Текст книги "Тусовщица (ЛП)"

Автор книги: Анна Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Я киваю, потому что меня настолько ошеломило это бесподобно развитое и уверенное создание, о котором мне сейчас рассказали, что речь идет, в общем-то, обо мне. «Я вовсе не сексуально раскрепощенная, – думаю я. – Единственная моя ассоциация с собственной сексуальностью – это замешательство». Просто в колонке я попыталась выставить ту историю в смешном свете. Но, слушая Надин, я готова сдаться. Мне понравилось, что меня сочли сексуально раскрепощенной. В таком контексте я предстаю гораздо более уверенной, чем являюсь в действительности.

– Но в то же время вы не развратны, – продолжает Надин, состроив гримаску. – Вы не Дженна Джеймсон, которую я, кстати, представляла и нашла ее очень милой. Вы – классная, умная и самодостаточная. Вы – идеал современной женщины.

Я киваю. Ну а что еще тут можно добавить?

– Я хочу, чтобы в «Тудей» вы оставались самой собой. Только, конечно, все время помните, что вы представляете «Чэт» и все, что с этим связано. Вы остроумная, далеко не глупая, осторожная и в то же время беспечная, серьезная и одновременно спонтанная. Короче, вы – сорвиголова, которая, однако, прекрасно отдает себе отчет в своих действиях. Правильно?

Я киваю.

Надин продолжает:

– После этого, наверное, нужно будет выбрать стратегию затишья? – Она вдруг начинает повышать интонацию в конце каждой фразы, как будто задает вопросы, и я понимаю: Надин это делает для того, чтобы я почувствовала, что мое мнение тоже учитывается. – Пусть все увидят, кто вы такая, и захотят узнать про вас побольше, но мы им больше пока ничего не скажем? До тех пор, разумеется, пока не выйдет еще несколько номеров, и вот тогда-то мы покажем вас на «Вью»? О господи, у вас такой усталый вид! Я вас утомила?

Я и не думала, что все мое смятение написано у меня на лице, но от плана Надин у меня уже начинает кружиться голова.

– Я в порядке, – говорю я, – просто немного устала.

– О нет! – Теперь настает ее очередь встревожиться. Она смеривает меня тем самым взглядом, и я тут же догадываюсь, что мой серый сарафан от Джеймса Перса – наряд совершенно неподходящий. – Придется заехать в демонстрационный зал Марка Джэкобса, чтобы подобрать вам что-нибудь поярче. Вы, конечно, прелестны, но нам нужно что-нибудь более подходящее для ТВ? После «Тудей» вы не сможете остановиться в «Ройалтон», но у вас будет время на отдых перед ужином с редакторами «Чэт» сегодня в «Шиллерс»? А потом было бы неплохо показаться в «Баттер»? Чтоб у нас был материал для завтрашних светских новостей о том, как вы приехали в город и умудрились побывать сразу везде?

Я киваю, почувствовав, как начинает оказывать свое действие выпитый на борту двойной эспрессо, и осознав, насколько я взбудоражена.

– Все это великолепно, – отвечаю я с улыбкой. – Поехали в демонстрационный зал Марка Джэкобса.

Надин впервые за все время замолчала и тоже улыбнулась в ответ.

– Вы уверены? Я понимаю, вам, может быть, не хочется, чтобы вас там кто-то видел, я могу позвонить и предупредить, что мы не будем заходить туда, пока мы не получим гарантии, что там больше никого нет?

Помните, когда Ричард Гир в «Красотке» угощает Джулию Робертс клубникой с шампанским, она напоминает ему, что она – реальная девушка и за ней не нужно ухаживать? Мне хочется сказать Надин примерно то же самое, чтобы она поняла, что все происходящее и без того переросло мои самые безумные мечты и ей совершенно не о чем беспокоиться. Но я вижу, что стресс ей передался на генном уровне, и, что бы я ни сказала, она все равно не успокоится.

– Очень мило, но вряд ли это понадобится, – отвечаю я в тот самый момент, когда у Надин запиликал сотовый. Она улыбается мне, как маньяк, одновременно нажимая большим пальцем на кнопку вызова.

Пока Надин что-то щебечет в трубку, я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в окно, решив вести себя настолько бесцеремонно во всем, насколько, видимо, к этому подготовилась Надин.

– Вы считаете, что современная женщина должна спать со всеми, с кем хочет? – спрашивает меня Мередит Виера.

– Думаю, это зависит от того, как часто ей этого хочется, – с улыбкой отвечаю я. – Не думаю, что на секс нужно смотреть как на шведский стол. – Мередит с Мэттом хрюкают от смеха.

Я поразительно спокойна и собранна перед камерой. Я-то была уверена, что на меня нападет тот же невроз, который терзал и раньше, когда я оказывалась на публике, но, видимо, мое пребывание в «Пледжс», где я привыкла регулярно делиться самыми интимными подробностями с группой незнакомых людей, вытравило ту нервозность, которая охватывала меня всякий раз, как я оказывалась в центре внимания. Сейчас, перед камерой, я остроумна, привлекательна и очаровательна, несмотря на то, что в реальной жизни все эти качества проявляются лишь от случая к случаю. «Включайте свет и любуйтесь моим блеском», – думаю я, отвечая на вопросы Мэтта.

Когда меня спрашивает Мередит – писал ли мне кто-нибудь из мужчин после выхода колонки, я поражаюсь тому, какая это, в сущности, простая штука – телевидение, потому что все целиком и полностью сосредоточены на мне, и каждый ждет не дождется, как бы похохотать над очередной моей остротой.

– Будем считать, что я была бы не против, если бы подобные личности канули в небытие, – добавляю я, и мой ответ сопровождается взрывом хохота. Ну почему все мои родственники и друзья никогда не в состоянии были оценить мое чувство юмора?

Ощущение такое, что мы только начали, но не успела я и глазом моргнуть, как Мередит обращается к камере со словами:

– Если вы знаете, чего хотите, бегите в газетный киоск, купите «Чэт» и прочитайте колонку Амелии Стоун «Тусовщица».

И на этом все заканчивается. Я с дежурной улыбкой пожимаю всем руки и иду в гримуборную, где меня дожидается Надин.

– Дорогая, вы были бесподобны! – визжит она. – Кто бы мог подумать, что вы такая забавная?

Вопрос риторический, но я почем-то чувствую себя обязанной заполнить последовавшую паузу. Обычно молчание в разговоре между двумя людьми приводит меня в ужас, я начинаю страшно паниковать и думать, что мой собеседник понимает, что на самом деле я не представляю из себя совершенно никакого интереса как личность. Но я настолько упиваюсь своим успехом на ТВ – ощущение такое, будто серотонин сейчас с бешеной скоростью хлынул в кровь – что решаю для себя, что это неважно. И тут Надин произносит слова, которые лишний раз укрепляют меня в мысли, что мне вовсе не стоит беспокоиться, будто бы меня считают неинтересной:

– Теперь ничто на свете не помешает вам стать звездой.

В течение последующих нескольких часов мой коммуникатор безостановочно звонит – видимо, все просмотрели сегодняшнюю «Тудей», потому что, как только я удаляю накопившиеся сообщения с поздравлениями, содержимое голосовой почты снова переполняется. Я как раз готовлюсь к ужину, и мне ужасно хочется вышвырнуть этот треклятый аппарат в окно, когда он снова звонит.

– Алло? – мой голос срывается чуть ли не на визг.

– Амелия? Я не вовремя? – Когда до меня доходит, кому принадлежит этот голос, мне хочется станцевать джигу у себя в номере.

– Адам! – Я даже не пытаюсь скрыть свою радость. – Как твои дела?

Я думаю, что он сейчас тоже пустится меня поздравлять и говорить мне, какая я забавная и естественная на экране, но этого почему-то не происходит.

– Хорошо, – отвечает он. – Только что был на интервью по поводу шоу. Единственная проблема в том, что я никак не мог сосредоточиться.

– Не можешь сосредоточиться? Почему? – и я с улыбкой ложусь на свою гигантскую постель.

– Честно? Потому что не могу перестать думать о тебе.

«Ура», – думаю я. Ну почему я не обладаю сверхъестественными способностями, которые позволили бы мне проломиться к нему через телефон и обнять его?

– Обо мне? – спрашиваю я, страстно желая услышать это еще раз.

– Да, о тебе. Я стал как одержимый после той встречи.

Я на минуту позволяю себе расслабиться и говорю:

– Я тоже постоянно о тебе думаю. – К черту все эти «правила». – А ты знаешь, Адам? Я ведь в Нью-Йорке.

– Что? Ты серьезно? Надолго?

– До завтрашнего дня.

– Вот черт, – говорит он. – Я весь день и всю следующую ночь должен давать это треклятое интервью.

Я бросаю взгляд на часы и понимаю, что до ужина с редакторами «Чэт» у меня осталось всего сорок пять минут.

– Я должна идти, у меня сегодня ужин, потом клуб и…

– Постой, ты ведь даже не сказала мне, зачем сюда приехала? – спрашивает он. – О, черт. Мне дают знак, чтобы я возвращался в студию. Может, тогда просто встретимся в Лос-Анджелесе, как и планировали? Я позвоню тебе через неделю или две, когда вернусь.

И, повесив трубку, я с изумлением понимаю, что этот телефонный звонок порадовал меня в тысячу раз больше, чем все эти восторженные отзывы, оставленные на голосовой почте. Я сижу на своей кровати и размышляю обо всем, раскачиваясь взад-вперед и улыбаясь, как какой-нибудь даун из спецшколы, когда в дверь стучится Надин и говорит, что меня внизу ждет машина.

За ужином, где несколько редакторов распивают бутылку вина, а все остальные пьют газированную воду, все говорят мне, что я гений, и я веду себя так, будто давно к этому привыкла и вообще вполне заслуживаю это звание. Потом мы едем в «Баттер», где ко мне подваливает толпа поклонников, которые поздравляют с выходом колонки или делают комплименты моему забавному выступлению в сегодняшней «Тудей». Публицистка Николь Миллер вручает мне свою визитку и сообщает, что ей хотелось бы выслать мне кое-какие наряды, которые, как она надеется, я сочту подходящими для «выхода в город». Старший редактор «Плейбоя» осведомляется, не соглашусь ли я им что-нибудь написать, и злится, когда я объясняю ему, что подписала с «Чэт» эксклюзивный контракт. Какой-то актер из CSI засыпает меня пьяными признаниями в любви и пытается ущипнуть за задницу. Потом, наконец, я возвращаюсь в «Ройалтон» и ложусь спать, и не успеваю оглянуться, как уже лечу домой.

Только я села в самолет, как мне звонит мама, которая, мягко выражаясь, не в восторге от того, что ей приходится объяснять всем подряд, что она думает про свою дочь, которая пишет о групповухе, устроенной на свадьбе в ее доме. Я снабдила маму довольно скудными подробностями, потому что не знала точно, как преподнести ей все это, потому что понадеялась, что мама слишком глубоко увязла в своем мире поэзии, чтобы иметь хотя бы приблизительное представление о содержании «целиком вымышленной» колонки, написанной ее дочерью. Но появление в «Тудей» было все равно что помахать у нее перед лицом флагом.

– Я просто не понимаю, почему бы тебе не писать о более серьезных вещах, – говорит она.

– Мама, никому не интересно читать о похождениях женщины, которая ходит на собрания в «Пледжс» и общается со своим другом-геем.

– Чепуха. Ты так думаешь, потому что просто не пробовала.

– Господи, – визгливо отвечаю я, и модель, которая садится в нескольких футах от меня и которую я только что видела на обложке Elle, бросает на меня обеспокоенный взгляд. Я сбавляю тон. – Ну почему ты не можешь просто за меня порадоваться?

– Я рада за тебя, детка, – говорит мама совершенно нерадостным голосом. Никогда еще не встречала человека, который бы так неумело скрывал свои подлинные чувства, как моя мать, хотя, может, я не очень хорошо разбираюсь в людях. – И Дэвид с папой тоже очень рады.

Сама мысль о том, что мой отец с братом читают мою колонку, приводит меня в ужас, и мне безумно хочется как можно скорее забыть об этом. По счастью, мне не придется их выслушивать, потому что, когда в семье случаются какие-то драматические события, мама выступает в роли негласного репортера светской хроники и делегата.

– Слушай, мам, меня просят отключить телефон, – говорю я, хотя на борт поднялись еще не все пассажиры и единственное, что я вижу с того самого момента, как села в самолет, это широченные улыбки от уха до уха. Я разъединяюсь с мыслью позвонить Адаму, но решаю, что не следует торопить события. Можно набрать Стефани, но я вчера несколько раз разговаривала с ней. Джастин снова сошелся со своим старым бойфрендом, и мы с ним все больше отдаляемся друг от друга, Рэчел же напомнит мне об особой важности смирения перед лицом мирового признания. И впервые за все время, как я стала вести здоровый образ жизни, я не испытываю благодарности. Это я заставила хрюкать от смеха Мередит с Мэттом. Это мне все льстили. Это я стала последней сенсацией. И если учесть, что моя голосовая почта ломится от сообщений, оставленных поклонниками, то почему, черт возьми, не допустить мысли, что кто-то разделяет мое ликование?

Глава 22

– Вот мы и приехали, – говорит Тим, когда наш лимузин останавливается у «Рузвельт отель». – Выходи.

Мы только что поужинали в «Мистер Чаус» и теперь собираемся провести вечер в «Рузвельте», где нередкими завсегдатаями являются Пэрис и Джессика Симпсоны и где у входа толпятся папарацци, которые знают, что за одну ночь здесь можно заработать недельное жалованье. Это – часть плана, разработанного Тимом и Надин, в который входит, чтобы я почаще «выходила», и, хотя, с одной стороны, мне приятно все это внимание, с другой – оно меня утомляет. «Это же работа на полную ставку – сохранять облик Тусовщицы», – думаю я, когда водитель открывает дверцу и помогает мне выйти.

Мы подходим к собравшейся снаружи толпе, швейцар Эндрю приподнимает бархатный канат и пропускает нас внутрь.

– Привет, Амелия, – говорит он, когда я прохожу мимо него впереди Тима с Джоном. Я годами здоровалась с Эндрю, он же на меня даже не смотрел. С одной стороны, мне приятно, что столько людей обращаются ко мне по имени, с другой – меня это раздражает. Такое ощущение, будто за мной постоянно наблюдают. Но я ему улыбаюсь, поправляя при этом глубокий вырез своего шелкового платья от Марка Джэкобса.

Интересно, а нет ли здесь Адама, думаю я, когда мы подходим к стойке. Уже больше двух недель прошло с момента нашего разговора в Нью-Йорке, а он так и не позвонил, и я в шоке, хотя понимаю, что у него для этого есть веские причины. На экране то и дело мелькает реклама его шоу, и я мучаюсь от мысли, что он влюбился в главную героиню – бывшую «Мисс тинейджер США», которая дебютирует в шоу – и начисто забыл обо мне. Я понимаю, что могу позвонить ему сама, но не могу себя заставить. «Связь по определению не может быть односторонней, – думаю я. – Разумеется, он позвонит».

Когда мы подходим к бару, Тим спрашивает, что я буду пить. Мы впервые за все время пошли куда-то вместе, и я уже давно была готова к этому вопросу. Рэчел сказала, что мне вовсе не обязательно объяснять кому-то, почему я не пью, но, уж если спросят, можно сказать, что мне колют антибиотики. «Скажи, что ты больше не пьешь, – подсказывает мне внутренний голос, когда я обвожу взглядом выстроившиеся передо мной в ряд бутылки. – Ну что он, колонку у тебя отнимет, что ли?»

Но вместо этого я заказываю клюквенный сок с содовой, а Тим лишь кивает и делает заказ, а себе и Джону берет водку с тоником. Я замечала в последнее время, что люди не так уж и зациклены на спиртном. «Может, он решил, что я уже устала круглосуточно пьянствовать», – думаю я и даже не знаю, радует ли меня это или пугает.

– Ну, так чем ты можешь нас порадовать из недавнего? – спрашивает меня Тим, когда мы усаживаемся в свою кабинку. Джон выжидательно поднимает взгляд, и мне вдруг становится ужасно не по себе при мысли о том, что они думают обо мне на самом деле. «Соображай, – говорю я себе, – быстро». Я начинаю перебирать события последних нескольких дней: в понедельник вечером я ездила на собрание в «Пледжс», чтобы увидеться с Джастином, но он не появился; во вторник играла с кошками, страдала из-за Адама и читала книгу о «Пледжс». Среда? Я не могу вспомнить, что делала в среду, и меня на мгновение охватывает радость: значит, я сейчас наверняка расскажу им какую-нибудь захватывающую историю. Но тут же вспоминаю, что, нажимая наугад кнопки на пульте, случайно наткнулась на «Энимал плэнет», где показывали передачу про белых медведей, которую я и смотрела. Я уже начинаю паниковать, боясь разочаровать обоих, когда вспоминаю тот вечер, когда пришла в «Гайс» с Чэдом Миланом, а ушла с Риком Уилсоном. «Я ведь не сочиняю, – размышляю я. – Просто слегка перетасовываю даты».

– Ну, – говорю я. – Я тут на днях ужинала с агентом САА.

Тим вежливо кивает, хотя вид у него слегка разочарованный.

– А ушла с одним безработным актером, от которого в шестнадцать лет была без ума.

– Нет! – кричит Тим, не веря своим ушам, и его губы мгновенно расплываются в широченной улыбке. И он добавляет, взглянув на Джона: – Дрянная девчонка.

– Я просто не знала, как мне избежать прощального поцелуя с агентом, – говорю я, пожимая плечами. «По вопросам филантропизма – к Анджелине Джоли», – даю я себе установку, продолжая рассказывать Тиму с Джоном, как целовалась с Риком в машине, потом отправила Чэду сообщение, а на следующий день в спортзале он меня расколол.

– Этим-то то она и хороша, – обращается Тим к Джону, сделав глоток. – Она знает, что хочет, и берет это, когда все остальные ломают голову, как бы чего не натворить. – Я киваю и улыбаюсь, думая: «Ну и обманщица же я. Я не могу выбросить из головы Адама, зато сижу здесь и изображаю из себя женщину-амазонку». Мне очень хочется, чтобы Тим с Джоном перестали меня обсуждать, и я поражаюсь тому, что подобное вообще могло прийти мне в голову.

Музыка вдруг становится громче. Тим с Джоном болтают дальше, но из-за того, что они сидят напротив, я почти ничего не слышу, поэтому делаю вид, будто меня крайне заинтересовала окружающая обстановка, хотя больше всего мне сейчас хотелось бы принять ванну с пеной.

Тут к нашему столику подходит официантка и ставит передо мной рюмку текилы, кивая в направлении стойки, где стоит Джереми Бэрренбом, продюсер, связанный с «Сони», и с улыбкой поднимает рюмку. Я улыбаюсь ему в ответ и опускаю взгляд на свою.

– От поклонника? – спрашивает Тим, наклонившись ко мне, и я киваю. Я смотрю на дольку лайма и соль, которые положила передо мной официантка, и когда снова поднимаю взгляд, то вижу, что Джереми Бэрренбом уже стоит около меня.

– Тусовщица, ты окажешь мне честь? – спрашивает он слегка небрежным тоном, поднимая свою рюмку. Когда я ничего не отвечаю, он продолжает: – О’кей, хорошо, если уж ты так настаиваешь на том, чтобы сделать это в постели, я готов.

Несколько лет назад я с ума сходила по Джереми. Мне его показали на одной из первых моих голливудских вечеринок, упомянув, что он продюсировал два моих любимых фильма и встречался с этой актрисой из «Мелроуз Плейс». Он показался мне симпатяшкой, хотя я отлично знала, что, будь он водопроводчиком, а не успешным продюсером, возможно, я бы так не думала.

Позже в тот же вечер нас познакомили, и все время нашего разговора он оглядывался по сторонам, ясно давая мне понять, что просто убивает время, дожидаясь кого-то гораздо более значительного и известного. Наконец он извинился и отошел к Рэчел Хантер. Потом, если мы случайно встречались, мы кивали друг другу в голливудском стиле – да-да, мы встречались, но я вряд ли помню, как тебя зовут. Когда же в прошлом году кто-то решил представить нас друг другу на одной премьере, я сказала, что мы уже знакомы, а он протянул мне руку, сделав вид, будто никогда меня в глаза не видел. И мне тогда было очень любопытно – он со всеми так раскланивается и притворяется, что не знаком, для пущей важности? Или это только в Голливуде принято не узнавать человека?

– Самой яркой гостье на свадьбе, – говорит он, слегка коснувшись своей рюмкой моей. Я смотрю, как он берет у меня соль, высыпает ее на ладонь, слизывает, выпивает содержимое рюмки и тянется за долькой лимона. Я так остро ощущаю запах текилы, будто только что выпила ее сама. – В чем дело? – спрашивает он, показывая на мою нетронутую рюмку.

Я смотрю на Тима с Джоном, которые заинтересованно за всем этим наблюдают, и после неловкой паузы во всеуслышание объявляю:

– Текила мне еще в школе приелась, я с тех пор ее видеть не могу, – произношу я с улыбкой. Во всяком случае, соврала лишь отчасти. – Ты не против, если я выпью чего-нибудь другого?

– Ни в коем случае, – отвечает Джереми. – Я выпью с тобой еще раз. – Он подзывает официантку, та подходит и вопросительно смотрит на меня.

– Хммм, – говорю я, лихорадочно соображая, как же мне выпутаться из этой ситуации. И говорю официантке, стараясь выиграть время: – Знаете, я никак не могу выбрать. Может, я подойду вместе с вами к стойке и там решу? – Она пожимает плечами и уходит, я жестом показываю Джереми и Тиму с Джоном, что сейчас вернусь, и следую за ней. И как только мы оказались у стойки, я вспоминаю, как, еще учась в школе, воровала у родителей водку с джином, а потом доливала в бутылки воду. Почему бы не испробовать сейчас то же самое? И я говорю официантке:

– Я понимаю, что это звучит глупо, но не могли бы вы в одну рюмку налить водки, а в другую – воды?

Она с секунду молча смотрит на меня, потом кивает. Клянусь, лос-анджелесских официантов ничем невозможно удивить. Она просто счастлива, что я не спрашиваю, что калорийнее – «Кетель Ван» или «Абсолют».

– Я могу выставить ему счет как за две водки? – спрашивает она. Я киваю, и она вручает мне рюмку с водкой и рюмку с водой.

Почувствовав странный прилив сил благодаря трюку с водой, я начинаю испытывать все то же, что и на ТВ. Я ощущаю уверенность и своего рода бесстыдство, пока пробираюсь обратно к Джереми, пританцовывая под песню Джей Зед, которая ревет из колонок. Я подхожу к столику, за которым Тим с Джоном оживленно о чем-то беседуют, и протягиваю Джереми его рюмку.

– За неожиданную встречу, – говорю я, стараясь определить, помнит ли он вообще, что мы с ним давно знакомы, или ему попросту наплевать.

– И за дальнейшее знакомство, – с ухмылкой отвечает Джереми, чокаясь со мной. Он запрокидывает рюмку, я проглатываю свою воду, сморщившись, как от водки. Клянусь, это зрелище было достойно «Оскара».

– Господи, как же я люблю «Кетель Ван», – говорит Джереми, достает свой сотовый и добавляет: – Мы обязательно должны встретиться на этой неделе. Какой у тебя номер? Диктуй!

Я диктую ему свой телефон, удивляясь тому, что именно он, а не Адам, хочет поужинать со мной на этой неделе. «Сделай счастливое лицо, – убеждаю я себя. – На тебя смотрят Тим с Джоном. И потом, само по себе это совсем неплохо».

Тут звучит песня Кейни Вест, на стойку запрыгивают две девушки в топах без лямок и коротеньких джинсовых юбках и начинают танцевать.

– Эй, Тусовщица, ты должна к ним присоединиться! – вопит Джереми во весь голос. Тим улыбается, Джон кивает. Я качаю головой, думая про себя: «Я слишком старая и трезвая, черт побери», а Джереми начинает завывать: «Тусовщица! Тусовщица!» Тим с Джоном вторят ему, потом Джереми хватает меня за талию и пытается подсадить на плечо, чтобы поднять на стойку. Когда же я вижу, что к нам приближаются его друзья, парочка агентов, то понимаю, что отступать уже слишком поздно.

Я принимаю руку бармена, который помогает мне взобраться на стойку, чувствуя, как меня разглядывают около сотни посетителей клуба. Делая вид, будто для меня это в порядке вещей, я поворачиваюсь к двум девочкам, с виду еще не достигшим половой зрелости, и начинаю танцевать. Вначале я просто совершаю равномерные возвратно-поступательные движения – мне нужно несколько минут, чтобы приноровиться к музыке. Обычно мне в этом помогало спиртное. Но сейчас я трезвая и не в окружении толпы. Рядом со мной две девочки, чей суммарный возраст, вероятно, даже не дотянет до моего. И вдруг я вспоминаю случай, как однажды в детстве хотела вместе с остальными поиграть в классики, а меня не пустили.

«Только бы они меня приняли, – думаю я, глядя на девушек, и стараюсь излучать спокойствие и уверенность. – И только бы здесь не было Адама». Одна из девушек смотрит на меня с широченной улыбкой.

– Глянь, это ж настоящая Кэрри Брэдшоу! – говорит она, совершая движения, очень напоминающие хип-хоп.

– Круто! – отвечает ее подруга, которой это явно не столь интересно, но мне тоже наплевать. Я благодарна первой девушке, которая отходит от подруги и присоединяется ко мне.

– Вау! – орет откуда-то снизу Джереми, а Тим с Джоном ерзают на своих стульях и хлопают в ладоши. Мне это уже начинает нравиться, и я придвигаюсь к Топу, двигая бедрами, а она, в свою очередь, приближается ко мне. Кто-то прибавляет звук, и Топ придвигается ко мне еще ближе. Дальше начинаются настоящие грязные танцы. Ей следовало играть вместе с Патриком Суэйзи, потому что девушка придвигается ко мне еще ближе, и мне ничего не остается, как подыгрывать ей и тереться своими бедрами о ее.

И хотя я точно знаю, что не лесбиянка – пропади он пропадом, тот поцелуй, – меня странным образом возбуждает этот танец на стойке бара в «Рузвельте» с девушкой, которая косит под Пэрис Хилтон. Это даже не столько возбуждение, сколько ощущение вседозволенности. Я отдаюсь во власть музыки, почти забыв о том, кто я и где нахожусь. «Вот за это я и любила наркотики, – думаю я, вращая бедрами в такт с Топом. – Они здорово помогали отрываться». Моя генетическая застенчивость куда-то улетучивается, и я танцую, чувствуя, что уже вся взмокла.

Тут вспыхивает импульсная лампа, на стойку запрыгивает еще несколько девушек, и, осмотревшись, я вижу, что почти все посетители клуба танцуют, даже – как ни шокирующее это звучит – Тим с Джоном. На меня и Топ, которая снова присоединилась к своей подружке, уже никто не обращает внимания. Джереми подходит к стойке, щелкая пальцами, с таким видом, будто ничего важнее этого для него сейчас нет.

– Что, «Кетель Ван» ударил в голову? – кричит он мне снизу.

Я смотрю на него с улыбкой, продолжая танцевать.

– А то! – кричу я в ответ.

Глава 23

– Просто не верится, что такое можно вытворять в трезвом виде, – говорит Стефани, принимая у меня из рук чашку кофе. Она забежала, чтобы отдать мне экземпляр «Нью-Йорк пост», где оказалась моя фотография, на которой мы с Топом, оказавшейся дочерью знаменитого фотографа и его жены-супермодели, танцуем на стойке. Снимок сопровождает статья о нашей тайной связи.

«Написав блестящую колонку для «Чэт», Стоун, печатающаяся под псевдонимом «Тусовщица», некоторое время встречалась с девятнадцатилетней студенткой Кроссроудс, – читает Стефани. – Что бы там ни говорила Амелия про то, что она натуралка, – утверждает близкая подруга миловидной обозревательницы, – все это чушь. Она лесбиянка до мозга костей».

Стефани швыряет газету на мой обшарпанный претенциозный кофейный столик и делает большой глоток кофе.

– Какая прелесть, – говорит она. – Так что не ищи виноватых, когда начнутся сплетни.

Я подбираю газету и присоединяю ее к папке с остальной прессой.

– Да брось ты, ты же была ни при чем, когда тебя стали считать саентологисткой.

Стефани со смехом ставит свою чашку.

– Просто я не могу представить, как ты исполняешь грязные танцы с полуобнаженной малолеткой, будучи трезвой, как стеклышко. Как ты это делаешь? Притворяешься пьяной?

И я вспоминаю, как я пила и нюхала кокаин, чтобы немного снять напряжение, хотя все было бесполезно – все эти тусовки только обостряли мое одиночество и дискомфорт. В «Пледжс» мне говорили о том, как важно создать в своей жизни уют, чтобы не возникало потребности снимать напряжение, а именно это со мной сейчас и творится: та скромная и порой стеснительная личность, какой я была когда-то, объединяется с той, которая тусовалась по ночам, накачавшись наркотиками. «Мне больше не нужно спиртное и наркотики, как остальным, чтобы расслабиться», – прихожу я к выводу, решив, что это такая редкость, что ее практически можно приравнять к сверхъестественным способностям.

Вслух же говорю следующее:

– Не знаю. Может, это был своего рода «естественный кайф»?

И подчеркиваю эту фразу красноречивым жестом, потому что еще совсем недавно мы со Стефани упали бы со смеху над этим выражением, хотя втайне оно мне всегда нравилось. «Я могу испытывать естественный кайф от того, для чего другим нужна всякая химия», – думаю я и только потом вспоминаю, как Томми частенько говорил о том, что, если тебе гораздо лучше, чем окружающим, это означает лишь, что в какой-то момент тебе обязательно станет хуже. Но потом мне приходит мысль, что он просто ни черта ничего не понимает. Иначе не стал бы тратить свою жизнь на работу в этом захолустном полуразвалившемся реабилитационном центре в западном Лос-Анджелесе.

– Амелия Стоун под естественным кайфом, – смеется Стефани. – Кто бы мог подумать? – И она с улыбкой допивает свой кофе.

Я зажигаю сигарету так, чтобы дым выходил в окно, и размышляю над тем, как я на самом деле благодарна Стефани за то, что она спокойно может говорить со мной о том, что я бросила пить. Остальные, узнав, что я прошла курс реабилитации, сразу же терялись, и это заставляло меня нервничать. «Надо встретиться за рюмочкой», – заявила мне на прошлой неделе мой агент. И тут же огорченно добавила (как будто мне слово «рюмочка» могло показаться порочным): «Ну то есть выпьем воду с содовой?»

– Я просто боюсь, что Тим может узнать, – говорю я, принося с кухни пакет арахиса и засовывая в рот пригоршню.

Стефани показывает на пакет, я передаю его ей, и она откидывается на спинку кушетки.

– Я тебя умоляю! Какое это имеет значение? Если ты сохранишь подходящий имидж и будешь писать ему классные статьи, то какая ему, хрен, разница, трезвая ты или накачалась экстези?

– Метко замечено, – говорю я.

– Может, стоит продать эти сведения «Пейдж Сикс»? – спрашивает Стефани, стряхивая с колен в руку крошки арахиса и выбрасывая их в корзину для мусора. – «Амелия Стоун на самом деле – не Тусовщица»! – Мы обе хохочем. Тут звонит телефон, я иду отвечать и вижу, что на определителе высветился номер Тима.

– Тим, – говорю я, решив не брать трубку. – Наверное, хочет узнать, когда я пришлю ему копию.

– Когда должна выйти колонка?

– Завтра. – И я начинаю терзать заусенец на большом пальце.

– Господи! Почему ты всегда тянешь до последнего? Ты ненормальная.

Я пожимаю плечами. Когда я писала свою первую статью, то заметила, что успела лишь потому, что в крови бушевал адреналин. Было такое ощущение, что я собираюсь совершить невероятный забег на короткую дистанцию, и страх не добежать до финиша только сильнее меня подстегивал. Хотя, может, мне просто нравится роль мученицы. Но сейчас мне вдруг кажется, будто мне просто повезло с моей первой статьей, благодаря чему все теперь считают меня блестящей обозревательницей, хотя на самом деле я вообще ничего не умею. Стефани, должно быть, заметила выражение паники на моем лице, потому что подходит к кушетке и берет свою сумку. Мне в голову приходит мысль сделать дорожку, от чего я тут же прихожу в ужас, но ничего не говорю. Я справлюсь, я в этом не сомневаюсь.