Текст книги "Тусовщица (ЛП)"

Автор книги: Анна Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– А потом в журналах печатают твои фото, где ты восседаешь в огромном бокале с шампанским, – продолжает Адам, не обращая никакого внимания на мои слова. – А потом танцуешь на стойке с какими-то малолетками-бисексуалками. И чувствую себя полным идиотом, который поверил во все, что ты наговорила.

– Адам, я сказала тебе правду. Эта свадьба была давно, еще до того, как я завязала. А это фото и танцы на стойке – все это просто игра в «Тусовщицу».

Он в замешательстве.

– Значит, ты исправилась и говоришь, что счастлива поэтому, а сама пытаешься убедить публику, что ты – все та же ненормальная, как будто это самое потрясающее, что только может быть?

– В твоей интерпретации это действительно предстает ужасным, – подтверждаю я. – Но это всего лишь колонка. Я просто об этом пишу. На самом деле я не такая.

Это злит его еще сильнее, чем все предыдущие слова.

– Значит, я должен поверить в то, что ты не такая, какой предстаешь в передачах и в светской хронике?

И тут он окончательно выводит меня из себя:

– Господи, Адам! У меня появился шанс. И я им воспользовалась. Нет, я уже не та девушка, о которой пишу в своей колонке, но это было частью моей жизни. И если люди готовы платить мне деньги и помочь добиться известности, то какое мне дело до того, что они воспринимают это всерьез?

Это заставляет его задуматься, и он переводит дыхание.

– Ну, не знаю. Полагаю, никакого. Просто все это так…

И в этот момент мне на плечо ложится чья-то здоровенная потная ладонь. А потом сзади меня обнимает пьяный Джереми Бэрренбом.

– Тусовщица! – вопит он, прижимаясь к моим губам своими крупными мясистыми губищами. Я отшатываюсь, но он не убирает с моего плеча влажную властную руку.

– Джереми, это Адам, – говорю я, взглядом моля Адама о помощи, которого он либо не замечает, либо попросту игнорирует. Джереми поворачивается к Адаму и протягивает ему руку, а другой по-прежнему крепко стискивает мое плечо.

– Как жизнь, старина? Джереми Бэрренбом.

Адам пожимает руку Джереми, не отрывая глаз от другой, которая начинает переползать с моего плеча на талию.

– Адам Тенсер, – холодно представляется он. И мне становится почти физически больно от того, что Адам говорит таким натянутым тоном. Он действительно полагает, что я могла бы быть «великолепной»? И кто, черт побери, эта девка?

– Э-э… Джереми. Мы тут с Адамом разговаривали, – начинаю я, убирая его руку со своей талии.

– Да не вопрос, – отвечает он, но не трогается с места. Осмотрев зал, он выслеживает официантку с подносом, уставленным рюмками с «Джелл-Оу»^[50], и подзывает ее к нам.

– Ты как, Тусовщица? Тяпнем по рюмочке и оторвемся, как в прошлый раз?

– Нет! – резко отвечаю я. Это ужасно. Я поворачиваюсь к Адаму, чтобы объяснить ему все в надежде, что он даже посмеется над тем, как я одурачила людей, которые решили, что я «тяпнула рюмочку», но, судя по его лицу, мне даже не стоит начинать.

– Извините, – говорит он Джереми, даже не взглянув в мою сторону. – Я вас оставляю наедине с вашими рюмочками. – Он мельком бросает на меня взгляд и уходит, а я бегу за ним.

– Адам! Стой! Я все объясню. – Я хватаю его за руку, и он поворачивается ко мне лицом.

– Нет, Амелия. Я серьезно. Я не знаю, что ты там затеяла, но не собираюсь играть в твои игры. – Он стряхивает мою руку и уходит.

Со слезами на глазах я пытаюсь догнать его, но понимаю, что это бессмысленно. И пока я смотрю, как он подходит к стойке, где стоят Стефани с Лиззи, Джереми вновь бесцеремонно вторгается в мое личное пространство. Адам что-то шепчет Лиззи на ухо, а Стефани вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами, когда Джереми вновь обнимает меня за плечи.

– Забудь ты этого осла, – успокаивает Джереми, и почему-то мне становится гораздо легче. – Возомнил себя секс-символом только потому, что будет играть агента по недвижимости в сериале, который наверняка снимут с показа.

И я вдруг ощущаю прилив благодарности за то, что рядом со мной Джереми, поэтому с улыбкой оборачиваюсь к нему. Он берет меня за руку.

– Я серьезно, – говорит он. – Не знаю, что там у тебя с этим парнем, но он явно нехорошо себя ведет.

Я киваю, и из глаз у меня выкатываются слезинки.

– Ты прав.

Джереми протягивает руку и с огромной нежностью вытирает мне слезы, если учесть, что пять минут назад это был вдребезги пьяный шут. «Он хотя бы мил со мной, – думаю я, – чего об Адаме сказать никак нельзя».

– И потом, эта вечеринка – полный отстой, – продолжает Джереми. – Я просто сейчас разрыдаюсь.

Почему-то это замечание показалось мне невероятно забавным, и я хохочу так, как не смеялась уже несколько недель кряду. И когда Джереми снова хватает меня за руку, я ее не отдергиваю.

– Как насчет убраться ко всем чертям из этого дурдома? – предлагает он, крутанув меня на месте. – Устроить фуршет у меня дома?

Я перевожу взгляд на Адама с Лиззи, которые направляются к выходу, потом на Стефани, которая уже болтает с кем-то у стойки. Машу ей рукой и произношу одними губами: «Завтра позвоню».

– Почему нет, черт возьми? – отвечаю я.

Из дома Джереми, расположенного на Голливудских Холмах, открывается вид не только на графство Лос-Анджелес и Долину, но также на крыши домов, принадлежащих Киану Ривзу и Леонардо ди Каприо. И пока я любуюсь этой невероятной панорамой, мне в голову приходит совершенно шальная мысль, что я, грубо говоря, не алкоголичка.

И вдруг все становится предельно ясно. Я давно уже не любила спиртное, у меня от него всегда болела голова и появлялась усталость. Но я позволила Томми и всем остальным в центре убедить себя в том, что кокаинщица и алкоголичка – это одно и то же. Но теперь я знаю – господи, да любой бы уже давно понял! – что это не так. Это совершенно разные вещи. А я последние шесть с половиной месяцев встречалась со всеми этими бывшими алкоголиками и только теперь поняла, что это было откровенной нелепостью. Джастин был единственным, к кому я по-настоящему привязалась, и он, в конец концов, бросил ездить в «Пледжс». Почему я позволила всем этим трезвенникам-активистам оказывать на меня влияние?

Единственный, кто бы меня понял и смог бы ответить на этот вопрос, был Джастин. Поэтому, пока Джереми проверяет сообщения и почту, я достаю из сумки свой коммуникатор и второпях набираю его номер.

«Извините. Почтовый ящик абонента переполнен. Попробуйте оставить сообщение позднее».

Снова этот проклятый автоответчик, неизменно твердый и спокойный, голос, которому нипочем критические и затруднительные ситуации. А поскольку Джастин принадлежит к числу тех рафинированных современных созданий, у которых вместо домашнего телефона сотовый, я не смогу до него дозвониться. Можно позвонить Стефани, думаю я, но понимаю, что, как бы она ни старалась, она все равно меня не поймет. А выслушивать мнение Рэчел мне сейчас почему-то не хочется. «Они» говорят, что, если тебе приспичит выпить, надо как можно скорее позвонить кому-нибудь, занятому в данной программе. Но я попыталась, убеждаю я саму себя. Я сделала все в точности так, как меня учили.

– Ну что, детка, у меня есть «Шато-марго» девяносто пятого года, могу открыть, если ты не против, – говорит Джереми, присоединяясь ко мне на балконе. И я ощущаю безошибочный запах Drakkar Noir, который до этого не ощущался.

– Джереми, я должна тебе кое в чем признаться, и это ужасно, – начинаю, рассматривая громадный бассейн внизу.

– Люблю ужасы. – Если голосом можно ухмыляться, то именно это он сейчас и сделал.

– Я не пью. Я завязала. – Он в замешательстве смотрит на меня, и я добавляю: – Я прошла курс реабилитации.

– Но…

– Я притворялась в ту ночь в «Рузвельте», – говорю я, и он морщит лоб, отчаянно пытаясь восстановить в памяти события той ночи. – Налитая в рюмку вода с виду ничем не отличается от водки.

– Ничего себе, – произносит он, до жути заинтригованный. – Но почему?..

– Когда-то я действительно была отпетой чокнутой тусовщицей, – отвечаю я. – Запиралась дома и безостановочно нюхала кокаин. Потом я совершенно утратила над собой контроль, потеряла работу и вообще вела себя как полная идиотка. А потом, когда мне удалось убрать за собой все это дерьмо, мне предоставили возможность вести колонку, в которой бы я описывала все те безумства из своей прошлой жизни, и… колонку я веду, отбирая для нее события прошлого, только…

– Играй свою роль, – говорит он, одобрительно кивая. – Это действительно ужасно, детка. И мне это нравится.

Я улыбаюсь, ощущая громадное облегчение.

– Ты не думаешь, что я окончательно рехнулась?

Теперь очередь Джереми улыбнуться.

– Именно так я и думаю, – отвечает он. – Только в хорошем смысле. – И он разворачивается, чтобы пройти обратно в комнату. – Что тебе тогда принести? У меня есть клюквенный сок, можно…

– В том-то и дело, – перебиваю я его. – Я не пила шесть с половиной месяцев, и сейчас мне хочется выпить.

– Но ты же только что сказала…

– Я сказала, что была кокаинщицей. Это в центре меня убедили, что я еще и алкоголичка.

Он внимательно смотрит на меня.

– Я слышал, что они там всех называют алкоголиками, – произносит он.

Я киваю.

– Так оно и есть. Это я все к тому, что не против, чтобы ты открыл эту бутылку.

Джереми оглядывает меня с ног до головы и кивает.

– Прекрасно, – с улыбкой говорит он. – Пойду принесу.

* * *

Первая мысль, посетившая меня, когда я сделала глоток из хрустального бокала и почувствовала, как по пищеводу потекла знакомая на вкус горьковатая жидкость: «И только из-за этого поднимать столько шуму? Все эти девизы, собрания, бесконечный треп о чувствах – все только из-за этой водички?» И, ощутив прилив уверенности, я делаю еще один глоток. На вкус… отличное. Даже превосходное. Но я бы не стала сравнивать это с первой каплей воды после шести с половиной месяцев пребывания в пустыне, ни в коем случае. «Ясно же, – думаю я, – что если бы я действительно была алкоголичкой, то это был бы знаменательный момент в моей жизни». Но для меня это не более чем распитие какого-то напитка.

– Превосходное, – говорю я, улыбаясь Джереми. Я никогда не умела отличать марочные вина от десятидолларовых, и меня это всегда смущало. «Если бы я была алкоголичкой, то наверняка бы хорошо разбиралась в винах, ходила бы в дегустационные залы, и все такое», – убеждаю я себя, а Джереми пускается в разглагольствования о том, почему особенно важна датировка вин.

Мы переходим в гостиную, где Джереми достает фотоальбом и демонстрирует мне свои снимки с Аль Пачино, свою маму, брата и всевозможных теперешних и бывших любовниц. И все это выглядит очень по-светски: вино, многомиллионный особняк, фотографии под зеленым кожаным переплетом. Если бы я была сейчас с Адамом, думаю я, мы бы ограничились пивом из банок, сидя на какой-нибудь раскладной кушетке.

– О господи, – произносит Джереми, когда я, глотнув еще вина, рассматриваю ту страницу в альбоме, где собраны фотографии кинофестиваля, на которых он запечатлен с Аэрон Экхарт и Кэтрин Кинер. – Не могу поверить, что ты считала себя алкоголичкой, ты же почти не пьешь.

– Знаю, – отвечаю я, сияя от счастья, потому что последнее замечание лишний раз укрепляет меня в том, как правильно я поступила, решив выпить. И я делаю еще один небольшой деликатный глоток, чтобы это подчеркнуть.

Я выхожу на балкон покурить, и через минуту Джереми присоединяется ко мне, прихватив только что открытую бутылку вина, что кажется мне довольно странным, потому что мы и первую-то вряд ли допьем. Он рассказывает мне историю из своей бытности помощником на ICM, когда ему приходилось таскать к ветеринару пробу фекалий собаки своего босса, и я поражена, что на свете вообще может существовать столь унизительная профессия, что начисто забываю поинтересоваться по поводу бутылки.

Мы пьем вино, я пускаю кольца дыма и рассказываю о своей жизни, о своей колонке, о том, что думаю о тех или иных вещах, а Джереми главным образом слушает и время от времени похохатывает. «Я и забыла, какой артистичной становлюсь, когда выпью», – думаю я, решив экспромтом процитировать диалог из «Бриолина», который просмотрела раз 200 в годы своего отрочества, поэтому могу воспроизвести все слово в слово и даже спародировать австралийский акцент Сэнд и нью-йоркский выговор Дэнни.

Позже мы снова оказываемся в гостиной, и я понимаю, что, видимо, захмелела, потому что я что-то говорю, а Джереми держит меня за руку, и я ее не отдергиваю. Когда же он наклоняется, чтобы поцеловать меня, до меня доносится отчетливой запашок несвежего дыхания, и именно это – а не грозящий мне поцелуй – заставляет меня очухаться, легонько оттолкнуть его и одернуть юбку.

И, по-моему, как раз в тот момент, когда я закуриваю прямо в гостиной – он разрешил мне курить, где я ни пожелаю, – я вижу, что Джереми лезет в карман и что-то вынимает.

– Я не против поить тебя вином, – говорит он, что кажется мне довольно нелепым комментарием, потому что мы и без того уже пришли к обоюдному выводу, что ты – не алкоголичка. – Но не уверен, стоит ли давать тебе экстези.

Я ошарашенно смотрю на него, на один короткий ужасный миг решив, что он подсунул в вино экстези. Джереми разжимает ладонь, и я вижу, что на ней лежит несколько маленьких белых таблеток. Это и есть экстези? Я пробовала его несколько раз, но обычно была к тому времени настолько пьяна или накачана наркотиками, что даже не помню, как он выглядит.

– Дело в том, что у меня как раз были проблемы с наркотиками, – с сожалением говорю я. – То есть я пристрастилась к коке, а это наркотик. Поэтому о наркотиках не может быть и речи, правильно?

Не знаю, насколько риторически прозвучал этот вопрос, но это уже не имеет значения, потому что, не успела я вымолвить последнее слово, как хватаю таблетку, отправляю ее в рот и запиваю вином. Я наблюдаю за тем, как он делает то же самое, и рада бы почувствовать себя виноватой за то, что только что нырнула в то самое болото, но давно не испытываемые эмоции вновь пробуждаются. Мне становится легко и приятно, как будто я собралась в путешествие, на время которого мои мысли оставят меня в покое. И потом я думаю: «Ну что ж, уж если я проглотила одну таблетку, послав ко всем чертям все эти завязы, то можно взять вторую. Гулять так гулять».

Я глотаю еще одну таблетку, снова прикуриваю сигарету и жду, когда же погружусь в забытье.

– Что-то я ничего не чувствую, – обращаюсь я к Джереми, который вставляет в CD-проигрыватель диск с «U2».

Он оборачивается ко мне.

– Ты вся взмокла, – отвечает он. – Поверь, он действует.

Я трогаю лоб и понимаю, что он влажный, но я приняла наркотик не для того, чтоб меня бросило в пот, а чтобы мне стало хорошо, и с каких это пор потливость приравнивается к блаженству? На выпускном вечере в школе мы с моим бойфрендом приняли экстези, но не стали говорить об этом другим парам, которые ехали с нами в лимузине, побоявшись, что нас осудят. Но попытки скрыть кайф превратили поездку в подлинную катастрофу. Когда после вечера две другие парочки догадались, чем мы напичканы, они тоже решили немедленно последовать нашему примеру. Помню, я Сидела на кушетке, не в состоянии понять, почему не могу ни с кем разговаривать, и наблюдала за тем, как одна из девушек, никогда до этого не пробовавшая наркотиков, высоко подпрыгивала и кричала: «Мне кажется, что я танцую на облаке! Мне никогда в жизни не было так здорово!»

Глядя, как Джереми открывает еще одну бутылку вина, я окончательно убеждаюсь, что его экстези – полное дерьмо.

– Можно мне еще раз взглянуть на экстези? – спрашиваю я.

Джереми с улыбкой достает из кармана еще одну таблетку.

– Открывай рот, – говорит он, и, хотя жест чересчур интимный и в какой-то степени насильственный, мне слишком хочется проглотить таблетку, чтобы забивать себе этим голову. Рот раскрывается сам собой, он кладет мне на язык пилюлю, и я отпиваю еще вина.

Довольно скоро я оживляюсь и начинаю рыскать в его коллекции дисков в поисках музыки, под которую можно было бы станцевать. Но Джереми говорит, что у него есть сауна, и это кажется мне настолько интересным, что я немедленно требую ее показать. «Этот дом похож на парк развлечений», – думаю я, поднимаясь вверх за ним по лестнице, понимая, что мысль довольно нелепая, и вообще какого черта меня так восхитило упоминание о сауне, как будто я никогда её не видела.

Оказывается, что мне хочется не столько попариться, сколько просто взглянуть на сауну, и как только я на нее взглянула, то тут же вспомнила про другое. Закурить! Выпить! Может, куда-нибудь съездить? Мысли перескакивают с одного на другое, стараясь выработать безупречный план действий, чтобы удержать это состояние. Но тут я вспоминаю про Адама и про то, какой ужасной лгуньей я выгляжу в его глазах, и мне становится грустно и невыносимо, мысль об этом затопляет мой рассудок.

– Наверное, надо дернуть еще одну, – предлагаю я Джереми, когда мы выходим из ванны с сауной.

– Ну не знаю. – Вид у него слегка озабоченный. – Это очень крепкая дрянь, ты и без того уже достаточно приняла. – Его мысли написаны у него на лице: «Эта девушка сказала, что завязала, а потом наплевала на все и теперь собирается накачаться. Как бы это не закончилось звонком в службу девять один один».

– Слушай, я знаю, что делаю, поверь мне, – отвечаю я, протягивая ладонь. Мне неудобно быть попрошайкой. Когда я нюхала коку, то почти всегда у меня выпрашивали.

– Давай пополам, – наконец сдается Джереми и разламывает одну таблетку на две половинки. Когда мы спускаемся в кухню, чтобы взять еще вина, я вдруг понимаю, что он мне совсем не нравится, и не только как потенциальный любовник. Проглатывая свои полтаблетки, я думаю о том, какого черта я сейчас нахожусь рядом с человеком, с которым даже и говорить бы не стала на какой-нибудь вечеринке, и именно тогда осознаю, что вся эта ночь – огромная ошибка.

Выкурив еще несколько сигарет, я вдруг чувствую усталость и ложусь на одну из его роскошных бархатных кушеток.

– Твой экстези – полный отстой, – констатирую я, подкладывая под шею одну из его подушек в восточном стиле.

– Поверь, это лучшая дрянь в городе, – возражает Джереми, следуя моему примеру. – Мой поставщик поставляет ее всей этой публике из «Фокс».

Кажется, я на минуту прикрыла глаза, потому что когда их открываю, то почему-то смущаюсь. Сначала я не могу вспомнить, где нахожусь, но уже в следующую секунду вспоминаю и тогда смущаюсь еще больше, потому что оказывается, что мы с Джереми целуемся.

– О господи, – произношу я, оттолкнув его и привстав. Он улыбается, и я вижу, какие у него громадные зрачки. Джереми проводит пальцем по моей ноге, хотя я этого терпеть не могу и понимаю, что он хочет воспользоваться моим состоянием, поэтому отдергиваю ногу, хотя лучше мне не становится. Я озираюсь и вижу пустые бокалы, наполненные сигаретными окурками, разбросанные по полу диски и мой любимый жакет, который валяется у двери, и вдруг ощущаю такую парализующую пустоту, которой не чувствовала уже шесть с половиной месяцев.

– Наверное, я пойду, – говорю я, подхожу и подбираю с пола свой жакет. – Который час?

Джереми смотрит на свои серебряные «Роллекс».

– Половина четвертого, – отвечает он. – Брось! Даже и не думай о том, чтобы ехать домой. Я не смогу сесть за руль в таком состоянии.

– Тогда я вызову такси, – продолжаю я, будто это самое обычное дело, хотя даже не могу вспомнить, когда делала это в последний раз. А в Лос-Анджелесе вообще есть такси?

– Не дури, – отвечает он, поднимается и подходит ко мне. – Не надо тебе никуда ехать.

Даже не знаю, что на меня подействовало больше – то ли его зрачки, напомнившие мне, каким я всегда воображала себе дьявола, то ли необходимость как можно скорее отсюда убраться, – но я открываю сумку, достаю свой коммуникатор, набираю номер и заказываю такси. Ведь во всех городах ездят такси?

– Амелия, – говорит Джереми. В этот момент оператор соединяет меня, с кем нужно. – Ты можешь переночевать в комнате для гостей. Я тебя не трону.

Но что-то в его тоне окончательно убеждает меня в том, что, в какой бы комнате я ни заночевала, он не оставит меня в покое. Не знаю, то ли наркотики спровоцировали эту паранойю, то ли у меня открылся дар ясновидения – это уже неважно.

– Какой у тебя адрес? – спрашиваю я, и он неохотно диктует. Я повторяю его для оператора и заканчиваю вызов, догадываясь, что это был самый умный поступок за последние несколько часов.

И тут Джереми охватывает волнение. А может, он просто разочарован, что у него раздербанили весь его запас экстези и выпили несколько бутылок дорогого вина, но спать с ним все равно никто не собирается.

– Слушай, как-то все это нехорошо, – говорит он, провожая меня на улицу, где я подбираю почти пустую пачку «Кэмел лайтс», оставленную на столике в патио.

– Брось, – отвечаю я холодным тоном. Теперь, когда я окончательно решила от него избавиться, мне даже смотреть на него противно. – Я сама принимаю решения. Тебе не о чем переживать.

Он дает мне одну из моих пластмассовых зажигалок.

– Знаешь, мне кажется, об этом не стоит никому рассказывать, – предлагает он, и я понимаю, что он боится, что в «Вэрайети» появится статья о том, как крутой кинопродюсер сбил с пути обозревательницу секс-рубрики, которая завязала с наркотиками. Я киваю, и в этот момент к дому подъезжает такси. – Пока, – говорит он, открывая мне дверь и целуя в щеку, будто мы провели с ним сказочно великолепный вечер. – Я тебе позвоню.

Я иду к выходу, понимая, что могу сейчас ненароком свалиться. Мне очень хочется сказать ему, чтобы он этого не делал, но у меня не хватает наглости. Когда же я подхожу к двери, то оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него в последний раз.

– Смени своего поставщика, – бросаю я, закрывая за собой дверь.

Глава 29

Когда около трех часов дня я прихожу в себя, то почему-то ощущаю странное спокойствие. Я сажусь в постели, сбросив на пол уснувшую кошку, которая еще несколько часов назад рьяно мяукала, но потом успокоилась и прикорнула у меня на плече. Я ясно вижу события прошлой ночи: встреча с Адамом, который меня отверг, и срыв. «Я все потеряла, – думаю я, потянувшись за сигаретой. – Но почему я не впадаю из-за этого в истерику?»

Решив не курить, я выбираюсь из постели и иду на кухню, где делаю себе тосты. У меня не так сильно кружится голова, как я опасалась, но желудок разгулялся не на шутку.

Насильно запихав в себя тост, я вспоминаю слова Томми о том, что срыв начинается еще задолго до того, как ты фактически прикасаешься к спиртному. Когда же начался мой? Когда Джастин признался, что снова стал употреблять? Когда я забралась в громадный бокал для шампанского? Когда притворилась, что выпила водки? Наверное, гадать бесполезно. И тут мне приходит мысль, что я не могу пить, не употребляя при этом наркотиков. С одной стороны, я испытываю огромное облегчение. В центре все только и говорили о том, что спиртное – это «врата» в наркотическую зависимость, потому что, как только ты выпил, они тут же открываются. Но поскольку я начинала употреблять спиртное уже после кокаина, раньше про себя я такого сказать не могла.

Пересматривая события прошлой ночи и с поразительной точностью вспомнив, что я в одиночку вылакала две бутылки вина, я задумываюсь над тем, что, может быть, в этом действительно что-то есть, и я все-таки алкоголичка. Когда рано утром я ехала в такси, то рассматривала возможность не рассказывать никому о своей эскападе с вином и экстези, решив, что буду и в дальнейшем посещать «Пледжс» и через шесть месяцев отпраздную год трезвости. Ведь ясно, что все так делают – напиваются, никому ничего не говорят и радуются, какие они молодцы, но, как правило, потом у них случается еще более серьезный срыв.

Если я выйду из дома, не приняв душ и не причесавшись, то успею на дневное собрание в «Пледжс». Наверное, я страшна, как сама смерть, но поскольку поездка в «Пледжс» поможет мне об этом забыть – хотя бы на время, – я подавляю свое тщеславие и делаю выбор в пользу необходимости. «Уже хоть какой-то прогресс», – думаю я, надевая под майку, в которой спала, лифчик и выходя за дверь.

– Меня зовут Амелия, и я алкоголичка, – говорю я, думая, что все головы сейчас повернутся в мою сторону – я ведь наконец-то сдалась и вместо «наркоманка» сказала «алкоголичка» – но все только мило улыбаются и здороваются в ответ.

– Я сорвалась этой ночью, – продолжаю я и тут же слышу шепот, который начинается всякий раз, когда здесь произносится это слово. Помнится, когда выпила Вера, я еще наклонилась к Джастину и сказала: «Это с самого начала можно было предвидеть». Поэтому думаю, что, кто бы что ни сказал, я этого вполне заслуживаю. Сердце бешено колотится в груди, что довольно странно, потому что чего я только ни рассказывала в этой комнате с момента своего появления в центре, и никогда при этом не нервничала. – Я не верила вам, когда вы утверждали, что алкоголик и наркоман – это одно и то же, – добавляю я, заметив, что двое сочувственно закивали. – Поэтому прошлой ночью, после того как меня бросил парень, который мне очень нравится, я решила выпить бокал вина с человеком, который мне безразличен. – Кое-кто засмеялся, и тем не менее я чувствую себя увереннее. Мне ведь уже приходилось говорить довольно забавные вещи и быть вознагражденной смехом, но я еще никогда не делилась тем, что повергает меня в грусть и уныние. Я слышала, как одни смеялись над трудностями других, и удивлялась, как это рассказы о попытках самоубийства и тюрьме могут вызывать такой хохот, не говоря уже о том, что сам рассказчик всегда к ним присоединялся. Но сейчас, когда я сама оказалась в такой ситуации, мне становится ясно: все, что я говорю, звучит совершенно нелогично и дико. И почему-то в этой комнате, заполненной людьми, которые хохочут и вскидывают головы, это предстает в порядке вещей. – Потом я приняла три с половиной таблетки экстези и поняла, что совершила ужасную ошибку, – заканчиваю я, и комната заполняется гоготом. Я тоже не могу сдержать улыбки. – Так что… ну, не знаю… так что вот. И вы, судя по всему, тоже не знаете. – Все аплодируют.

Пока своими переживаниями делятся остальные, кое-кто хлопает меня по спине, а женщины пишут на листочках свои телефоны и передают их мне. Запихивая в сумочку все эти бумажки, я вдруг понимаю, что совершенно потеряла связь с этими людьми. Когда я проходила реабилитацию, я ужасно привязалась к Джастину с Робин, к Вере, Питеру, Джоэлу и ко всем остальным. Но сейчас, учитывая, что Джастин с Робин уже давным-давно здесь не появлялись, Вера вечно срывается, а Питер с Джоэлом приезжают на собрания лишь от случая к случаю, все стало совершенно по-другому. Теперь я осознала, что со дня своего выхода из «Пледжс» я вела себя так, будто полностью излечилась. Рэчел предупреждала меня, что на собрания не следует опаздывать и уходить с них, не дождавшись окончания. И теперь, оглядевшись, я понимаю, что не знаю почти никого из других выпускников – чьи-то лица знакомы, и кое-кого я даже знаю по именам, но во время своих забавных и глубокомысленных рассказов я скорее взирала на них как на зрителей, а не как на потенциальных товарищей.

По окончании собрания я встаю в очередь, чтобы поблагодарить ведущую – Рэчел постоянно мне об этом напоминала. «Я слишком зациклена на себе», – думаю я, дожидаясь своей очереди.

Я говорю спасибо женщине, с виду – заправской домохозяйке, которая только что рассказывала о героиновой зависимости, многочисленных браках и съемках в порнофильмах, и она крепко обнимает меня. И в этот момент у меня на глаза наворачиваются слезы. Но меня это не удивляет, потому что это слезы облегчения, а не жалости к себе, как прежде.

Пока я пробираюсь к выходу, ко мне подходят разные люди, и я с изумлением понимаю, что собрание закончилось двадцать минут назад, а я еще не ушла. И, обнимаясь с девушкой, которая не пьет уже девять месяцев и которая говорит мне, что «чутко внимала каждому моему слову», я вдруг замечаю человека, о чьем присутствии на собрании и не догадывалась вплоть до настоящего момента, и у меня начинает бешено колотиться сердце, как будто мне в кровь только что впрыснули кокаин.

– Надо поговорить, – говорит Рэчел, и я киваю.

– Ты должна завести друзей в «Пледжс», – начинает Рэчел, сурово глядя на меня. Мы сидим за пластмассовым столиком у ларька, в котором продаются бургеры, неподалеку от ее дома в Калвер-сити. В ее голосе слышен гнев, на смену привычным мелодичным напевным интонациям пришел менторский тон учителя воскресной школы.

– Но у меня есть друзья в «Пледжс», – возражаю я. И поднимаю на нее глаза. – У меня есть ты.

Она в упор смотрит на меня.

– Я не друг, – отвечает она. – Я твой наставник.

У меня такое чувство, будто мне только что заехали под дых, но я этого не показываю.

– О’кей, мисс Серьезность. Я заведу новых друзей.

Но она даже не улыбнулась.

– Амелия, я серьезно. Порой мне кажется, что ты относишься к своему выздоровлению как к небольшой встряске, которая помогла тебе разобраться со своей жизнью и улучшить ее, и теперь ты снова пустилась во все тяжкие. – Рэчел берет кусочек картофеля-фри и макает в кетчуп. – Так у тебя ничего не получится. Если ты стала знаменитой, это не значит, что на встречи выпускников можно приходить, когда вздумается, а потом курить и притворяться, будто все чудесно. – Она отправляет картофелину в рот, жует и вздыхает. – Дело не в том, чтобы подстроить это под свою жизнь. Ты должна свою жизнь подстроить под это.

Я собираюсь возражать и защищаться, но понимаю, что меня прижали к стенке и бороться дальше бесполезно. С момента моего выхода из «Пледжс» я методично пренебрегала всем, чему меня здесь научили, в частности тем, что счастье и покой напрямую зависят от способности отречься от себя и помогать другим.

– Главной твоей целью должен быть здоровый образ жизни, других вариантов нет, – говорит она. – Ты понимаешь?

– Ну…

– Я к тому, что если ты готова делать для этого все необходимое, то я почту за честь тебя в этом поддержать. Потому что тогда есть все шансы жить спокойно и безмятежно. Если же ты хочешь на все забить, то я не собираюсь принимать в этом участие.

Я колеблюсь не больше секунды.

– Я выбираю первое. – И, произнеся эти слова, понимаю, что никогда в жизни ни в чем не была так уверена.

– Тогда ты должна сесть, описать все свои страхи и попросить прощения у людей, которых чем-то обидела из-за своей болезни.

Раньше, как только она об этом заикалась, я тут же старалась отвлечь ее внимание на что-то другое – обычно рассказывала ей какую-нибудь забавную историю. И мне казалось, будто у меня это так ловко получается и она не догадается о том, что я фактически пытаюсь сбить ее с толку. Но сейчас я смотрю на это иначе. «Я столько времени ждала, когда меня попросят рассказать, кто меня больше всего бесит, – думаю я. – А больше всего меня бесит моя собственная жизнь».