Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– У вас. – Мерсов не предполагал, что разговор, которого он искал, будет происходить на улице, он настроил себя, что, если ему повезет и он действительно найдет дом, где жил Ресовцев, то и с соседкой беседовать будет у нее в квартире – в гостиной или на кухне – или, может, на лестничной площадке, если она не захочет впустить его к себе.

– У вас, – повторил он. – Вы меня узнали?

– Конечно, – сказала женщина, и взгляд ее стал подозрительным, как у постового милиционера, увидевшего нарушителя, перешедшего улицу в неположенном месте.

– И имя мое знаете?

– Откуда мне его знать, – враждебно произнесла женщина, отойдя от Мерсова на шаг. Воспользовавшись ее замешательством, Мерсов вступил в полумрак небольшого холла, где почему-то стоял старый выцветший и наверняка продавленный диван, а у ступенек лестницы лежала аккуратная мокрая тряпка, о которую, по-видимому, все приходившие в этот дом должны были вытирать ноги.

– Вы не представились, – говорила между тем женщина, и взгляд ее Мерсов не мог теперь различить, он хотел видеть ее глаза, чтобы судить о правдивости; конечно, взглядом можно солгать тоже, но голосом сделать это куда проще, Мерсов знал по себе, он всегда предпочитал выяснять отношения с Аленой, когда, погасив свет, они собирались ложиться в постель или уже лежали на супружеском ложе, и взгляд невозможно было различить, если не прижаться друг к другу. – Меня Лидия Марковна зовут. Шестьдесят пять лет уже.

Невысказанный вопрос «А вас?» повис в тягучем воздухе, будто надутый шарик, но Мерсов предпочел не отвечать.

– Не могу поверить, – сказал он, улыбаясь, в надежде, что улыбка будет Лидией Марковной услышана и, главное, правильно понята. – Вы прекрасно выглядите! Если вас уже шестьдесят пять лет называют по имени-отчеству, то сколько…

– Ох! – женщина рассмеялась, и Мерсов понял, что лед сломан, и теперь все пойдет так, как он хотел, хотя если бы ему пришлось отвечать сейчас на вопрос, чего же он хочет от Лидии Марковны, ответить Мерсов затруднился бы.

– Как вы обратили внимание? – смеялась она. – Мне в голову не пришло, вот что значит писатель…

– Так вы знаете, что я писатель, – ухватился Мерсов за оговорку.

– Конечно, Жанночка сказала, что вы пишете книги, правда, я ни одной не читала, не люблю детективов, там обязательно кто-то кого-то убивает.

– Но ведь это в книгах… – попытался Мерсов вставить слово.

– Да какая разница? – Лидия Марковна всплеснула руками, заслонив на мгновение свет, проникавший из единственного узкого окна в пролете между первым и вторым этажом, и только тогда Мерсов понял, что парадная дверь захлопнулась, путь на улицу отрезан, и теперь ему только одна дорога: в дом, в квартиру – к Лидии Марковне или, если повезет, туда, где жил Ресовцев. – В книгах сейчас все, как в жизни, вы меня понимаете?

– Конечно, – сказал Мерсов, хотя смысл сказанной ею фразы не дошел до его сознания. – Но если вы знаете, какие я пишу книги, то почему вам не известно мое имя?

– Да вот как-то… – Лидия Марковна почему-то смутилась, и выразилось это смущение в том, что она сделала еще два шага назад и стояла теперь на той мокрой тряпке, о которую, видимо, нужно было вытирать ноги. – Жанночка сказала, что вы писатель, а имя не назвала, и я не спросила, потому что… Поймите меня правильно, я вовсе не хочу сказать… Если я не читаю про убийства, то зачем мне спрашивать имя, правда?

Мерсов, в свою очередь, шагнул вперед, тусклый свет из окна упал на его лицо, а женщина оказалась в тени и выглядела большим тяжелым мешком, который трудно будет сдвинуть с места и, тем более, поднять на второй этаж или даже на третий.

«Зачем мне ее поднимать? – удивился Мерсов пришедшей в голову мысли. – А если иначе она не захочет возвращаться? – подумал он. – Не разговаривать же здесь, в темноте и затхлости, будто нас обоих положили в гроб, накрыли крышкой для большей интимности и оставили выяснять отношения».

– Знаете, Лидия Марковна, – сказал он, – я действительно пишу книги, но ничего страшного вы в них не найдете, Жанна Романовна немного преувеличила… Зовут меня Владимир Эрнстович, а лет двадцать назад звали Володей, да меня и сейчас многие так зовут, нынче принято просто по имени, чем, как раньше, уважительно…

– Это вы правы, конечно, – немедленно поддалась на уловку Лидия Марковна. – Меня даже собственный зять по имени норовил, пока я ему прямо не сказала: молодой, мол, чтобы так к теще обращаться.

– Конечно, – согласился Мерсов. – Знаете, Лидия Марковна, я вообще-то хотел у вас кое о чем спросить, ну и увидеть Жанну Романовну, но, вы говорите, ее нет…

– Не приходила сегодня, – сказала соседка. – Наверно, на кладбище. Там нужно насчет заборчика… Господи, несчастье какое, – Лидия Марковна вспомнила вдруг, что соседа посетила та самая смерть, о которой она не любила читать в книгах, где, по ее мнению, все было как в жизни. – Бедная Жанночка, она так…

Прервав на полуслове начатую фразу, Лидия Марковна начала подниматься по лестнице, то ли забыв, что ей нужно было куда-то по делам, то ли решив отложить дела на потом, раз уж случай послал ей собеседника, тем более писателя. Мерсов шел следом, стараясь не споткнуться – между этажами тьма оказалась хоть глаз выколи, он нащупал поворот ступенек, а Лидия Марковна пыхтела где-то далеко наверху, ей эта темнота была привычна, и Мерсов подумал вдруг: «Как же она меня видела, когда я к Ресов-цеву приходил, если на лестнице тьма-тьмущая? А если здесь все-таки есть электрическое освещение (должно быть, невозможно, чтобы не было!), то почему оно не включено, почему нужно подниматься с риском покатиться вниз и стать тем самым трупом, которых так боялась Лидия Марковна?»

Поднявшись на какой-то этаж – возможно, это был уже третий, но, скорее всего, второй, Мерсов не считал поворотов, внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы не споткнуться на очередной ступеньке, – он натолкнулся на стоявший посреди площадки мешок и не сразу догадался, что уперся носом в спину Лидии Марковны, чем-то звеневшей и что-то тихо бормотавшей под нос, ее голос смешивался со звоном, создавая острый салат звуков, будто вареная картошка перемешалась с болгарским перцем, почему-то именно такая ассоциация возникла у Мерсова в голове, он хотел извиниться – наткнувшись на женщину, едва не свалил ее с ног, – но возня Лидии Марковны с ключом завершилась наконец успехом, она вошла в прихожую, и сразу стало светло – ярко, ослепительно, обжигающе: запылала двухсотсвечовая лампа над дверью, и неоновая под потолком, и еще бра у вешалки, располагавшейся напротив двери. Мерсов на мгновение зажмурил глаза.

– Заходите! – позвала из глубины квартиры Лидия Марковна, и он вошел, ему казалось, что темнота и свет равно болезненны для его зрения, но нервы успокоились, когда он вытер ноги о половик, повесил на вешалку куртку, причесался перед зеркалом и услышал голос, звавший его:

– Владимир Эрнстович, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, друзья Эдика – мои друзья, можете в кресло или на диван, как хотите…

Мерсов вошел в гостиную, где старой мебели было столько, что комната больше походила на склад в магазине, торговавшем подержанными вещами. Между креслом, куда Мерсов был приглашен садиться, и диваном, где уже сидела и глядела на него враждебным взглядом большая серая кошка, было ровно столько места, чтобы поставить ногу. Мерсов выбрал кресло, полагая, что там нет никакой живности, которую пришлось бы потревожить, и, конечно, ошибся: опустившись на огромную плоскую подушку, он услышал страшный взвизг и вскочил с колотившимся сердцем и мыслью о том, что раздавил котенка.

– Не обращайте внимания! – крикнула откуда-то хозяйка. – Это пружина. Я все забываю позвать мастера. Нет, не забываю, я зову, а он не приходит, вот как!

– Понимаю, – пробормотал Мерсов, не надеясь, что его услышат. Второй раз он садился осторожно, нащупывая собственным задом укрывшуюся под подушкой пружину, и вроде бы ему почудилось какое-то напряжение, сдавленный вздох, будто не пружина это была, а кто-то живой (неужели действительно котенок?). Устроившись в кресле, Мерсов осмотрелся и понял, что жить в такой обстановке не смог бы, мебель – старый сервант, старое трехстворчатое трюмо с потемневшими зеркалами, старый книжный шкаф со старыми, времен первой оттепели, судя по корешкам, книгами – давила на его сознание, мешала думать, ему хотелось задать Лидии Марковне два-три вопроса, получить честные ответы и уйти отсюда, не дожидаясь Жанны Романовны.

Лидия Марковна вплыла в комнату с подносом, на котором стояли, будто башни-близнецы, два высоких стакана с темным соком. Стаканы тоже были, конечно, старыми – Мерсов в детстве видел такие у кого-то из своих школьных приятелей: на стекле были изображены яркими красками сцены из диснеевских мультиков, от времени рисунки почти стерлись, и сейчас трудно было сказать – то ли это гномы из «Белоснежки», то ли мышиное войско из «Щелкунчика».

– Морс, – сообщила Лидия Марковна, когда Мерсов взял холодный стакан. – Клюква. Сама делала. Попробуйте, очень вкусно.

Пришлось отхлебнуть, хотя Мерсов терпеть не мог клюкву, ни обычную, ни развесистую. Напиток оказался терпким и противным.

– Извините, я ненадолго, – сказал Мерсов, когда хозяйка квартиры устроилась перед ним на диване, положив кошку, как муфту, к себе на колени. Сняв пальто, Лидия Марковна осталась в платье, сшитом, видимо, в середине семидесятых – длинном, широком, с вытачками и рюшками, которые всегда представлялись Мерсову верхом безвкусицы. – Я не хочу отнимать у вас время…

– У меня много времени, – задумчиво сказала Лидия Марковна. – И я люблю, когда у меня его отнимают. Тоскливо одной. Сын с невесткой в свою квартиру переселились, а внуки… Что внуки… у них другая жизнь.

Мерсову показалось, что после этих слов он понял, почему она стоит часами у двери, глядя в глазок, смотрит на всех, кто приходит к соседям, – так постоишь-постоишь, и фантазия начнет показывать картины, не происходившие в реальности. Будто кто-то приходил к Ресовцеву, а потом ушел…

– Вы сказали Жанне Романовне, – начал Мерсов, – что вечером шестнадцатого сентября видели, как я входил к Эдуарду Викторовичу и как выходил…

– Не видела, – твердо сказала Лидия Марковна, и Мерсов запнулся: удивился и обрадовался одновременно – значит, она на самом-то деле ничего не видела? Очень интересно! – Я не видела, как вы входили к Эдику и как выходили, он ведь живет… извините, жил, это так странно говорить о нем в прошедшем… да… этажом выше. Конечно, не видела. Но вы проходили мимо моей двери, когда поднимались наверх и когда спускались, и еще я слышала, как Эдик открыл вам дверь и как вы потом уходили, и как вы прощались с ним слышала, в подъезде очень звонкая акустика…

– А дверь вы открыли, чтобы лучше слышать? – с неожиданно нахлынувшей злостью сказал Мерсов.

– Конечно, – Лидия Марковна и не думала смущаться.

– Вы точно уверены, что это был именно я?

– Когда Жанночка вас описала, мне показалось, что это вы и были, но все-таки как я могла точно… А сейчас, когда мне посчастливилось с вами познакомиться лично, не сомневаюсь – конечно, это вы были, да разве сами вы этого не помните? Вы ведь трезвые были, это сразу видно.

– Ага, – сказал Мерсов. – И как я был одет, помните?

– На одежду у меня абсолютная память, – оживилась Лидия Марковна. – На вас был светло-серый пиджак, скорее всего, чешский, я знаю такой покрой (действительно, чешский, подумал Мерсов, на Новом Арбате покупал год назад), и темно-зеленая рубашка с отложным воротником, черные брюки и туфли тоже черные, итальянские, не те, что сейчас на вас, а более легкие. Ну и… Да, кепочка, вроде панамы, аккуратная, темного цвета, почти черная, но скорее темно-коричневая…

– Ну и память у вас! – не сумел Мерсов сдержать возгласа изумления.

– Не жалуюсь, – довольно сказала Лидия Марковна. – Что, все правильно описала? Вы в этом и были у Эдика?

– Все правильно, – повторил Мерсов и закончил твердо, будто гвозди в крышку гроба вколачивал: – Только чешский свой пиджак я не надевал с весны, хожу в этом, французском, рубашка в тот вечер была в стирке, туфли итальянские с весны валяются в обувном ящике, а кепка… Да, кепку я все время носил, но не был я у Эдуарда Викторовича ни в тот вечер, ни в какой другой! Я даже не знаю, где он живет, понимаете?

– Да? – удивилась Лидия Марковна. – Как же не знаете, если сами сюда пришли?

Мерсов только рукой махнул. Как он мог объяснить, что к дому Ресовцева его привела интуиция или, возможно, ощущение, заставляющее птиц лететь туда, где ждет их теплое зимовье?.. Мерсов читал, что птицы чувствуют напряжения магнитных полей и летят вдоль силовых линий так же, как опытный водитель ведет машину по едва заметной колее. Может, сегодня и он, как птица, почувствовал напряжение поля, связавшего его невидимыми силовыми линиями с этим человеком, Ресовцевым, и со всем, что его окружало при жизни, со всем, что ему принадлежало, и что, оставшись бесхозным после его смерти, теперь по наследству перешло к Мерсову?

Роман, например.

– Кто его обнаружил? – хриплым, будто севшим голосом задал Мерсов неожиданный для себя вопрос.

– Его? – переспросила Лидия Марковна, хотя прекрасно поняла, о ком шла речь. – Ах, вы о… Я. Это было ужасно, но Эдуарда Викторовича именно я… Мне соль была нужна, кончилась вдруг, я поднялась на этаж, позвонила, никто не открывал, но я точно знала, что Эдуард Викторович дома, он спускался утром за газетами, а потом больше не выходил…

– Вы вошли в квартиру? Дверь была открыта?

– Я о том и говорю! – воскликнула Лидия Марковна. – Как я могла войти? Конечно, было заперто. И на звонки Эдуард Викторович не отвечал. Я сразу позвонила Жанночке, сказала: что-то с Эдиком, приходи! А она: «Что вы, Лида, он работает, не хочет, чтобы мешали». Работает! Он тогда уже час мертвый был, представляете? Жанна приехала через полчаса, вошла и как закричит! Вызвала «скорую», а врачи милицию позвали. Ко мне потом следователь зашел, позже к вечеру, я ему все сообщила, кроме…

Она многозначительно посмотрела на Мерсова, давая понять, что главное осталось между ними.

– Я только Жанночке сказала, – продолжала Лидия Марковна. – Знаете почему? Не понравился мне следователь. Ничего он в Эдике не понимал и понять не мог. И неинтересно ему было. Просто выполнял работу – надо спросить, он и спрашивал. Чем я Эдику помогла бы, если бы рассказала? Ничем, только лишнее волнение. А Жанночка – другое дело.

«Сумасшедший дом, – подумал Мерсов. – Лишнее волнение для покойника – если милиция будет расследовать его смерть. У Лидии Марковны не все дома, а может, я просто не понимаю ее женской логики?»

Похоже, Лидия Марковна не чувствовала к Мерсову неприязни, и Ресовцева она уважала, может, любила даже, и, значит, ей можно довериться, надо же перед кем-нибудь выговориться, невозможно носить это в себе, а Жанна Романовна – это другое, она враг его, обвинитель…

И Мерсов заговорил – быстро, захлебываясь словами, не заканчивая предложений, ему важно было донести мысль, ощущение свое, чувствование, он, должно быть, и руками размахивал, потому что, когда слов у него больше не осталось, Мерсов обнаружил, что стоявшая на столе фарфоровая статуэтка, изображавшая молодого Пушкина (классическое произведение советского ширпотребного реализма), лежит на ковре, разбитая на три неравные части. Лидия Марковна смотрела на гостя широко раскрытыми глазами, губы были плотно сжаты, будто ей очень хотелось что-то сказать и она из последних сил сдерживалась, чтобы не прервать монолог Мерсова.

– Извините, – он опустился на колени, подобрал останки великого русского поэта, обнаружил еще несколько мелких осколков и принялся выковыривать их из ворсистого ковра, но Лидия Марковна обрела наконец голос и способность выражать свои чувства и ощущения.

– Да оставьте вы эту гадость в конце концов! – воскликнула она, и Мерсов уронил собранные осколки. – Я потом все соберу, – спокойным голосом сказала Лидия Марковна. – Вы хоть сами понимаете, что все это означает? То, что вы были здесь, и то, что вас здесь не было, и то, что Эдик написал этот роман, а автором оказались вы… – Лидия Марковна прислушалась к щелкающим звукам, доносившимся со стороны двери. – Жанночка пришла, – сказала она. – Я ей скажу, что вы здесь, она будет рада.

Лидия Марковна поднялась с дивана, издавшего скрип облегчения, и засеменила в прихожую, Мерсов услышал приглушенные голоса, и ему захотелось исчезнуть, оказаться в своей комнате перед компьютером, прийти в себя и попытаться понять хоть что-нибудь; здесь – он знал точно – понимания не дождаться, все только еще больше запутается с их женской логикой и способностью выворачивать события наизнанку.

Следом за Лидией Марковной в комнату вошла эта женщина, кивнула Мерсову, будто рассталась с ним минуту назад. Скинув куртку с плеч на диванный валик, она сказала:

– Лида, вы даже не напоили гостя чаем, это на вас не похоже.

– Мы разговаривали! – объявила Лидия Марковна.

– Тогда я…

– Еще чего! Садись и разбирайся. Я сейчас.

Хозяйка скрылась за дверью, которая, видимо, вела в кухню, а Жанна Романовна опустилась на диван и произнесла тихо, Мерсову пришлось напрячь слух, чтобы расслышать хотя бы слово:

– Господи, я хочу умереть, помоги мне, Господи, воля твоя…

* * *

– Извини, Жанночка, – сказала Лидия Марковна, насыпав себе в чашку четыре ложки сахара и взяв огромный кусок магазинного пражского торта, от одного вида которого Мерсову стало дурно: крема в этом изделии было больше, чем теста, а теста больше, чем смысла. – Извини, надо бы нам помянуть Эдика, но у меня нет спиртного…

– О чем вы говорите, Лида, – Жанна Романовна на глазах у Мерсова совершила подвиг, откусив от торта кусочек.

– Владимир… э-э… Эрнстович, – продолжала Лидия Марковна проникновенным тоном, – вы знаете, Эдик был человеком не от мира сего. О нем нельзя сказать слов, которые подошли бы для кого-нибудь другого. Таких людей…

– Не надо, Лида, – сказала Жанна Романовна, поморщившись.

Лидия Марковна осуждающе покачала головой, она была с Жанной Романовной не согласна, Мерсов только не мог понять – в чем именно.

– Что я всегда ненавидел в плохих романах, – сказал он, – так это хождение вокруг да около. Один из персонажей знает тайну и никак не может найти или время, или силы, или желание рассказать все главному герою или хотя бы автору. Намеки, иносказания, а главный герой мучается, и в последней главе ему все равно рассказывают то, что могли сказать в первой. В романе это понятно, хотя мне и не нравится, когда читателя триста страниц водят за нос. Но в жизни… Я не понимаю, что происходит, а Жанна Романовна понимает, и вы, кажется, тоже. Так почему бы вам… И покончить с этим… Это же так просто – сказать… С начала до конца… Неужели нужно издеваться над… Я ведь ничего не… как вы этого не видите…

Мерсов с ужасом, слыша себя будто со стороны, понимал, насколько бессвязной становилась его речь, и надеялся, что обе женщины все-таки пожалеют его и скажут, и все это кончится, кончится, кончится наконец…

– Хватит, – сухо сказала Жанна Романовна, будто выстрелила из пистолета. И Мерсов замолчал.

– Я знаю ровно столько же, сколько и вы, – продолжала эта женщина. Лидия Марковна встрепенулась, и Жанна Романовна немедленно поправилась: – Чуть больше, конечно. Пожалуй, вам нужно прочитать статью «О пространственно-временных проявлениях внематериальных состояний». Эту статью Эдик не любил, но на нее, во всяком случае, было меньше всего отрицательных отзывов. Ее вроде бы даже собирались публиковать в «Трудах ИФВЭ» – это Институт физики высоких энергий, если вы не знаете… В Протвино, Эдик там вел совместную работу, не по своей теме, естественно, но к статье там отнеслись… Вы слушаете меня?

– Д-да, – выдавил Мерсов.

– Вы подниметесь со мной или предпочтете подождать здесь, пока я принесу…

– Возьми с собой этого молодого человека, – сказала Лидия Марковна. – Я с вами и так уйму времени потеряла – Владимир Эрнстович меня перехватил, когда я в магазин шла, пришлось вернуться…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Жанна Романовна долго ковырялась в замке сначала одним ключом, потом другим, распахнула перед Мерсовым дверь и, войдя первой, зажгла свет в прихожей.

Мерсов осторожно, будто в холодную воду на осеннем пляже, ступил в квартиру, где несколько дней назад жил человек, написавший лучший мерсовский роман и наложивший на себя руки, узнав, что роман вышел наконец в свет.

Мерсов думал, что ощутит трепет – он ведь искал эту квартиру несколько дней, и сюда его привела интуиция, которой он не мог и даже не пытался найти объяснения.

Он не почувствовал ничего. Довольно захламленная прихожая, лыжи почему-то стояли, прислоненные к вешалке, будто сейчас не начало осени, а середина зимы. Сразу видно, что женщина здесь появлялась не часто, а когда появлялась, руки у нее доходили не до всего.

Он прошел в гостиную, которая, похоже, была одновременно и кабинетом, и спальней: вдоль стен стояли книжные стеллажи, как и в кабинете Ресовцева на Шаболовке, и книги, похоже, на стеллажах стояли те же самые, если, конечно, память Мерсова не подводила; посреди комнаты мастодонтом распялил мощные ноги круглый обеденный стол – небольшой по размерам, но выглядевший огромным, – в промежутках между стеллажами стояли компьютер на аккуратном письменном столике и диван-кровать, покрытый не пледом и не обычным чехлом, а почему-то белой накрахмаленной простыней, будто в приемном покое сельской больницы.

На улицу выходили два узких окна, прикрытых шторами – такими же, как в комнате на Шаболовке: тяжелыми, темными и, похоже, давно не стиранными.

Понятно, почему эта женщина не хотела здесь жить.

Должно быть, он высказал мысль вслух, потому что Жанна Романовна удивленно на него посмотрела и сказала:

– С чего вы взяли?

Больше она ничего объяснять не стала, включила компьютер и принтер, прикрыла дверь в кухню, сняла с дивана простыню, аккуратно сложила и спрятала в не замеченный прежде Мерсовым стенной платяной шкаф: на дверцах шкафа висели книжные полки, такого Мерсов никогда не видел, но оценил – даже это пространство не было потеряно для книг.

– Садитесь на диван, – бросила Медовая.

Мерсов сел. Жанна Романовна вывела на экран текст, принтер, помигав зеленым глазом, выдавил из себя один за другим несколько листов, которые она передала Мерсову.

«Жизнь как искажение силовых линий», – прочитал Мерсов, это было не то название, о котором говорила Жанна Романовна, но она кивнула ему – читайте, мол, – и вышла в кухню. Дверь за ней бесшумно закрылась.

Комната обступила Мерсова со всех сторон, смотрела на него во все глаза, читала через его плечо и вообще была живым существом, будто душа хозяина равномерно распределилась и затаилась в вещах, книгах, шкафах и даже в самом воздухе, которым Мерсов дышал, впитывая эманации, оставшиеся от Ресовцева.

«Жизнь как искажение силовых линий», – повторил он мысленно. Странно, как все совпадает. Или наоборот – отрицает друг друга. «Смерть как продолжение жизни»… Я писал о смерти, а Ресовцев…

Он погрузился в чтение.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«Тема моей кандидатской диссертации была «Физические свойства вакуума в условиях открытой нестационарной модели Вселенной на стадии постсингулярности». В этом названии нет ни одного лишнего слова, и ни одно слово сюда не может быть добавлено для того, чтобы прояснить непосвященному смысл моей работы.

Ты была непосвященной, но, когда спросила меня, чем я занимаюсь в своем институте, я скороговоркой назвал именно эту тему, и ты сказала: «Это очень, очень интересно!» Ты ничего не поняла, но тебе было очень, очень интересно, и для меня – для нас обоих – это оказалось самым главным.

Помнишь, в тот вечер, когда мы встретились у памятника Гоголю и гуляли по арбатским улочкам, я тебе рассказывал о том, что такое настоящие, а не усеченные материальным познанием, законы природы? Тебе все было понятно, иначе ты, естественно, оставила бы меня на первом повороте – ты никогда не делала того, что было тебе не интересно или неприятно, или, тем более, противно твоему существу.

Но почему тебе были интересны мои сугубо теоретические соображения об устройстве истинного мироздания? В тот вечер я не задавал себе этого вопроса. Я задал его после, когда мы уже были женаты. Задал я его не себе, а тебе (помнишь?), и ты спокойно ответила, что слушать меня так же приятно, как ловить щекой легкий утренний ветерок, неизвестно откуда прилетевший и неизвестно куда направлявшийся.

Тогда этот ответ показался мне очень достойным, потом я понял, что ты всего лишь ушла от разговора.

Мне кажется, что сегодня я понял, что происходило с тобой на самом деле.

И это понимание позволило мне правильно сформулировать закон сохранения полного импульса замкнутой бесконечномерной системы. Но добавило печали и даже горя, потому что из мною же сформулированного закона следовало, что твой выбор не был свободным. Нам суждено было быть вместе, но не мы выбирали. Выбирали нас.

Ты помнишь песенку из старого телевизионного фильма «Большая перемена»? Впрочем, почему я спрашиваю – конечно, помнишь, как-то я застал тебя сидевшей на диване и плакавшей оттого, что Кононов (я помню фамилию артиста, но забыл, как звали персонажа, которого он изображал) встретился наконец со своей бывшей невестой.

Мы выбираем, нас выбирают,

Как это часто не совпадает…

В отличие от автора стихов, я понимал, что означают эти слова. Автор иногда не осознает, что пишет, какой смысл будет потом обнаружен читателем в его тексте, рожденном интуицией. Да, мы выбираем себе женщину, религию, дорогу, но в то же время слепые законы природы, о которых мы по сути ровно ничего не знаем, выбирают нас для того, чтобы мы смогли сделать свой выбор. То, что мы с тобой встретились и полюбили друг друга, означало на самом деле, что в законе всемирного тяготения, в формулировке его нематериальной части существует формальная константа, заставившая именно нас с тобой найти друг друга в бесконечномерном пространстве-времени и прилепиться друг к другу, как цепляется за землю выросшее на ней дерево. Нам повезло – наши скорости движения по жизни оказались меньше скорости убегания, иначе нам суждено было бы описать в тот вечер многомерную параболу и удалиться друг от друга навечно – и возможно, вспоминать потом эту встречу со странной тоской, смысла которой никто из нас все равно бы не понял, потому что ни я, ни тем более ты не знали в то время о существовании иных формулировок природных законов, кроме тех, которые были выучены в школе и, скорее всего, забыты в суете буден…»

* * *

Мерсов отложил рукопись, пил мелкими глотками темный и ароматный чай, эта женщина заварила его, смешав несколько сортов, и Мерсов мог даже угадать два из них – байховый индийский со слониками и английский «Earl gray». Было и еще что-то, придававшее чаю неуловимый привкус, который Мерсов не мог определить, хотя почему-то хотелось. Определенности хотелось, даже в таком не важном вроде бы деле, как чаепитие.

Эта женщина сидела у журнального столика на низком пуфике, положив ногу на ногу, обеими руками сжала колено, едва заметно раскачивалась взад-вперед, и Мерсову начало казаться, что комната плывет в «неосязаемую даль», началась легкая килевая качка, но скоро заштормит основательно, и тогда у него случится приступ морской болезни – плавать Мерсов не умел, а путешествовать по морю не любил и сделал это с вредом для организма всего лишь раз в жизни, о чем предпочитал не вспоминать.

– Я прочитала это недавно, Эдик сам показал мне, видимо, хотел объяснить, – говорила между тем Жанна Романовна, будто произносила вслух нерифмованные и даже безритмовые стихи. – Я многого не поняла, но все узнала.

– Не поняли – что? И что узнали?

– Об Эдике. О себе. О нас. О нас двоих и о нас, таких, какие мы на самом деле. О нас в мире и о мире в нас. В общем, обо всем.

– Извините, – произнес Мерсов, допивая чай, – я не…

– Ничего, – улыбнулась эта женщина, – в вашем подсознании это еще не отложилось. Но работает.

– Что работает? – Мерсов думал, что кричит, напрасно он кричит на женщину, нужно задавать ей прямые вопросы, а не выслушивать ничего не объясняющие речи. – Что делал ваш муж? Чем занимался? Это все по его вине происходило? И закончилось так, а не иначе, тоже по его воле? Да? Я вас спрашиваю! Мне надоела неопределенность! Игры странные! Я не хотел в этом участвовать! Я не знал! Я не был у вашего мужа в тот вечер! Для чего он подсунул мне свой роман и обвинил в том, что я… Какой смысл? Какая цель?

Жанна Романовна медленно поднялась, потянулась через журнальный столик, размахнулась и изо всей силы влепила Мерсову такую пощечину, что у него сразу загорелась левая половина лица, а в мозгу что-то сдвинулось, вспыхнуло и тут же погасло, он тоже поднялся, теперь они стояли друг перед другом, смотрели друг на друга, а потом эта женщина молча, не сводя взгляда с Мерсова, обошла журнальный столик, провела рукой по его щеке, багровой от удара, и будто вобрала боль в себя, и он прижал ее ладонь, видел перед собой ее глаза и читал в них так же ясно, как только что читал текст на бумаге. «Если бы не ты, – говорила эта женщина, – Эдик был бы жив, но то, что было сделано, не могло быть сделано иначе, и убийцей ты стал потому, что Эдик захотел этого, а он этого захотел, потому что понимал, что это необходимо, и когда ты тоже это поймешь, будет смысл с тобой говорить…»

– Скажи, – пробормотал Мерсов, – ты его очень любила…

– Очень, – кивнула Медовая.

– Значит, меня ты должна ненавидеть…

– Тебя я должна любить, как его, потому что…

– Да? Говори… Потому что… Я понимаю, что ты можешь сказать, но все равно скажи…

– Потому что он ушел, а ты остался. А я…

– А ты…

– Я пришла для него. Значит, для тебя.

– Чего же ты тогда хочешь?

– А ты?

– Я… Я люблю тебя. Я так давно не говорил эти слова, что они стали как неживые. Как пластырь на губах, который приходится отдирать, чтобы сказать, а губам больно, слова протискиваются между ними, и с них сходит кожа… И с губ, и со слов, и вот они будто обнаженные, ты понимаешь, что я хочу сказать…

Мерсов с ужасом подумал, что слишком много говорит, слова действительно были обнажены, губы тоже, и прикрыть наготу можно было только одним способом – Мерсов так и поступил, прижался к губам этой женщины, приподнял ее лицо, на правом веке едва заметно пульсировала тоненькая синяя жилка, и Мерсов зажмурился.

Он жмурился все сильнее, а потом перестал ощущать, вообще перестал. Будто его заморозили, остановили жизненные процессы, погрузили в темноту и тишину отделенной от мира камеры – и нужно было ждать, когда все вернется. Когда вернется он сам.