят о том, что нужно быть «честным» и что «тайны усугубляют болезнь», поэтому с некоторых пор я чувствую себя до крайности неловко, если приходится лгать.

Несмотря на показную уверенность Веры, ее кричащий наряд и весь внешний лоск, по ее глазам я вижу, что на самом деле она чертовски напугана. В «Пледжс» все только и делают, что «отдают всех себя» и «помогают другим», поэтому если поначалу мне казалось нечестным заставлять нас мыть за собой посуду и драить сортиры – будто они уборщиц нанять не могут – то потом с удивлением обнаружила, что мне по-настоящему приятно что-то для кого-то делать. Потому как в такие моменты меня оставляют мысли о том, что я стала наркоманкой, которая в тридцать лет оказалась в реабилитационном центре. А после, когда эти мысли возвращаются, они уже не угнетают меня так сильно.

– У нас еще осталось несколько минут до начала «группы», – говорю я Томми. – Почему бы нам с Верой не прогуляться? Я объясню суть дела.

Томми кивает и улыбается, Вера же с явным облегчением позволяет взять себя за одну из обтянутых спандексом рук и вывести туда, куда повел меня Томми в тот день, когда мы обсуждали состояние моей духовности. До «Пледжс» я никогда в жизни не употребляла таких выражений, как «суть дела», и не только из-за того, что это штамп, а еще и потому, что звучит отвратительно. Однако по мере своего пребывания здесь я стала менее требовательна к себе.

– Слушай, здесь здорово, просто поначалу немного угнетает, – объясняю я Вере, зажигая две сигареты и передавая ей одну из них. – Я сама первые несколько дней была просто в шоке. Единственное, что меня утешало, так это когда Томми говорил что-то вроде: «Когда приезжаешь сюда впервые, это настолько не похоже на все, что ты делал раньше, все равно что прогуляться по луне». И эти слова помогли мне понять, что первоначальные смятение и депрессия – совершенно нормальное явление.

Вера нервно курит, разглядывая движение транспорта по Венецианскому бульвару.

– Все это, конечно, просто супер, но я приехала сюда скрыться от тюрьмы.

– Так тебя накрыли? – спрашиваю я, и Вера кивает. Здесь есть два наркодиллера – мужчины, которых тоже накрыли и которые пытались убедить судью скостить срок, если они пройдут тридцатидневный курс лечения. Но они, когда попали сюда, действительно хотели избавиться от зависимости. И как же чудесно было наблюдать за тем, как эти нехорошие ребята на глазах становятся мягкими и пушистыми.

– Слушай, у меня просьба: ты не могла бы никому не говорить, что покупала его у меня? – спрашивает Вера.

– Да им это совершенно безразлично, – отвечаю я. – Здесь никого не осуждают.

– Просто не хочется светиться, – говорит она, и я улыбаюсь, потому что уже знаю, что убеждать в чем-либо алкоголика или наркомана – а они все немного параноики, зацикленные на себе и терзающиеся страхом разоблачения (да я и сама такая), – совершенно бесполезно.

– Не вопрос, – отвечаю я. И не более чем на долю секунды с нежностью вспоминаю розовые канцелярские листочки, в которые она заворачивала кокаин.

– Не знаю, следовало ли мне сюда приезжать, – вдруг говорит она, стремительно переводя взгляд со здания центра на улицу, как будто прикидывая, возможно ли удрать. У нас тут на днях сбежал один парнишка, Джек: сначала заселился, а потом посреди «группы» сорвался с места, сел в свой грузовик и был таков. Тогда я узнала, что насильно здесь никого не держат. Томми говорит, что реабилитация предназначена для людей, которые в ней действительно нуждаются. Но сейчас я решила не делиться с Верой этой мудростью.

– Может, тебе просто побыть здесь денек и посмотреть, каково это? – предлагаю я. – Ну а потом, если тебе здесь все-таки не понравится, ты вполне сможешь это исправить.

Вера кивает, и я мысленно хлопаю себя по спине в знак одобрения, что привела те же аргументы, которые говорил Томми, когда Питер клялся, будто умрет, если немедленно не уйдет отсюда и не примет метамфетамин.

И, одной рукой обвив Веру за талию, я веду ее обратно к воротам «Пледжс», поражаясь тому факту, что обнимаю обтянутую спандексом бывшую торговку наркотиками, скалясь при этом, как маньяк.

Позже в тот вечер нас пригласили на мини-собрание в глубине территории «Пледжс», где собираются «выпускники» – бывшее пациенты этого заведения. Как только ты «заканчиваешь обучение», собрания выпускников происходят здесь круглосуточно, и ты можешь посещать их сколько душе угодно. И возможность хотя бы раз в неделю пообщаться с ними – это все равно что ребенку получить разрешение посидеть за одним столом со взрослыми. В книге про «Пледжс» рассказывалось, что это процесс довольно тяжелый, то есть нужно составлять списки неприятных людей и просить у них прощения. Выпускники готовы показывать, как это делается, то есть «оказывать услуги». Тем самым они избавляются от собственных проблем. А смысл этой затеи в том, что однажды мы и сами окажемся на их месте. Я должна искать «кого-нибудь, у кого есть то, что мне нужно», но, поскольку единственное, что мне сейчас по-настоящему нужно – это умение вести здоровый образ жизни, а, судя по всему, им обладают все выпускники, я не уверена, по какому критерию мне следует производить отбор.

– Мне нравятся Усы, – шепчет мне на ухо Джастин, пока люди собираются в «группу». Мы целиком сосредоточились на поиске выпускников, и он кивает головой в направлении симпатичного стройного парня с закрученными кончиками вверх усами. У Усов слега удрученный вид, но я с энтузиазмом улыбаюсь Джастину.

– Только пообещай, что он не убедит тебя отращивать такие же, – шепчу я, и Джастин качает головой, приложив руку к груди. Джастин вполне может хоть бороду отрастить и остаться при этом красавцем, но его неизменная щетина – такая радость для женского пола, что ее лучше ничем не портить.

Рядом с Усами сидит девушка с коротко подстриженными каштановыми волосами, похожая на эльфа, и я тут же решаю для себя, что она-то и будет моим руководителем. Потом меня сразу же начинают терзать сомнения, что ее уже перехватили или она откажется, потому что я ей не понравлюсь или Вера, Робин и остальные девушки тоже захотят обратиться к ней с этой просьбой, и ее просто на всех не хватит. Но также понимаю, что это маловероятно. Хоть Томми то и дело долдонит о том, как важно иметь подобных руководителей, большинство из нас не торопится с этим вопросом.

Все собрание я наблюдаю за девушкой-эльфом. Она ничего не рассказывает, зато всем улыбается, а по окончании собрания я сразу же бросаюсь к ней и прошу ее стать моим наставником. Она кивает и улыбается.

– Кстати, – сообщает она, обнимая меня. – Меня зовут Рэчел, героин. Стаж – пять с половиной лет.

– А я – Амелия, – говорю я, пожимая ей руку, хотя мы только что обнялись. – Заядлая кокаинщица. Двадцать один день. – В центре это стандартная форма знакомства друг с другом. Из алкоголиков здесь мало кто появляется – остался только Стэн, парень, с которым я познакомилась в день моего прибытия сюда – поэтому достаточно сказать, какой наркотик ты употреблял и сколько времени, и это уже многое прояснит. Иногда даже сам угадываешь, какие наркотики человек употреблял: метамфетамин – люди часто дергаются и моргают, кокаинщики, как правило, отличаются маниакальной энергией, отчего создается впечатление, что они все еще под кайфом, героинщики же с виду очень вялые, родом, как правило, из Силвер-Лейк или Лос-Фелис^[38], но все, в отличие от принимаемых наркотиков, прекрасно друг с другом уживаются.

– Что ж, мисс Амелия, кокаинщица, – произносит она. – Вы считаете, что наркотики и спиртное превратили вашу жизнь в ад?

– Скорее всего, – отвечаю я. Отчасти я ненавижу себя за такое подобострастие, но в то же время мне приятно, что не всегда приходится вести себя столь вызывающе, как раньше.

– Мы прекрасно поладим, – говорит она и с улыбкой уходит.

Глава 16

В день своей выписки я решаю проверить сообщения на своем телефоне. Все здесь то и дело с маниакальной одержимостью проверяли свою голосовую почту, я же практически убедила себя в том, что меня и не существовало вовсе до того, как я попала в «Пледжс». Мы то и дело рассуждаем о том, что заново родились здесь, но я решила, что и впредь буду думать, будто все, что произошло со мной до этого, случилось на самом деле не со мной. Даже когда я рассказываю обо всем в группе и после группы в курилке – про девушку, которая весь рабочий день нюхала кокаин, потом спешл-кей с какими-то незнакомцами, а потом отрубилась у мусорных баков – у меня создается впечатление, будто я говорю о ком-то другом, о какой-то своей бывшей проблемной знакомой, но только не о себе. Здесь, в центре, я узнала, что вовсе не такая, какой, по моему мнению, являюсь. Что я скорее нервозная и впечатлительная, а вовсе не стервозная и скандально известная. К тому же я начала понимать, что помимо всего прочего я еще надежная и чуткая, и мне совершенно не наплевать на окружающих. Я содрогаюсь при воспоминании о том, как вела себя со Стефани, Брайаном и всеми остальными, но Томми с Рэчел твердят, чтобы я не сожалела о прошлом и что когда буду готова, то со всем этим справлюсь.

Но в последний день я понимаю, что акклиматизация к прошлой жизни пройдет гораздо менее болезненно, если я заранее справлюсь с сообщениями или хотя бы удостоверюсь, что мне никто их не оставил. Поэтому я заставляю себя набрать номер, хотя трубка таксофона весит целую тонну. Я так привыкла слышать, как холодный компьютерный женский голос информирует меня о том, что у меня нет сообщений, что буквально прихожу в шок, когда их оказывается двадцать три. Господи, да мне за весь предыдущий год вряд ли позвонили столько людей.

«Амелия, это Стефани», – слышу я, приготовившись к словесным оскорблениям. Но дальше она произносит следующее: «Я слышала, что произошло в “Эбсолютли фэбьюлос”. Господи, какая глупость. Какая же я дура – отправила тебе это письмо, тоже мне, снежная королева. Ты мне позвонишь? Мне еще кто-то сказал, будто бы ты в реабилитационном центре! – И тут она делает акцент на этом слове, дико расхохотавшись. – Пожалуйста, позвони и дай знать, что с тобой все в порядке. Ты сейчас на севере, у родных?»

Я нажимаю цифру 2, чтобы сохранить сообщение, хотя понятия не имею, что ей скажу. «Реабилитационный центр» она произнесла как «школа пантомимы» или «тюрьма». Она считает, что подобное невозможно. Помню, до того, как я попала сюда, я думала точно так же.

Остальные сообщения оставлены случайными знакомыми, некоторые из которых услышали, что меня уволили, а другие просто решили это проверить. Я неожиданно для себя понимаю, что на самом деле знакома с людьми, которым на меня не наплевать, а я столько времени мучилась одиночеством, считая, что меня ненавидит весь мир. Видимо, это та самая «логика алкоголика», о которой постоянно говорит Томми. В одной из первых «групп» кто-то сказал, что алкоголики и наркоманы воспринимают все в черно-белом цвете, то есть либо все ужасно, либо замечательно. Либо мы любим, либо ненавидим, а то, что в жизни еще множество переходных тонов, обыкновенных нормальных событий и людей, не доходит до нашего сознания, потому что нам это или просто не дано, или мы создаем вокруг себя ореол жертвы. Я вдруг по-настоящему глубоко прочувствовала это «откровение», так же как и все те, которые мне приходилось слышать о том, как наше сознание постоянно убеждает нас в том, чего на самом деле нет, только для того, чтобы мы страдали еще сильнее. Томми называет это «зверем», Джастин любит говорить: «Твое сознание – опасное место, не ходи туда одна!» И сейчас, когда я стою здесь и прослушиваю сообщения, оставленные в моей прошлой жизни, своими новыми ушами, все эти незначительные комментарии и откровения, которые мне довелось услышать за последние четыре недели, начинают накапливаться во мне и приобретают еще больший смысл, чем тогда, когда я их впервые услышала.

Прослушав сообщения, оставленные на моей домашней голосовой почте, я проверяю свой коммуникатор, который Кимберли вернула мне утром без всяких церемоний. И вот тут-то я буквально выпадаю в осадок.