Текст книги "Мелкие случаи из личной жизни (СИ)"
Автор книги: Анна Стриковская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц)
Конечно, ты теперь большой начальник. Но не кажется ли тебе, что семья не должна быть на последнем месте?! Ты все-таки женщина, не забывай. Вот я всю жизнь работала. И несмотря на это, у вас всегда был обед на столе. А ты тряпку лишний раз в руки не возьмешь. А потом улетаешь неизвестно куда. «Я на минуточку, завтра буду»! Разве так поступают? По-твоему, это нормально?
Бабушка, а можно мне курочки? – просительно проговорила Таня. Заткнуть Полину трудно, но можно попробовать отвлечь.
Ничего не вышло. Курочку Тане на тарелку швырнули, после чего снова полились грозные филиппики, в которых главным было слово «безответственный» в разных формах. Какой у нас богатый русский язык! Даже с таким корявым некрасивым словом словообразование просто чудеса творит! Под эти напевы Татьяне удалось завершить обед. Она вытерла губы, села молча и воззрилась на расходившуюся бабку. Толик знал, что его вступление в такие моменты чревато. Можно получить от обеих. Он забился в угол и тихо грыз какие-то сладости. Уйти было нельзя: уйдешь и пропустишь все самое интересное.
Бабушка, спасибо, все было очень вкусно. Вот теперь я тебе все расскажу и отвечу на все твои вопросы. Ты спрашиваешь, где я была? Так вот, я была в Вене.
В Вене?! – почему-то название столицы европейского государства ввергло старую женщину в ступор.
В Вене, бабушка. Меня туда наш инвестор вызвал для важного разговора, – Татьяна несколько приукрасила события, но не рассказывать же бабке про придурка Геннадия, – Понимаешь, у нас в компании кризис случился, нужно было срочно все обсудить и принять решения. Стратегические и тактические.
Полина пришла в себя и ядовитым голосом поинтересовалась:
– Ну и как, приняли?
Приняли, бабушка, – тоном юной пионерки на линейке отозвалась внучка, – Я временно буду исполнять обязанности генерального директора. Пока кризис не рассосется.
Тебя поставили на место генерального? А что случилось?
Наезд. Ну, рейдерство. И не смотри на меня так. Ты регулярно слушаешь «Эхо Москвы», должна была уже выучить, что это значит. Компанию у Генриховича хотят отнять, – Татьяна вдохновенно импровизировала, – Соответственно, под нас копают. Мы с финансовым директором вовремя заметили. Ну, он по своей части признаки увидел, я по своей. Сообщили хозяину, он меня вызвал, мы все обсудили. Пока обошлось. Надеюсь, и дальше пронесет.
Таня, тебе не кажется, что ты лезешь не в свое дело? Ты всего-навсего наемный менеджер.
Надо же, Полина как выражаться научилась. А ведь терпеть не может слова «менеджер».
Не кажется, бабушка. Пойми, нам уголовку шили. Это не шуточки. Если что случится, все свалят на меня. В тюрьму пойду я, а не сынок хозяина. Ты, я надеюсь, понимаешь, что для нашей семьи это будет катастрофой.
Если бы Татьяна имела представление, как недалека она от истины, заклеила бы себе рот, прежде чем ляпать такое. Но ее несло на крыльях вдохновения, единственной целью было поразить бабушку и заставить замолчать. Она бы распространялась и дальше, но вдруг боковым зрением увидела круглые от ужаса глаза сына. Она остановилась, налила себе чай.
Все, бабушка. Давай на этом остановимся. Я все поняла, ты все поняла. Мне еще надо поработать, – с чашкой в руке Таня ретировалась в свою комнату.
Через пару минут туда прокрался Толик.
Мам, это правда?
Что именно?
Ну, то, что ты бабушке говорила? Про наезд, тюрьму и все такое?
Ты считаешь, я вру? Вру тебе и своей бабушке?
Мам, так это правда?
Я, конечно, немного преувеличила. Опасность, ты понимаешь. Чтобы бабушка утихла. Но в общем так все и есть. И исполняющим обязанности меня назначили, и наезд рейдерский на нашу компанию был, уголовное дело, опять же, грозило. Но мы вовремя спохватились. Понял?
Не понял, но это неважно. Мамочка, тебя в тюрьму не посадят? – Толик вдруг бросился к матери и обхватил ее что есть силы, из глаз потекли слезы. Он уже давно не позволял себе таких проявлений чувств по отношению к Татьяне, называл их «телячьими нежностями» и просто «телятиной». А тут вдруг... Видно, крепко его зацепило! Сильный парень какой растет! Кости у Тани так и затрещали.
Будем надеяться, что не посадят. В этот раз уж точно все обойдется, – Таня чмокнула сына в мокрую от слез щеку и осторожно ослабила богатырскую хватку, иди пока, займись уроками. Я не просто так сказала, что мне надо поработать.
Вдруг в голову ей пришла одна мысль, и она за рубашку остановила сына, уже собиравшегося выйти из комнаты.
Толь, ты в воскресенье собираешься с папой в цирк?
Да, а что?
Если он будет тебя спрашивать, где я была... Ну, ты же говорил, он звонил в мое отсутствие... Так вот. Не говори, что я ездила за границу, в Вену. Врать, конечно, нехорошо. Не мне тебя этому учить. Но все таки... В командировке была, а где – ты не знаешь.
Мам, ты думаешь, папа мог иметь ко всему этому отношение?! Ну, к наезду на твою фирму?!
Широко распахнутые глаза сына, в них плещется ужас и понимание. Таня, если честно, не ожидала такой реакции. Умный мальчик, сразу сообразил. Не надо его запугивать, но и расхолаживать не стоит.
Толь, я не знаю. Но не могу исключить. И это возможно. Твой папа занимается такими вещами, ты же знаешь. Так что... Гуляй с ним, ешь мороженое, бери подарки... Ты его сын, тебе он худого не сделает. Но держи ухо востро, я тебя умоляю. Меня он с кашей съест, если сумеет.
Хорошо, мам, я понял. Скажу, что ты ездила в Сыктывкар. Не смейся, у нас в классе мальчик оттуда учится, так очень любит рассказывать: «Вот у нас в Сыктывкаре...»
Толь, какое счастье, что мы с тобой друг друга понимаем. Иди, мой золотой. У тебя уроки, у меня тоже дел по горло. И помни, о чем мы с тобой разговаривали.
Толик ушел. Татьяна включила компьютер, открыла почту, но не прочла ни единого слова. На разговор с бабушкой ушло много сил, а то, что осталось, она потратила на разговор с сыном. Разумный подход, железная выдержка... Никто никогда не спрашивал, чем ей это дается, какими силами. Иногда хотелось завизжать, как резаная, завопить так, чтобы у всех уши заложило, швырнуть в бабку чем-нибудь тяжелым... В общем, сделать что-то такое, что делают нормальные женщины, устраивая скандал. Может, стало бы легче. Но она так не умела. Такое поведение было, с Таниной точки зрения, некрасивым, нелепым, глупым и унизительным. Слишком привыкла она всегда видеть себя со стороны, все держать в себе, выверять каждое свое слово. Она по большому счету завидовала легкомысленной и непоследовательной Лине, но стать такой же не могла и не хотела.
Чтобы отвлечься и успокоиться Таня погоняла на компьютере пасьянсы. Она не ограничивалась тупой «Косынкой». У нее стояла программа, где этих пасьянсов было около сорока. Таня освоила из них примерно десять, и теперь раскладывала все по-очереди. Когда она добралась до «могилы Наполеона», зазвонил телефон.
Тань, ты не забыла, завтра моя мама уедет, – примирительно забасил в трубку Сергей, – ты обещала...
Я помню, Сережа, – ласково произнесла Татьяна. Ей вдруг стало легко и весело, хотелось петь, смеяться и валять дурака. Никогда не засыпавший внутренний наблюдатель удивился. Оказывается, простой звонок мог оказать такое действие. Она уже не чувствует усталости, готова сорваться с места и... Что делать? Например, перевернуть мир? Запросто!
Тань, ты не сердишься? Ты извини, я как-то не подумал... Но мы же завтра с тобой увидимся? Ты придешь?
Приду, дорогой, – почти пропела в Трубку Таня, – Приду обязательно. Во сколько?
Ну, я не знаю. Провожу маму и тебе позвоню.
Хорошо, договорились. Буду ждать.
Татьяна дала отбой и закрутилась волчком на кресле. До мужика дошло, что не надо быть идиотом! Он ее любит и хочет видеть! А на мелкие неурядицы плевать с высокой горки!!!
После разговора с Сергеем Таня закрыла пасьянсы, снова влезла в почту, прочитала все письма, ответила на них, сама написала несколько, изучила и выправила планы рекламных кампаний для трех клиентов, проверила и внесла правку в два договора... Часа за два провернула такую работу, на которую обычно уходил целый день.
После ужина она не вернулась в свою комнату, а осталась в кухне смотреть кино, чего с ней не случалось уже больше года. Бабушка отнесла это за счет служебного роста и избавления от опасности. Она всегда мыслила очень правильно. Девочка перенесла такие треволнения, теперь ей хочется побыть с семьей. Толик просто тихо радовался, сидя рядом с матерью. Все были так довольны жизнью, что никто не обращал внимания на то, что он ест уже третью упаковку чипсов.
Утром Толик разбудил всех громкими криками. Оказывается, ночью выпал снег. Он прикрыл грязь и неуют улиц, украсил деревья и дома. Мир за окнами казался чистым и свежим. Судя по всему, снегопад недавно закончился. Небо очистилось, и, хотя солнце еще не встало, все было залито голубым предутренним светом.
Таня распахнула окно и втянула носом непередаваемый удивительный запах первого снега. Бабушка из коридора тут же крикнула: «Закрой окно, дует»! Она и сама радовалась, возможно, последнему в ее жизни, первому снегу, но считала своим долгом всегда и всюду наводить порядок.
Субботнее утро по традиции посвящалось еженедельным закупкам. Таня с сыном вставали рано, чтобы успеть в магазин к открытию. Это давало возможность совершать глобальные закупки малой кровью: утром в супермаркетах не было народа. Толик оделся первым и побежал к машине. В его обязанности входило чистить ее от снега. Таня задержалась, проверяя содержимое сумки: деньги, документы, ключи, список... В него, как обычно, пришлось внести несколько новых пунктов. Бабушка вспомнила, что заканчивается стиральный порошок, к сосискам надо не забыть хрен, зубной пасты остался последний тюбик и она хочет чего-нибудь вкусненького.
Таня не поленилась, дописала все на бумажку, чтобы не забыть. Всю неделю этот листочек лежал на подзеркальнике в коридоре, и каждый, кто вспоминал о том, что нужно что-то купить, вносил туда свою лепту. В субботу оставалось взять готовый список и ехать за покупками. Очень удобно. Это казалось правильным и логичным. Таню всегда поражала реакция людей на такую постановку дела. Все кричали: Гениально! Замечательно! Как удобно!, но не спешили завести у себя подобную систему.
В магазине народу было немного, и меньше чем через час Татьяна с Толиком уже перегружали покупки в багажник. В это время у нее в кармане зазвонил телефон. Там, где должно было высвечиваться имя абонента, горела надпись «нет номера». Евгений.
Сколько раз она уговаривала себя, что не боится бывшего мужа! Умом понимала: непосредственной опасности нет. Но каждый раз, когда он появлялся на горизонте, ноги становились ватными, и под ложечкой начинало противно сосать. Вот как сейчас. Не человек, а какой-то печеночный сосальщик. А ведь он, скорее всего, звонит просто чтобы договориться на завтра. Таня посмотрела на сына, как бы ища в нем поддержки, вздохнула и решительно приняла вызов:
Да, Женя, я тебя слушаю.
О1 Как ты догадалась? Номер не должен был определяться.
У меня не так много знакомых, у которых номер не определяется.
Ну, да, да, ты права. Совсем из головы вон. Я насчет завтрашнего дня.
А что насчет завтрашнего? – Толя впился в мать глазами и вытянул шею, – Звони, забирай парня и веди его в цирк. В какой, кстати? И во сколько представление?
Танин голос звучал сухо, отрывисто. Минимум слов, только по делу. Так легче, все чувства отсекаются, и нет соблазна зарыдать или начать скандалить. Скандалить, кстати, она совершенно не умеет. Так что тон взят верный, только бы с него не сбиться.
Тон ответа Евгения Ивановича был ложно-значительным.
Цирк, как ты понимаешь, на Цветном бульваре. Представление в три. Но я хотел забрать Толю пораньше. Мы бы погуляли, пообедали, сходили в цирк...
Хорошо. Во сколько ты хочешь?
Часов в одиннадцать, если ты не против.
Я не против. Пожалуйста. Толик будет готов к одиннадцати.
Ты ставишь какие-то условия? Дополнительные?
Парень прислушивался, пытаясь определить, что там говорит отец. Но понять это мог только из Таниных ответов, поэтому ел ее глазами. Она старалась, чтобы нить разговора была ясна.
Условия два. Не давай ему объедаться мороженым. Это раз. И пусть он вернется домой не позже одиннадцати. Вечера, естественно. Это два. Ему утром в школу.
Это все?
Что же еще?
Фантастика! Ты стала совсем другой. Жесткой, четкой. Совершенно перестала мямлить и размазывать. С тобой было бы приятно работать.
Люди одобряют. Но с тобой, Женя, я бы работать не хотела. Ты знаешь почему. Так что замнем для ясности.
Танин голос зазвучал еще суше и холодней, хотя, казалось, это невозможно.
Хорошо. Спасибо, что разрешила провести с Толей весь день. Завтра в одиннадцать я за ним заеду.
Подъедешь – звони ему на мобильный, он спустится.
Я хотел бы еще с тобой повидаться.
Это вряд ли. В одиннадцать меня скорее всего уже не будет дома. А бабушку... бабушку не надо расстраивать, она для этого слишком старенькая.
Понял. Можешь дать мальчику телефон?
Таня, ничего не говоря, сунула трубку сыну. Тот несколько раз произнес: «да, папа», «да, папа», понятно, папа», и вернул телефон. Разговор был окончен.
Домой ехали молча. Толя радовался предстоящему походу в цирк с отцом, но понимал, что мама эту радость не разделяет. А когда у нее такие глаза, ее лучше вообще не трогать. В общем, дома, как только машину разгрузим, надо будет линять. До обеда можно погулять, а после обеда к Антону. Или наоборот, Антона с Дениской пригласить поиграть по сети в «Линейку» или в «Героев». Это будет зависеть, от того, останется ли мама дома. Несмотря на то, что Таня ничего ему не говорила, Толик чувствовал, что она куда-то собирается.
В свои двенадцать лет Толя Туманский мог без кокетства сказать, что жизнь у него непростая. Он и выглядел и ощущал себя взрослее своих одноклассников. Конечно, он не знал лишений. Ел досыта, и еда была вкусная. Обувь носил новую и прочную. Одежду ему покупали в хороших магазинах. Он регулярно ездил на каникулы за границу. В основном, правда, в Литву на хутор к бабушке Римме, но все-таки. Компьютер, ролики, коньки, лыжи, всевозможные игрушки и самые лучшие книжки – все это у него было. Дело было в другом. Если разобраться, у него была очень странная семья с непростыми взаимоотношениями, и, чтобы успешно со всеми взаимодействовать, приходилось разбираться в таких хитросплетениях, что только держись.
Мама. Мама была самой лучшей на свете, это не обсуждалось. Ему все друзья завидовали. Ее можно было не только любить, как полагается любить маму. С ней получалось дружить. Не так, конечно, как с Антоном или Дениской, не вовсе на равных, но именно дружить. Сколько он себя помнил, мама была рядом. Они играли, читали книжки, путешествовали. Она научила его всему, что он знает. Да, и на компьютере тоже. Единственным маминым недостатком было то, что она очень много работала. И чем дальше, тем больше. С другой стороны, это была гарантия свободы. У нее не было времени, чтобы «нависать», по образному выражению того же Антона. Он так и говорил: «Везет, у тебя мать не нависает», что значило: не стоит над душой, не лезет в твои дела, не ограничивает твое общение. Короче, не пытается контролировать все стороны твоей жизни. Наоборот, Толя сам стремился поделиться с мамой всем, что происходило в его жизни. И очень радовался, когда у нее находилась для этого свободная минутка. Мама защищала его от бабушки. Вернее, от прабабушки.
Толик не очень хорошо помнит то время, когда они жили за границей. Без прабабушки. А вот как приехали в Москву и поселились с ней, помнит прекрасно. Потому что до этого мама была все время с ним. А тут она пошла работать, и он достался Полине на растерзание. Ну, это так говорится, на растерзание. На самом деле у нее были положительные качества. Готовит вкусно. Правда, теперь все реже, старая стала, ей сил не хватает у плиты стоять. Еще всегда знает как какое слово правильно пишется. Спит днем часа по два, по три: в это время наступает долгожданная свобода, надо только не шуметь. Главное же неприятное качество: прабабка Полина жутко правильная. Всегда на все случаи жизни у нее правила, и не дай Бог их нарушить. Запилит до смерти. Голос у нее громкий, хорошо поставленный, с визгливыми нотами и от старости немного надтреснутый. Так в мозг и впивается. Зудеть может часами. Вытерпеть такое невозможно. И, по мнению Толи, совершенно ни к чему. Правила-то у бабки допотопные. Например, если положила что-то тебе на тарелку, хоть подавись, но съешь. Если что-то велела – делай, даже если это никому не нужно. Рассуждать – ни Боже мой. Кошку или собаку завести не позволяет. Помешана на чистоте и порядке. Если бы мир организовывала Полина, все были бы одного пола и возраста, ели бы одно, одевались бы одинаково, ходили молча и строем. А она бы всеми командовала.
С бабкой Толя постоянно ругался. Он ее не любил, хотя какую-то странную привязанность испытывал. В конце концов, она по-настоящему не злая, только вредная. Порядочная. Это он понимал. Маму тиранит, но любит. Его, Толика, только терпит, а маму обожает. Хотя мозг ей выносит регулярно.
Толик любил бабушку Римму, к которой они с мамой каждый год ездили отдыхать в Литву. Звал ее бабулей. Она никому мозг не выносит, наоборот, вкусно кормит и заботится, чтобы все были довольны. Еще больше, чем бабулю, он любил ее мужа Йонаса. Хотя тому было уже за шестьдесят, они были на «ты». Пока Толя находился на хуторе, они с Йонасом не разлучались. Вместе ходили в лес и на рыбалку, вместе строили сарай, чинили дом, пилили, строгали, забивали гвозди. У Йонаса было трое сыновей, взрослых дядек, но они жили где-то далеко и приезжали редко. А внуков, кроме Толи, не было. Дружба с этим немолодым человеком, в руках у которого спорилась любая работа, который не гнушался возиться с мальчишкой и всему его учить, была, после дружбы с матерью, самым дорогим в жизни Толи. Иногда, когда Полина допечет, он мечтал, что уедет в Литву к Йонасу, будет жить на хуторе. Мама тоже туда приедет. Может быть даже выйдет замуж за кого-то, похожего на Йонаса: такого же большого, спокойного, молчаливого и работящего, с которым можно будет так же замечательно дружить.
Отец никогда с ними не жил. Нет, наверное жил, но Толик тогда был совсем маленький и не помнит. По крайней мере в Швейцарию к ним он приезжал, и каждый раз это было событие. Вместе с ним приезжала бабушка Нина Анатольевна. Она вся состояла из ломаных и гнутых линий, была покрыта огромным количеством косметики и пахла как парфюмерный магазин. К Толику относилась ласково-брезгливо. Чмокала воздух около уха, морщилась и неестественным движением руки отсылала прочь. Любить ее было невозможно. Отец был высокий, стройный, красивый даже на детский взгляд. Держался барственно и отчужденно. С Толиком напрямую не разговаривал, задавал вопросы маме или няне Серафиме в Толином присутствии. Зато он дарил подарки. В Швейцарии детская была завалена роскошными дорогими игрушками, большей частью которых играть было боязно. Другие просто для игры не годились. Ну что, скажите, можно делать с плюшевым крокодилом в натуральную величину? Хотя получению этих ненужных вещей Толя радовался. Это был знак внимания от великого человека – собственного отца. К тому же понимать, что это всего лишь дорогой ненужный хлам, он научился только теперь. То, во что Толик играл, покупала мама в магазинчике за углом.
Так они жили, наверное, несколько лет. Папа приезжал семь-восемь раз в год, оставался на неделю, не больше. Остальное время они жили втроем: он, мама и няня Серафима.
Вдруг мама быстро-быстро стала собирать вещи. Серафимы почему-то не было. Потом мама рассказывала, что специально отправила симпатичную няню в отпуск. С одной стороны, чтобы та ей не помешала, с другой – чтобы не подводить хорошего человека. Отец мог подумать, что Серафима помогала им сбежать.
Тогда Толик не понимал, что они бегут, но чувствовал тревогу. Другой бы на его месте стал орать и скандалить, а он только внутренне сжался и безропотно позволил отвезти себя в аэропорт и погрузить в самолет. Потом мама рассказывала всем, что он вел себя идеально. Это путешествие врезалось в память: казалось, они летят невероятно далеко. Несколько раз самолет садился. Они выходили, получали багаж, бродили по незнакомым аэропортам. Один раз даже ночевали в гостинице. На самом деле можно было долететь прямым рейсом, но мама путала следы, это он понимал и тогда.
В каком-то городе они вдруг поехали на вокзал и сели в электричку. Потом Толя узнал, что это был Вильнюс. Сошли с электрички в маленьком городке. Мама побежала искать машину, а он сидел на чемоданах и клевал носом. Прибежала мама с тарелкой, на которой лежали два гигантских пельменя. Она сказала, что это цеппелины и их надо съесть. Цеппелины ему понравились, они были горячие и очень вкусные. Мама сидела на чемоданах рядом и ела точно такие же гиперпельмени. По щекам у нее текли слезы, а Толя не знал, как ее утешить. Потом подошел какой-то дядька, посадил их в старый, как мир, «мерседес», через дно которого местами было видно асфальт, и они поехали. Дорога, видимо, была неближняя, потому что Толик заснул. Заснул настолько основательно, что проспал собственный приезд на хутор к Йонасу.
Когда проснулся, понял, что попал в рай. Не общедоступный, с ангелами, а в свой личный рай. С садом, огородом, курами, козами и коровами. С бабушкой Риммой в роли подательницы вкусной еды и Йонасом в роли главного божества. На хуторе они прожили три месяца. В первый же день Толик приклеился к Йонасу и ходил за ним хвостом.
Первое время мама часами разговаривала с бабулей, раз по двадцать на дню бросаясь к ней в объятья. Потом успокоилась, стала заниматься хозяйством. А через три месяца уехала в Москву. Толик остался у бабули. Жилось ему хорошо, дружба с Йонасом крепла. К Новому году мама вернулась, забрала Толика, и они переехали к прабабушке Полине.
Два года после этого Толик не видел отца. Что в это время происходило между ним и мамой, для него навсегда осталось за кадром. Потом отец появился, как ни в чем не бывало. Сценарий его визитов был всегда один и тот же: придет, принесет подарки, посидит полчаса, расспрашивая маму о Толике. Спросит про здоровье, про поведение, и видно, что ему это совершенно не интересно. Потом чмокнет Толю в щеку, скажет: «Ну, будь здоров, слушайся маму», и уйдет. Если честно, обидно до слез. Хотелось стукнуть его, чтобы сделать больно, чтобы на барственном равнодушном лице проявилось хоть какое-нибудь чувство. Хотелось закричать ему прямо в ухо: «Зачем ты пришел, козел?! Убирайся! Мы тебе не нужны, а ты нам сто лет не нужен! В гробу я тебя видал в белых тапочках!»
Может, он так бы и поступил, если бы на встречах не присутствовала прабабушка Полина. Она всегда сидела тут же, прямая, как будто ручку от метлы проглотила. При ней такие выходки были невозможны: до смерти нотациями запилит. Хотя ясно: отца она ненавидит едва ли не сильнее всех в этой комнате. Что-то они о нем знали, и мама, и Полина. Что-то такое, что даже смотреть на него спокойно не могли. Видно, это было что-то настолько ужасное, что и словами не передать. Но родного сына этого монстра они огорчать не хотели. Пусть не знает, какой папенька кошмарный урод. Принимали того в доме и терпели ради Толика. Это было ясно.
А тут вдруг снова все поменялось. Папа регулярно звонит, разговаривает с Толиком, хочет с ним ехать отдыхать, билеты в цирк купил... Ну, отдыхать, положим, они поедут с мамой. Еще летом запланировали Прагу, и ничего отменять не собираются. Папа намекал на поездку в весенние каникулы... Это если мама разрешит. Хорошо бы разрешила. А теперь цирк... Интересно, откуда папа знает, что он любит цирк?
Главное, как обо всем этом надо думать? Как все понимать?
Толика разрывало от противоречивых чувств, и это мучило больше всего. Папа был плохой и стал хороший? Но мама теперь его боится в сто раз больше, чем раньше, когда Толик был ему до лампочки. Боится, но не запрещает пойти с ним в цирк, погулять, даже сходить в кафе. А может и в гости разрешит, если попросить. Разрешает, голос спокойный, но видно же, что она вся трясется от ужаса. Почему? Толику приятно, что отец вдруг стал им интересоваться. Значит, признал, что его сын хороший, умный, достойный. Им можно гордиться. Да и папой таким можно, наверное, гордиться. Вот у Вовы из их класса папа – владелец двух десятков цветочных палаток. Считается богачом. За Вовой приезжает охранник на джипе. Вова этим задается. У Аси папа тоже богатый, правда, бывший бандит, но ничего, Ася им очень гордится. А Толин папа богаче их всех вместе взятых. Он это знает, потому что как-то подслушал мамин разговор с бабулей на хуторе. Мама объясняла: «Конечно, не Абрамович, но...» Бабуля пыталась узнать, на чем он делает деньги. Мама посоветовала ей вспомнить фильм «Красотка». «Он занимается примерно тем же, чем там занимался Ричард Гир. С поправкой на российскую специфику». Толик не поленился, посмотрел этот фильм. Туфта, конечно. Розовые слюни для девчонок. Но кое-что становится понятно. Выходит, таких, как родители Аси и Вовы, его папа может купить и продать, даже не заметив. Интересно, а такие богачи вообще ходят в цирк? Или он туда идет исключительно чтобы сделать сыну приятное? Спросить бы маму, но у нее при разговоре о папе делается такое лицо! Вся она как будто внутренне замирает. Не как статуя, а как тигр перед прыжком. А потом никак не может отойти. Все-таки, что он ей сделал? В сериалах, которые бабушка Полина смотрит по телеку, женщины не могут простить мужьям измены. Но Толик инстинктом чувствовал: здесь что-то другое. Из тех же сериалов он уяснил: измену невозможно простить, когда есть любовь. А мама папу не любит. И, судя по всему, никогда не любила, даже когда была за ним замужем. Это он тоже подслушал. Мама на кухне разговаривала с Линой, думая, что он играет на компьютере. Рисовалась такая картина. Сначала она к нему хорошо относилась, даже замуж вышла. А потом что-то такое о нем узнала, испугалась, схватила ребенка, то есть Толика, в охапку, и убежала куда глаза глядят. С тех пор боится и ненавидит. Но сказать, в чем причина, не хочет. Или не может. Тут уже детектив получается. С другой стороны, не отказываться же от цирка и мороженого, особенно если не запрещают? Может, папа подарит что-то ценное? Например, новый навороченный геймерский компьютер, раз уж он такой богатый?
В общем, от всех этих чувств и мыслей можно было с ума сойти. Оставалось плыть по течению, ни на что особо внимания не заворачивая. По принципу «дают – бери, бьют – беги».
Дома он довольно быстро перетащили из машины все, что привезли. На что бабушка не преминула нравоучительно заметить: «Если дружно работать, смотри, как все быстро получается». Потом Татьяна отправилась на кухню разбирать продукты, а Толик созвонился с Денисом, договорился, что тот к нему придет, и стал в ожидании друга бессмысленно болтаться по квартире. А так как пока делать ему было нечего, он заметил, что мать сунула в карман мобильный. Значит ждет звонка. Бабушка Полина ходит с поджатыми губами и не разговаривает с мамой, а обращает свои реплики в воздух. Значит, сердится.
Потом пришел Денис, они ушли играть, и пришлось наблюдения прекратить.
Телефон зазвонил сразу, как только Татьяна усадила всех обедать. Звонил, естественно, Сергей. Она ждала этого звонка всю первую половину дня, и вот теперь, в три часа, когда она уже собиралась звонить сама и спрашивать, что стряслось... Все уставились на нее, даже Дениска, которому уж точно нет дела до того, кто звонит маме его лучшего друга. Пришлось извиниться и уйти к себе. Сергей. Как ни в чем не бывало спрашивал, когда она к нему придет. Нужно ли ее встречать у подъезда, или достаточно сообщить код и номер квартиры. От торжественной встречи во дворе Татьяна отказалась, пообещала прийти часа через полтора. Надо же нормально пообедать, если начала. Может, ей показалось, но в трубке раздался вздох облегчения. Торопиться явно не следовало. Может, полтора часа еще мало, надо было сказать два с половиной? Она вернулась в кухню, доела, убралась, и только тогда пошла приводить себя в порядок. В результате прошло не полтора, а все два часа, когда она позвонила в квартиру своего возлюбленного.
Сергей освободился рано. Ему пришлось только довезти мать до проходной предприятия, на котором работала сестра Светка. Четыре остановки на троллейбусе и сто метров пешком. Не успели они добраться, как тут же подкатил автобус, который должен был отвезти мать прямо в санаторий. Таких отдыхающих у проходной собралось человек восемь, в автобусе уже было занято больше половины мест. Пока мать устраивалась в салоне, Сергей затолкал ее чемодан в специальный отсек под автобусом. Он вернулся в свою квартиру, когда с этого знаменательного момента не прошло и получаса. Было не больше десяти. Проходя через Татьянин двор к своему дому, он отметил, что ее машины на месте нет. Судя по всему, с утра отправилась по магазинам и еще не вернулась. Время есть.
У Сергея была работа, которую он собирался закончить за выходные. Накануне Вероника Игоревна вызвала его к себе, вручила две довольно толстые папки и предложила ознакомиться за выходные и решить, годятся ли материалы для публикации. Просила не задерживать, дать ответ в понедельник, намекая на его замечательную редакторскую квалификацию и на оплату сверхурочных. Одно было лестно, второе – очень актуально. Сергей уже собрался сесть и раскрыть первую папку, но огляделся кругом и понял, что работу придется отложить. В окружавшем его сраче принимать любимую женщину было просто невозможно! Когда она забегала к нему на минуточку, украдкой, и они тут же падали в койку, все было нормально. Обращать внимание на обстановку ни у кого времени не было. Но сегодня она придет к нему не на одну минуту. Ее надо будет усадить, угостить, в общем, кроме постели намечаются вполне светские способы времяпрепровождения.
Надо убраться.
Сергей выволок пылесос и принялся драить квартиру. Все это обычно делала мама, но некоторый опыт имелся. Когда она, раз в год, возвращалась из отпуска, приходилось убираться в авральном порядке. Сегодня новым было то, что она не собиралась возвращаться. А наоборот, только что уехала. Около трех он сложил все грязные носки вместе с темными вещами в стиральную машину и застелил постель чистым бельем. На журнальном столике, впервые за несколько лет освобожденным от залежей макулатуры, выставил припасенные вино, фрукты и конфеты. Можно было звать Таню. Сергей позвонил , уже набрав номер, представил, что сейчас она придет. и вместо подъема испытал жуткую усталость. Все-таки он уработался как вол. И тут Таня, словно прочитав его мысли, пообещала прийти не раньше, чем через полтора часа. За полтора часа можно отдохнуть и прийти в себя. И даже немножко поработать. Почитать, например. Он устроился с папкой на кушетке в кухне, и через пять минут безмятежно спал, прижимая к груди роман неизвестного автора.
