Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Мерсов читал когда-то замечательную (так ему в свое время показалось) повесть Роберта Шекли… как же она называлась, дай Бог памяти… да, «Четыре стихии». Повесть была, вообще говоря, совсем о другом: о четырех типах человеческого характера, четырех основных темпераментах. Холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик ищут друг друга, чтобы соединиться и образовать гармоничное существо. Шекли вел речь всего лишь о личности, обладающей ограниченной полнотой – и все равно было интересно, последняя фраза давно прочитанной повести врезалась Мерсову в память и сейчас всплыла, будто была прочитана минуту назад и еще не успела забыться: «Тело, бывшее собственностью Элистера Кромптона, временным убежищем Эдгара Лумиса, Дэна Стека и Бартона Финча, встало на ноги. Оно осознало, что настал час найти для себя новое имя».

Вот почему у нас не получается, подумал Мерсов. Зная о себе, что мы – единая личность, мы не можем этой личностью стать, потому что каждый из нас продолжает цепляться за собственное «я», боится потерять его – себя, – мы готовы быть друг с другом рядом, помогать друг другу через разрывы пространств и времен, живые и мертвые, но еще не готовы стать единым целым и отдать себя тому, кем по сути являемся.

А Варя сумела. Сразу, не раздумывая, бросилась в омут, ни на секунду не остановившись на берегу, чтобы сначала заглянуть в глубину, в темную муть, в ту себя, какой она станет.

«Варе легче, – возразил голос Эдика, – только она человек в том существе, частью которого является. Ей не с кем конфликтовать, не нужно ни у кого отнимать часть своего «я», а может, и жизнь. Она может лишь принимать и не должна ничего отдавать, верно?»

«Верно, – согласился Мерсов. – А Жанна не стала принимать участия в разговоре, ей это было не интересно, она ждала, когда уйдет Лида и можно будет расстелить на диване новую простыню, пойти в ванну и подготовиться к приходу мужчины, который, хотя и является, вроде бы, частью ее самой, но все же – другой, и это прекрасно до невозможности, до одури, до потери себя. Жанне так хотелось потерять себя и найти в другом – не в том смысле, который имел в виду ее Эдик, а в смысле самом житейском, какой придают нормальные люди простому слову «любовь». Жанна любила Мерсова, ждала его. «Ну почему же ты не идешь?» – спросила она, а ответил не Мерсов, ответил Ресовцев. «Успокойся, – сказал он, – ты тоже никак не возьмешь в толк, что твоя индивидуальность не позволяет нам всем стать, наконец, единым целым».

«Я иду», – сказал Мерсов, зная, что Жанна слышит его, а сам старался не смотреть, хотел неожиданности, но все равно видел: вот она наполняет ванну горячей водой, пробует пальцами – хорошо, – сбрасывает халатик, расстегивает тугой лифчик (слишком тутой, думает она мимолетно, неужели у меня в последнее время увеличилась грудь?), кладет на зеленый пластиковый табурет, стягивает трусики и привычно бросает взгляд в зеркало…

«Господи, – порывисто вздохнул Мерсов, – как же ты хороша, извини, родная моя, я не хотел подглядывать». «Ну что ты, Володенька, это же я, и это ты, и ты знаешь, какой я испытала вдруг восторг, когда почувствовала, что ты видишь моими глазами ту меня, какой я всегда хотела себе казаться, ведь в зеркале я не реальную себя вижу, а ту, что мне нравится и какой я, наверно, никогда не буду».

«Я вижу твою фантазию?» – поразился Мерсов.

«Не фантазию, а скорректированную сознанием реальность», – ворчливо поправил Ресовцев и был немедленно изгнан возмущенной сдвоенной мыслью.

Жанна погрузилась в ванну до шеи, руки ее лежали на поверхности воды, тепло проникало в каждую клеточку тела, успокаивало, позволяло закрыть глаза и ждать…

«Я иду», – сказал Мерсов и неожиданно обнаружил, что пока происходил внутренний диалог, пальцы машинально набирали на клавиатуре текст, который лишь сейчас, когда он собрался выключить компьютер, возник перед его взглядом.

«Он стал собой, он на пороге,

Он был, он есть, он будет быть.

Он лишь в начале той дороги,

Которой нет…»

У строки не было окончания, а, может, она так и должна была закончиться? С одной стороны, для завершенности нужна была рифма, четыре слога – два коротких слова или одно длинное. Какое? Плыть? Жить? Скрыть?..

С другой стороны, это не стихотворение, он никогда не писал стихов, даже в юности, с чего бы ему вдруг пришли в голову именно рифмованные строчки; скорее всего, точку нужно поставить там, где строка обрывается, и не искать окончание, а попытаться уловить единственный смысл, непременно существующий в уже написанном тексте.

Привычно надавив на несколько клавиш, Мерсов зафиксировал текст в файле и выключил компьютер. Нужно было идти, а над смыслом их общей жизни он еще успеет подумать. Может, по дороге, может потом, вместе с Дженни, когда они будут лежать под теплым одеялом, прижавшись друг к другу, и слышать, как над диваном тихо щелкают часы.

Мерсов встал, но не мог сделать ни шага, текст то ли стихов, то ли послания самому себе висел перед его глазами в воздухе осязаемой темной массой, перемещался вместе с его взглядом и на самом деле, конечно, существовал не в реальности, а во внутренних измерениях личности.

…в начале той дороги, которой нет…

Какое может быть начало у несуществующей дороги? И если дороги нет, то как по ней идти?

«Потому у нас ничего и не получается, что мы собираемся идти по дороге, которой нет на самом деле», – подумал он. И еще: наша мысль линейна, направлена в пространстве и времени, а там, где мы на самом деле существуем, как целое, мысль не возникает, не исчезает и не развивается, она просто есть, а понятия «там» нет вовсе, и пока я в своем человеческом теле своим человеческим мозгом пытаюсь понять самого себя – вечного, нездешнего, реального, придуманного, могучего, бессильного в этом мире и всемогущего в том, – пока я пытаюсь все это понять, я не могу быть собой, потому что мозг мой к принятию таких идей не приспособлен.

И что же делать?

Как Ресовцев – уйти, чтобы жить?

Но ведь и Эдик не живет на самом деле, потому что здесь остались мы: я и Дженни, без которых он лишь одинокий палец чьей-то руки.

Ресовцев не может вернуться, а мы не можем, боимся, не хотим расстаться с земными телами, чтобы…

Почему непременно нужно это сделать? Если я живу на Земле, если я здесь родился, значит, это и было природным предопределением. И Дженни не просто так родилась на этой планете, и встретились мы все на одном пятачке не случайно.

А для чего?

Нужно ли клеткам организма понимать свою суть? Нужно ли им, разбросанным по жизненно необходимым органам, стремиться быть вместе, стремиться к встречам, к пониманию друг друга и общего целого? Нужно ли это организму, клетками которого мы являемся?

«Почему? – подумал Мерсов. – Почему я решил, что мы всего лишь клетки – такие, как кожный эпителий на моей ладони, который вдруг осознал себя, понял, ощутил, что ноготь на большом пальце ох как красив, и влюбился в него, и хочет быть с ним вместе…

А мне это нужно – чтобы кожный эпителий и ноготь?..

Я совсем запутался. Не хочу об этом думать.

Ты ждешь меня, Дженни? Я иду».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Ее нигде нет, – сокрушенно сказала Белла Константиновна, сидевшая в редакционной комнате за соседним с Варей столом. – Как ушла вчера с работы – так с концами. Домой не возвращалась, у Юлика не появлялась тоже, он рвет и мечет, думает, дурачок, что Варька с кем-то спуталась. Глупости, он Варю совершенно не знает! С ней случилось что-то страшное…

– А что милиция? – прервал Мерсов словесный поток, который, похоже, не иссяк бы никогда.

– А что милиция? – Белла Константиновна продолжила за Мерсова, будто не прерывала начатой фразы. – В милиции сказали: будут искать, но не сегодня, нужно, чтобы прошло трое суток, и чтобы родственники за эти дни подумали, куда она могла уехать, потому что по всем больницам уже звонили, и даже по этим… язык не поворачивается сказать…

– Морги, – подсказал Мерсов.

– Да, туда тоже звонили – ничего. Просто исчезла Варька, и у нас говорят, что она слишком много в последнее время редактировала разных авторов, которые о пришельцах пишут, она обычно детективы редактировала, а недавно ее из редакции фантастики попросили, лишняя подработка не мешает, она взялась…

– Глупости, – прервал Мерсов. – При чем здесь пришельцы?

Разговаривая, Мерсов шарил взглядом по поверхности Вариного стола. Где листок? Много всякой бумаги – стопкой, вразброс, в папках и просто так, с отпечатанным текстом, исписанные авторучкой и просто белые листы…

Где?

Распечатка на струйном принтере, плотный текст.

Вот.

Мерсов подошел к Вариному столу, листок лежал наполовину прикрытый стопкой распечаток – кто-то уже после ухода Варвары принес и положил сверху, – он вытащил лист, сложил бумагу вчетверо и сунул в карман пиджака. Еще остался файл в компьютере – чтобы стереть, нужно его найти, а в какой директории он записан…

«Оставь это, – сказал Мерсову внутренний голос, – в компьютере разберусь сам». «Ну и хорошо, – согласился Мерсов с Ресовцевым, – скажи только, что мне-то теперь делать? Нам с Дженни?»

«Ничего, – сказал Ресовцев. – Будете готовы – поймете. А пока – живите в этом… в таком…»

– В каком? – пробормотал Мерсов. – Вполне приемлемый мир. Я привык. Каким окажется тот…

«Мириться лучше со знакомым злом, – сказал Ресовцев, – чем бегством к незнакомому стремиться».

– Конечно, – сказал Мерсов. – Боязнь страны, откуда ни один не возвращался…

– Что? – переспросила Белла Константиновна, прервав свою нескончаемую речь. – Вы что-то сказали, Владимир Эрнстович?

– Я сказал: до свиданья.

Он вышел в коридор, достал листок из кармана и, разорвав на мелкие части, выбросил в урну.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Мерсов шел по улице, улыбаясь своим мыслям, и знал, что Дженни ждет его, и когда он откроет дверь, она не бросится ему на шею, не станет громко выражать свой восторг, но подойдет тихо, со спины, когда он будет снимать в передней туфли и искать под вешалкой тапочки, положит руки ему на плечи, и он, оставив попытки стянуть обувь, обернется, взгляды их встретятся и потянутся друг к другу, и он начнет тонуть, он и барахтаться не станет, утонет сразу и со сладостным ощущением счастья, и они пойдут, обнявшись, в гостиную, а может, сразу в спальню, Мерсов все еще стеснялся, раздеваясь и снимая с Жанны одежду, а когда доходил до белья, то мысленно просил Эдика отвернуться, но тот никогда не отворачивался, так Мерсову, во всяком случае, казалось, он смотрел и хорошо хоть молчал в те минуты, когда Мерсов был с Жанной, когда ему казалось, что они с Дженни вдвоем не только в своем трехмерном мире, среди взбитых подушек и сползавших на пол простыней, но и во всех вселенных, где на самом деле и Эдик, и зимний вечер на Элиноре, и влажный, похожий на угря, перемег с далекой планеты, даже название которой Мерсов пока не придумал, – все это он, или, если быть точным, не он, не Мерсов, а то существо, частью которого он является.

Он не мог к этому ощущению привыкнуть и это понимание сделать собственной сутью, личной, выстраданной и однозначной.

Потом они лежали с Жанной, обнявшись и прижавшись друг к другу так тесно, будто действительно были одним существом. (Не будто, сказал Ресовцев, а на самом деле, и когда ты, наконец, это поймешь окончательно, впустишь в подсознание, ты же писатель, у тебя должна быть буйная фантазия, а ты никак не разберешься в элементарных вещах, которые я объясняю тебе вот уже который месяц!)

«Давай выйдем в мир», – сказал он.

В мире ему еще не было так хорошо, как хотелось бы. Он еще не привык – Эдик, конечно, прав, к этому нужно привыкнуть, как привыкаешь постепенно, переселившись летом на подмосковную дачу, снятую после долгих поисков, к жесткой и почему-то шершавой простыне, положенной поверх слишком мягкого матраца, и к тихому поскрипыванию никогда плотно не закрывающейся двери в спальню, и к пению утренних птиц, сменяющему пение птиц ночных, и к какому-то новому внутреннему голосу нужно привыкать тоже, потому что на даче меняется все, даже внутренний голос, всегда такой одинаковый.

Мерсов выходил теперь в мир легко и так же легко возвращался, но ощущать себя целиком пока не научился – в отличие, наверно, от Эдика или даже от Жанны, для которых, по их словам, не было ничего проще ощущать себя всеми ими сразу – и им, Мерсовым, тоже, – так они жили, так на самом деле жил и он, просто не мог окончательно осознать этого, а, осознав, – стать.

Он протянул руки, в пустоте воображения нащупал невидимый, а на самом деле и не существующий переключатель и стал частью себя: плазменным потоком, мчавшимся в третьем галактическом рукаве, если считать от центра, и вовсе не в той галактике, которую называют Млечным Путем, а в другой, для которой, возможно, и номера нет ни в каком астрономическом каталоге, а если бы и был такой номер, то Мерсов, будучи всего лишь потоком плазмы, вряд ли смог себя с этим номером отождествить…

ПРЕДИСЛОВИЕ

…и было ему хорошо, он огибал в движении магнитные поля планет, теряя часть себя и ощущая, как худеет, но набирал массу в других магнитных полях, иначе ориентированных, и ощущения там были совсем иными, он хотел их запомнить, зафиксировать в памяти не этого плазменного потока, а человека по имени Владимир, каким был поток в ином трехмерии, он понимал это и не знал этого, понимание было его внутренней сущностью, а знание – внешним атрибутом, который он не мог осознать, поскольку в этой своей ипостаси не обладал индивидуальным разумом, а чувства оказались ему доступны, и он наслаждался, проникая в разреженную облачную топь на границе двух планетных систем, это наслаждение было выше, глубже, смелее, пристрастнее, чем наслаждение от обладания женщиной, самой красивой, самой желанной, самой… и, не понимая в этой своей ипостаси ни что такое женщина, ни что есть обладание, он чувствовал себя счастливым именно от того, что мог каким-то образом сравнивать ощущения и приходить в восторг от сравнения…

Планета, которую он не стал обтекать, а принял в себя, как женщина, которой он был в трехмерии, принимает в себя мужчину, оказалась странно ему знакомой, хотя он и знал, что никогда не протекал в этой части мироздания.

Планета была похожа на Землю, на мир, в котором жил человек по имени Владимир Мерсов, она была зеленой и коричневой, синей с белыми барашками прибоя, серой в спутанных комьях облаков, она была живой, он это сразу понял и захотел рассмотреть поближе, но не мог, магнитное поле планеты отталкивало его, оберегая свой мир от внешнего вторжения, и он не стал продавливать свое плазменное тело сквозь изгибы силовых линий – мог, но не стал, понял, что его любопытство погубит жителей планеты, если они существуют: потоки плазмы сожгут все, что, возможно, создано цивилизацией.

Он обогнул планету и помчался дальше, впитывая внешние потоки, струйки, тоненькие и широкие, жаркие и относительно холодные, а на границе планетной системы впитал и увлек с собой довольно плотное и почти не ионизованное облако газа.

Любопытство порой доводит до гибели, думал он, но погибает чаще не тот, кто любопытен и вмешивается в чуждый мир, пытаясь понять его суть, – чаще погибает именно тот мир, чью природу твое любопытство заставляет тебя изучать.

Тебе было любопытно, как в верхних слоях атмосферы газового гиганта размножаются бактерии, которые в будущем могли – точно могли! – развиться в разумных существ, способных любить, ненавидеть, создавать, разрушать, в общем, жить. Тебе стало любопытно, как они выживают в холодном разреженном воздухе, как устроен механизм размножения, тебе стало любопытно, ты протянул свои нити-щупальца, ионизованные ленты, и ты…

Да, ты, хотя какое-то время ты и убеждал себя, что ни при чем, что бактерии погибли вовсе не из-за твоего вмешательства, а потому, что изменилась активность звезды – голубого гиганта.

Ты убеждал себя, что ни при чем, но сделал это именно ты – твое любопытство. Когда, обогнув планету, пронизав насквозь верхние слои ее атмосферы, ты устремился дальше, позади остался мертвый мир – бактерии погибли, ты убил их, твоя плазма, твое желание знать.

Чем ты мог искупить причиненное тобой зло? Только тем, что запомнил?

«Это не моя память», – подумал он.

«Что значит «не моя»? – подумал он. – Именно эта память моя сейчас и здесь, а то, что я задаю себе этот вопрос, означает, что мы действительно одно целое».

Дженни…

«Зачем мне женщина? Мне, плазменному шнуру длиной в тридцать миллионов километров?»

Дженни…

Желание возникло и оказалось настолько сильным, что она пришла к нему. Он не понимал, как это могло случиться, какие процессы должны были произойти во Вселенной, какие звезды родились, а какие схлопнулись в черные дыры, чтобы Дженни пришла к нему сюда, где он был, к такому, каким он был сейчас.

«О чем ты? – сказала она, вынимая из волос шпильки. Золотистая струя потекла по плечам, он никогда не видел у нее таких длинных волос и зарылся в них носом, и вдыхал знакомый запах, которого не могло быть в космосе, в пространстве между звездами. – О чем ты? – повторила она, сбрасывая одежду. О чем ты? Я никуда не уходила, я это ты, и мы всегда вместе, раньше мы этого не понимали и жили, будто два – даже три – существа, а потом поняли, и это ничего не изменило в наших отношениях, верно? Мы просто знаем теперь, что мы – одно. Ты, я, а еще Эдик, и поток плазмы, которым ты себя ощущаешь, и сто тридцать шесть звезд разных спектральных классов в разных галактиках, и ураганы на планете в системе зеленого солнца – тоже мы. И молчание влюбленных ящериц в пустыне, похожей на земную Сахару, а на самом деле такую от Земли далекую. И еще мы – коллективное подсознание аборигенов на планете Эйк, и еще…»

«Хватит, – сказал Ресовцев. – Все верно, и это малая часть того, что есть – мы. Разве обязательно перечислять? Важнее почувствовать».

Все – Элинор.

«Это мое имя, – догадался Мерсов, вернувшись на мгновение в собственную черепную коробку, где было ему теперь неуютно, холодно и непривычно, будто его «я» не здесь провело всю сознательную жизнь.

Я – Элинор.

Я описал в книге себя».

«Не себя, – поправил Ресовцев, – а только одну из сторон своего «я». Чтобы описать себя, нужно, чтобы твой читатель мог воспринимать мир многомерным, а не плоским, как эта книжная страница, как этот текст, лежащий перед глазами и недвижимый, будто древняя окаменелость».

«У меня будет такой читатель?» – спросил он.

«У тебя есть читатель, – сказал Ресовцев, – разве ты еще не понял?»

Конечно, у него были читатели. У него было столько читателей, сколько никогда и ни при каких обстоятельствах не читали бы его книги на планете Земля. Для них он хотел написать о своей жизни – такой, какой знал ее прежде, и такой, какой она теперь будет.

Книга – мир, который он создаст. Мир, в котором его читатели будут жить. Мир, где каждый из них родится, найдет свою судьбу и умрет, и лишь тогда, после смерти в созданном им мире, скажет: я это прочитал, и мне эта книга понравилась.

Или: это плохая книга.

В начале было слово, подумал он. Книга появилась потом.

Скажи это слово, откликнулась та часть его существа, которая какое-то время в каком-то месте была Жанной, а потом вернулась к нему, стала им.

«Да будет свет»?

Банальное начало. Возможно, это сказал Ресовцев, но ему почему-то показалось, что это был голос Вари, нашедшей себя где-то и когда-то: кто, кроме Вари, чувствовавшей текст, как иные чувствуют собственную судьбу, мог произнести эти слова?

«Да будет свет», – повторил он.

Банально. Это уже писал кто-то прежде. В книге так много зависит от первой фразы! Придумай что-нибудь другое. Ты должен создать хорошую книгу.

«Да будет свет», – повторил он упрямо.

И стал свет.

INFO

6 (306)

2004

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Иван ЦЫГАНКОВ

Александр ШАХГЕЛДЯН

Технолог

Екатерина ТРУХАНОВА

Верстка

Владислав КОРОТКИЙ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607

Телефон редакции 285-4706

Телефоны для размещения рекламы 285-47-06; 285-39-27

Служба распространения 285-59-01; 285-66-87

E-mail iskatel@orc.ru mir-iskatel@mtu. ru

Учредитель журнала

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 05.05.2004. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 10,08. Тираж 12000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 43634.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Молодая гвардия»

127994, г. Москва, ул. Сущевская, д. 21

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 – mefysto, 2025