Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Тысяча рублей за возвращенное спокойствие – цена не слишком большая. Но какова наглость! Это теперь бизнес такой – вырывать из рук сумки и тут же возвращать за не очень большое вознаграждение?

В издательство Мерсов успевал к самому концу дня, и попить кофе с Варварой теперь уже не удастся. Но и рассказывать ей о своем приключении он, конечно, не станет.

Дипломат он держал под мышкой – было неудобно, зато надежно.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Домой Мерсов вернулся не сразу. Позволил себе расслабиться: зашел в кафе «Масленица» на углу Ленинского и Ломоносовского и заказал порцию блинов со сметаной – только здесь делали такие, как он любил. Когда-то он обожал блины, мама готовила их не часто, и, наверное, потому каждый «блинный день» становился для него праздником. Женившись на Алене, он ожидал, что этот небольшой праздник жизни будет продолжаться, но жена терпеть не могла возиться с тестом, попробовала как-то по его настоянию, но первый же блин получился даже не комом, а невообразимо липучей и гадкой массой. А мама была далеко, после института Мерсов переехал из Питера к Алене в Москву, тесть – широко известный в узком кругу посвященных химик-органик – устроил зятя в институт, где работал главным технологом.

Идиллия, впрочем, продолжалась недолго – год понадобился Мерсову, чтобы убедиться в двух вещах. В том, во-первых, что жена его – глупая гусыня, с которой даже в постели скучно, и никакой надежды на перемены в будущем. А во-вторых, Мерсов понял, что химия, которую он пять лет изучал в Технологичке, пропуская половину занятий, не является его призванием. Он написал свой первый рассказ в тот день, когда окончательно рассорился с Аленой и ушел из дома, оставив жену с годовалым сыном Алькой.

Снял квартиру в неплохом месте – не шумный центр, но и не безлюдная окраина, – ушел из института (оставаться было невозможно – бывший тесть в роли начальника, надо же такое придумать) и ни минуты не жалел ни о чем, даже о том, что Алена запретила ему видеться с сыном. Когда-нибудь, возможно, у него и возникли бы отцовские чувства, но в те годы он был то ли слишком молод, то ли эгоистичен, то ли то и другое вместе, но к Алене его не тянуло, а ребенок раздражал. Так и получилось, что за одиннадцать лет, миновавших после развода, Мерсов встречался с бывшей женой только два раза – по официальным поводам, а так бы глаза ее не видели. Сына Альку вовсе не помнил и, в отличие от многих отцов-страдальцев, не испытывал угрызений совести.

Вернувшись домой, Мерсов принял душ – сначала горячий, а потом холодный настолько, насколько мог выдержать без опасения схватить воспаление легких, – включил чайник и сел перед телевизором. Новости оказались неинтересными, по всем каналам показывали визит президента в Германию, и хоть бы кто из журналистов задался вопросом – почему средь бела дня у простых москвичей вырывают из рук портфели, а потом требуют выкуп, будто за заложника в Чечне?

Мерсов достал из дипломата оставшийся после посещения издательства диск, повертел в руке, положил на компьютерный столик – надо будет сразу переписать на винчестер, как только Сергей приведет машину в порядок. «Вечерку» и «Огонек», на которые не позарился грабитель, бросил в общую кучу, а записную книжку хотел было положить на обычное место – на полку рядом с монитором, – но подспудная мысль, давно копошившаяся на задворках сознания, заставила Мерсова перелистать страницы.

Как он раньше не подумал? Для автора детективов это должно быть очевидно!

Адреса и телефоны знакомых и учреждений, короткие записи о встречах, кое-какие мысли, среди которых были и нелепые, и гениальные… Номер собственного квартирного телефона Мерсов в книжку не записывал.

Как, черт подери, грабитель узнал, кому звонить?

В телефонной книге города Москвы Мерсова не было – ему слишком часто звонили после того, как стал на целый месяц бестселлером его первый роман «Смерть как продолжение жизни», и перед выходом второй книги («Смерть не ждет искушенных» бестселлером не стала, но раскупалась очень прилично) он поменял номер квартирного телефона и закрыл его, уплатив Мосгортелефонной сети довольно приличную сумму. Что делать – спокойствие того стоило.

Так откуда грабитель узнал номер?

От кого-то из знакомых, других вариантов не было. Человек знал, что отбирает портфель именно у Мерсова. Знал, как найти хозяина. Потому и выкуп потребовал не чрезмерный – знал, какая сумма окажется Мерсову не в тягость.

Как неприятно! Кто из знакомых мог подшутить над ним так гнусно? Пашка Брилев – конкурент и гад каких мало? Нет, Брилев трус, хотя и пишет кровавые триллеры на один и тот же сюжет, изменяя только имена героев, названия городов и поводы для разборок мафиозных кланов. Андрей Кононыхин? Андрюха, с которым несколько дней назад пили пятизвездочный «Арарат» и говорили о судьбе приключенческой прозы в современной России? Чепуха, не стал бы Кононыхин из-за какой-то тысячи рисковать нормальными человеческими отношениями. Писатель он более чем благополучный, два романа из серии о Бывалом со свистом ушли полгода назад.

Кто ж еще-то? Игорь Злотин? Миша Пундик? Антон Митягин? Чушь, чушь, чушь… И голоса у них, кстати, не похожи на шипящий клекот. Даже если зажать нос пальцами – не похожи.

Мерсову не хотелось терять немногочисленных друзей – и друзей он исключил. Мерсову не хотелось терять остатки здравого смысла – и он исключил версии, связанные со случайным ограблением. Мерсову вообще не хотелось больше думать о прошедшем дне – и часов в десять вечера он наполнил ванну теплой водой и погрузился в нее по горло, не понимая, почему поступает именно так. Мылся он всегда под душем, но сейчас ему почему-то захотелось уйти под воду – в буквальном смысле, поменять среду обитания, уплыть от действительности. Глупо. Но облегчение он почувствовал. «Конечно, – сказал он себе, – архимедова сила, в воде мне стало легче на столько, сколько весит вытесненная мной жидкость».

И хотя это объяснение не имело ничего общего с реальным душевным облегчением, неожиданно постигшим Мер-сова, он с удовлетворением его принял и лежал, закрыв глаза, пока вода не остыла и холод не выгнал его из ванны. Он вытерся махровым полотенцем и нырнул под одеяло, не разобрав толком постель.

Уснул Мерсов мгновенно, но все-таки успел задать себе вопрос, который почему-то не возник раньше: почему, черт возьми, винчестер полетел именно тогда, когда у него украли диски?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Нет, Владимир Эрнстович, – сокрушенно сказал Сергей, – не получится. Вся информация порченая. Там червь поработал. Очень основательно.

– И что теперь делать? – хрустнув пальцами, нервно спросил Мерсов.

– Диск отформатирую, – сообщил Сергей, – и запишите все заново. Все программы – это я вам помогу – и все тексты.

– Смеешься? – мрачно сказал Мерсов. – Девять романов? Я их, по-твоему, наизусть помню?

Сергей поднял на Мерсова удивленный взгляд.

– А что, – с подозрением спросил он, – вы на дискетки ничего не переписывали?

– Переписывал, – усмехнулся Мерсов. – Ты прав. Не обращай внимания, я сейчас туго соображаю. Когда все будет готово?

– Час погуляйте, – оценил время Сергей, – а потом можете работать.

Ходить кругами по комнатам Мерсову наскучило, и он отправился в магазин – купить продукты и несколько банок пива, а на самом деле хотелось просто посидеть на скамейке, поглазеть на нервно дергавшиеся потоки машин, послушать обрывки чужих разговоров, попытаться по этим обрывкам понять содержание и пути чужих судеб. Может, и в дело что-нибудь пригодится. Для романа «Смерть как пришествие», к примеру, он придумал идею и сюжет, подслушав, как двое парней, проходя мимо его скамейки, обсуждали незадачливую подружку, которая то ли спала с обоими, а потом не могла решить, от кого именно забеременела, то ли, наоборот, спала с кем-то третьим, а подзалетев, скинула вину на приятелей, которые, похоже, ни сном ни духом… ни, соответственно, другими частями тела…

День выдался жарким, пыльным, душным, и думалось не о сюжетах, а о вчерашнем случае в метро, хотя никаких новых мыслей в голове, естественно, не появилось. Он даже Варваре не позвонил – узнать, открылся ли нормально файл с романом. Впрочем, наверняка в издательстве все в порядке, иначе Варя сама оборвала бы ему все телефоны.

Зазвонил мобильник, и Мерсов поднес аппарат к уху.

– Ну, – сказал голос Сергея, – закончил я. Можете возвращаться.

И Мерсов поспешил домой – начинать жизнь заново.

Пока он отсутствовал, Сергей вскипятил чайник, а на диване в гостиной сидела, задрав тощие ноги, светленькая девица – очередная подружка Сергея, звали ее то ли Римма, то ли Рина, Мерсов не помнил, знакомство произошло неделю назад в темном подъезде, где Сергей пристроился с дамой на подоконнике между этажами и целовал взасос, отвлекшись на пару секунд, чтобы назвать Мерсову имя девушки, хотя тот ничего не спрашивал; в конце концов, у парня есть родители, и к тому же, разве это не обычное в его возрасте занятие – целоваться?

– Здравствуйте, – приветливо сказал Мерсов. – Не обращайте на меня внимания. Я буду компьютером заниматься, а вы тут хозяйничайте.

Он прошел в кабинет, закрыл дверь и дал себе слово не появляться в гостиной минимум два часа. Нечего детям в подъезде целоваться, пусть все будет культурно.

Программы Сергей установил, и Мерсов первым делом решил переписать на «винт» свой новый роман.

Диск оказался пустым.

– Сволочь, – сказал Мерсов.

Грабитель успел не только украсть и вернуть дипломат, он еще и информацию с диска стер? С одного? А с того, второго, что Мерсов, не проверяя, отдал Варваре? Неужели и с него тоже?.. Нет, во-первых, с уже записанного диска ничего не сотрешь – значит, диск попросту заменили. А во-вторых, Варька давно подняла бы шум, окажись диск порченым.

И все-таки…

Звонить в издательство было поздно, седьмой час. Дома Варвара вряд ли сидит в такое время, молодая женщина, не замужем… Мерсов знал номер ее мобильника, но проблема заключалась в том, что узнал он этот номер не от самой Варвары, а случайно подслушал, как она диктовала число подружке. Пользоваться не собирался, но ведь бывают случаи…

Мерсов потянулся к телефону.

– Ой, это вы, Владимир Эрнстович! – сказала Варвара прежде, чем он успел раскрыть рот; ясно, увидела его номер на дисплее и удивилась, конечно. – Что-нибудь резко случилось?

– Резко – ничего, – поспешил сказать Мерсов. – Извини, Варя, что я в неурочное время… И вообще…

– Ничего, – сказала Варвара, но голос был не очень довольным. – Раз звоните – значит, надо, верно?

– Д-да, – помялся Мерсов. – Я, собственно, только спросить хотел: файл мой вчерашний прочитался ли? Вдруг сбой на диске…

– Был бы сбой, – резонно сказала Варвара, – я бы вам уже сто раз позвонила. Нет, все в порядке. Я даже успела прочитать. Очень интересно, хотя не в стиле ваших прежних произведений, Владимир Эрнстович. Но это даже хорошо, ново. Даже скандально немного. Я уже передала в производственный…

– Скандально? – озадаченно переспросил Мерсов. – С точки зрения редактуры…

– Нет, вы же знаете, ваши тексты всегда очень чистые, – зачастила Варвара, похоже, ей хотелось быстрее закончить разговор. – Я просмотрела, отдала девочкам, а потом, при первой корректуре, мы с вами поработаем, идет?

– Идет, – согласился Мерсов.

Положив трубку, он закрыл глаза и мысленно восстановил текст разговора. Что-то было не то. Текст прочитался – хорошо. Но при чем здесь скандал? Тривиальное продолжение предыдущего романа – на потребу читателям. Читатель это любит. Скандал он любит тоже, но скандалом в романе не пахло. Там не было ни единой литературной находки, которая хоть как-то отличила бы новый его опус от предыдущих. Уж это, будучи честным с самим собой, он знал наверняка.

О чем же тогда речь?

Да ни о чем, решил Мерсов. Для понта сказала, для того, кто с ней в этот момент был рядом, цену себе набивала – вот, мол, скандального автора редактирую.

Мерсов покачал головой и потянулся к полке, где стояли коробочки с дискетами и дисками.

Из гостиной слышны были странные звуки – то ли на диване кого-то душили, то ли по телевизору показывали сексуальную сцену. А может, все было наоборот: душили кого-то в телевизоре, а сексуальная сцена разыгрывалась на диване. Мерсову было все равно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вроде бы ничего не происходило – вставал Мерсов как обычно, в семь с минутами, плелся, разгоняя утреннюю дурноту, в ванную, подсознательно надеясь, что горячую воду перекрыли и душ принимать не придется, но теплосеть работала исправно, и он пускал горячую струю, снижал температуру до терпимой, а когда вода становилась слишком холодной, заканчивал мучительную процедуру с осознанием честно выполненного долга. Голова, по крайней мере, становилась чистой – не волосы, хотя и волосы тоже, а что-то внутри черепа, то, что заведовало мыслями. Наскоро съев бутерброд с колбасой и запив чашкой кофе, он садился к компьютеру, на чистом после купания листике в мозгу появлялись буквы, которые складывались в слова. Нужно было только правильно переписать эти слова, чтобы они появились на белом листе экрана.

Компьютер работал нормально, тексты Мерсов перенес с дискет на винчестер, недоставало только последнего романа. Мерсов хотел попросить Варвару, чтобы она переслала ему файл электронной почтой, но все забывал, не к спеху это было – новый триллер шел хорошо, и Мерсов весь был в процессе.

По вечерам он ездил к Маргарите в Кунцево, и они неплохо проводили время, хотя раньше встречи были совсем другими – возвышенными, страстными, по-настоящему нежными. Они не говорили на опасную для обоих тему, но страсть почему-то ушла, да и нежности в отношениях было теперь не больше, чем в мексиканских сериалах. Маргарита работала в фирме по ремонту осветительных приборов, сидела на приеме, домой приходила взвинченная, потому что клиент, ясное дело, попадался всякий, а теперь время такое – с каждым нужно по-особому, даже психам приходится идти навстречу, к вечеру Маргарита валилась с ног, иногда и на Мерсова кричала, хотя сразу остывала, просила прощения и после таких вспышек в постели была особенно внимательна к его мужским желаниям.

На ночь у Маргариты Мерсов не оставался ни разу – он привык вставать рано, а Маргарита раньше восьми не просыпалась, ей и в восемь с трудом – под резкий звон будильника – удавалось открыть глаза, она была сова, потому и на работу устроилась, чтобы приходить к десяти. Засыпала Маргарита за полночь, и Мерсова раздражал свет ночника. Дома ему было лучше, спокойнее, почему-то даже надежнее.

Недели через две после странного происшествия в метро позвонила Варвара и сообщила, что готова первая корректура и хорошо бы Владимиру Эрнстовичу приехать в редакцию завтра, желательно сразу после обеда, они бы все вычитали, и он бы посмотрел макет обложки – женщина-оборотень выглядит очень неплохо и сексуально.

Какая еще женщина-оборотень? – удивился Мерсов, но вслух не спросил, он хорошо знал фантазию издательских художников: на обложке первого его романа они изобразили неземную планету с красным небом, хотя действие происходило, естественно, в России, и Наташа из художественного отдела не хотела говорить, откуда появилась странная картинка. «Читатель это любит» – вот и все объяснение. «Завтра погляжу, – подумал Мерсов, – что они там учудили».

* * *

Варвара, должно быть, поругалась с женихом. Она сидела за своим столом надутая, папки с распечатками рукописей были отодвинуты в дальный угол. Варвара нервно вертела в пальцах авторучку и на приветствие Мерсова ответила небрежно, будто он был не постоянным автором, а случайным посетителем, которого лучше сразу послать подальше, иначе придется потом возиться с глупой графоманской тягомотиной, а жизнь коротка, и зарплата маленькая.

Мерсов присел на стул напротив Варвары, хотел было спросить о самочувствии и о том, не случилось ли с ней какой-нибудь неприятности, но сидевшая за соседним столом Инга Воропаева, редактор старой еще, советской школы, подала ему предупреждающий знак, и Мерсов ничего спрашивать не стал, сидел спокойно, дожидался, пока Варвара обратит на него свое не очень сегодня благосклонное внимание.

– Собственно, Владимир Эрнстович, – сказала Варвара, не поднимая головы, – вам не ко мне, а к Дине. В соседнюю комнату.

– Да-да, конечно, – облегченно вздохнул Мерсов и, подняв злосчастный дипломат, который он после происшествия в метро держал крепче, чем иные спортсмены выигранный в упорной борьбе хрустальный кубок, направился в корректорскую, где Дина Львовна, прекрасно с ним знакомая по работе с двумя последними книгами, встретила Мерсова улыбкой, призывным взглядом и словами, приведшими его в полное недоумение:

– Ой, Владимир Эрнстович, вы просто фурор совершили. Не ожидала от вас. Раньше вы гораздо проще писали, а теперь такой сложный текст! Некоторые слова я даже в словаре не нашла. Вот на двадцать третьей странице – «камбанилла». Через «б» или все-таки через «п»?

– Камбанилла? – переспросил Мерсов, глядя на текст, расположенный к нему вверх ногами. – Вы уверены, что ни с кем меня не путаете, Дина Львовна?

– Ой, Владимир Эрнстович, с кем вас можно спутать? – проворковала Дина. – Разве с Приговым?

Сравнение с поэтом-постмодернистом не вызвало у Мерсова положительных эмоций: литературу подобного рода он не любил, не понимал и, тем более, не мог написать ничего в этаком духе, даже если бы вдруг сильно захотел.

– Вот, – Дина наконец повернула распечатку, Мерсов придвинул к себе листы и прочел с возраставшим ощущением паники:

«Левия, настигнутая врасплох проявлением чувственности у старого бонвивана, отступила к камбанилле, прислонилась спиной к жаркой шероховатой поверхности и закрыла глаза, уйдя не в себя, а в тот мир, который бурлил в ней, пенился и искал выхода».

– Э-э… – промямлил Мерсов, – это не мое, извините.

– Что значит – не ваше? – захлопала глазами Дина и вытянула из-под горки бумаги титульную страницу. – Не ваше?

– «Владимир Мерсов, – прочитал он вслух. – Вторжение в Элинор». – Моя вещь, – сказал Мерсов, – называется «Смерть как видимость».

– Да? – улыбнулась Дина. – Но это ваша фамилия, Владимир Эрнстович!

– Моя… Откуда вы взяли этот текст?

– Ну… – забеспокоилась Дина. – Варя дала. Сняла с вашего диска. А диск вы принесли сами, это при мне было, у вас какая-то история случилась с дипломатом.

– Пойдемте, Дина Львовна. – Мерсов затолкал листы в папку и с этим доказательством небрежного отношения редактора к автору пошел из комнаты. Дина семенила следом, что-то на ходу рассказывая, но ни одно ее слово до сознания Мерсова не доходило. «Камбанилла, – повторял он про себя. – Элинор. Камбанилла…»

Варвара по-прежнему вертела в пальцах авторучку и думала, должно быть, о своей незадавшейся жизни. Мерсов положил перед ней папку и сказал самым любезным тоном, на какой оказался способен:

– Варенька, ты уверена, что это мое произведение? Я имею в виду – посмотри, пожалуйста, мой диск. Если он, конечно, сохранился.

– Не понимаю, – сказала Варвара. – Что вы хотите сказать, Владимир Эрнстович?

– Просто поставь мой диск, я хочу видеть текст на экране.

Коробочка с дисками лежала на компьютерном столе, Варваре пришлось встать, обойти Мерсова, сесть во вращающееся кресло. Это проделано было так медленно и с таким видимым усилием, что Мерсову стало жаль девушку, и он искренне возненавидел ее жениха или иного мужчину, способного доставить даме сердца невообразимые страдания.

Диск он узнал, это был тот диск, который он передал Варваре две недели назад. И наклейка сохранилась: «Мерсов. Смерть как видимость».

– Вот, – с удовлетворением произнес Мерсов. – Именно.

Варвара поставила диск в дисковод, потыкала указательным пальцем в клавиатуру, на экране возникла страница и всплыл текст:

«Владимир Мерсов. Вторжение в Элинор.

Глава первая, для неискушенных читателей.

Левия поднялась со своего ложа, сознавая, что претерпела в последние часы вовсе не те превращения, какие ожидала…»

– Черт! – воскликнул Мерсов. – Это не мой текст! Я не понимаю! Что происходит?

Следующие два с половиной часа до окончания рабочего дня остались в его памяти сплошным серым кошмаром. Сначала он кричал на Варвару, а Варвара кричала на него, потом оба они кричали на парня, имени которого Мерсов не знал и который работал в издательстве компьютерным гением. На самом деле должность его звучала как-то иначе, но занимался он тем, что исправлял компьютерные баги и приводил в порядок сбойные – если такие попадались – диски и дискеты.

Накричавшись, все трое отправились к главному редактору издательства Михаилу Евгеньевичу Хрунову, прихватив по дороге Дину Львовну. В кабинет их не хотела пускать секретарша Валентина, и в приемной они еще немного покричали, причем парень-компьютерщик кричал громче остальных, поскольку сообразил, что вину за странный баг свалят именно на его ни в чем не повинную голову.

В кабинет Хрунова они вошли за пять минут до окончания рабочего дня.

– Михаил Евгеньевич, – твердо заявил Мерсов, – произошла странная и очень неприятная история. Каким-то образом текст моего романа оказался заменен другим.

– Ха! – бросил с презрением компьютерщик, всем видом показывая, что автор несет чушь, поскольку сам принес в издательство текст, от которого сейчас упорно открещивается.

– Да? – спокойно сказал Хрунов. – Варенька, на какой стадии работа?

– Готова первая корректура, – мрачно сообщила Варвара. – Согласно плану, работу нужно сдать в типографию в понедельник.

– Сегодня среда, – сообразил Хрунов. – Два рабочих дня. Если Владимир Эрнстович заменит рукопись…

– Не успеем! – сказала Варвара.

– Когда ж мне читать столько? – одновременно с ней воскликнула Дина.

Компьютерный гений промолчал – это была не его проблема, – а Мерсов объяснил наконец ситуацию, в которую за два прошедших часа женщины врубиться так и не сумели.

– Я не могу заменить рукопись, – сказал он. – У меня ее нет.

– Как это? – не понял Хрунов. – Существует же копия. На диске, на «винте»…

Сдерживая эмоции и подбирая слова, чтобы не использовать при женщинах нецензурных выражений, Мерсов рассказал о происшествии в метро, исчезновении и возвращении дипломата, о вирусе, внезапно поразившем его компьютер, и о том, наконец, что ни единой копии нового романа – кроме сданной в издательство – у него не осталось. И если в издательстве текст оказался кем-то подменен…

– Текст был на диске, а диск принесли вы, – встрял наконец в разговор компьютерщик.

– Черт! – воскликнул Мерсов. – Значит, этот грабитель из метро… Он заменил диск с моим романом и записал какой-то другой!

– Под вашей фамилией? – поднял брови Хрунов. – Так не бывает, извините… Варенька, то, что нам принес Владимир Эрнстович и от чего сейчас почему-то отказывается, – хорошая книга?

Варвара переглянулась с Диной, посмотрела на Мерсова и твердо сказала:

– Да. Хорошая. В сто раз лучше той дряни, что писал Владимир Эрнстович раньше.

Такого выпада от всегда вежливой Варвары Мерсов не ожидал и потому не сумел издать ни звука, только повел шеей, будто ему не хватало воздуха.

– Как называется? – спросил Хрунов. – Я имею в виду то, что готово к сдаче.

– «Вторжение в Элинор», – сказала Варвара.

– Ничего, – оценил Хрунов. – Продолжайте работать. Другого романа нам Владимир Эрнстович представить не может, верно?

– Да я вам что, Россини? – вырвалось у Мерсова. Почему ему в голову пришло имя итальянского композитора, он не знал и сам – кажется, слышал о том, что, оказавшись в похожей ситуации, Россини за неделю написал новую оперу, оказавшуюся тем самым «Севильским цирюльником», которым уже почти два столетия восхищаются все меломаны.

– Не может, – сделал вывод Хрунов, знавший, видимо, что Россини все-таки не смог за неделю написать новую оперу. – Продолжайте работать, – повторил он. – В другой раз Владимир Эрнстович будет внимательнее. А рукопись, – он протянул руку к папке, которую Дина прижимала к груди, – я на досуге почитаю. Если что – придется вам, Владимир Эрнстович, возвращать аванс и оплачивать издательские расходы.

ГЛАВА ПЯТАЯ

«Это была ночь, какой не могло существовать в природе. Ночь, для которой не было придумано законов. Ночь сна и ночь бессонницы, они были вдвоем в бесконечном мире, они были всемогущи и беспомощны. Левия лежала, заглядывая в глаза звездам, и говорила с ними, что-то шептала – наверно, о нем, и он лежал рядом, гладил обеими руками ее удивительные волосы, к которым еще вчера боялся прикоснуться, как боишься коснуться хрупкой статуэтки, он любил Левию и очень боялся потерять ее именно сейчас, в эту ночь, когда все стало возможно и когда все, ставшее вдруг возможным, способно было проявить себя в самой неожиданной, никем не предсказанной форме – в этих облаках, к примеру, выписывавших в темном небе пируэты имен: его и Левин и еще чьи-то имена, которые он не мог прочитать, потому что не мог сосредоточиться ни на чем, что не было ею, его любимой, его счастьем, его жизнью…»

– Господи, – сказал Мерсов вслух, – какая нескончаемая фраза! Так нельзя писать, читатель заснет, это безумие!

Но так оказался написан весь странный роман – его роман, «Вторжение в Элинор», на титульной странице значилась его фамилия, и вот еще странность: он действительно хотел иногда написать так, он подозревал в себе подобное чувственно-словесное извращение, подспудное желание душевной сложности; наверное, это общее свойство авторов, пишущих простым, понятным и доступным, но в то же время вполне литературным – профессиональным – языком. Простое хочет стать сложным, сложное хочет выглядеть простым.

Но такого он бы не написал, даже если бы очень захотел. Впрочем, несмотря на обилие длинных фраз, невнятных мыслей, будто рассчитанных на собственное умственное усилие читателей, пространных рассуждений о проблемах, до которых общество, по мнению Мерсова, еще не доросло, – несмотря на все очевидные для специалиста огрехи, роман завораживал, приковывал внимание и не отпускал до самой последней строчки, до слов «И шел он долго, а когда дошел, то понял, что умер, потому что место, куда привела его дорога, могло быть только Адом».

Элинор, куда стремился попасть главный герой по имени Ноэль, был не страной вовсе, как решил Мерсов после первых двух-трех страниц, и не вымышленным пространством идеи, и не улицей за поворотом, и не юношеской мечтой о несбывшемся. Элинор был… Нет, даже дочитав до конца, Мерсов не мог дать правильного определения, потому что ощущения его менялись от страницы к странице и представления об Элиноре менялись тоже по мере того, как приходила к Ноэлю настоящая любовь и уходила опять, и возвращалась через годы, чтобы вновь уйти, как ему каждый раз казалось, – навсегда.

Это был роман о любви, он был написан как роман о любви, но по сюжету «Вторжение в Элинор», как ни удивительно, было типичным триллером – с убийцами, политическими интригами, никак, вроде бы, не связанными с любовными томлениями Ноэля, но определявшими суть происходившего на многих страницах.

Мерсов читал текст, подписанный его именем, и завидовал лютой завистью – он знал собственные литературные возможности, им далеко было до уровня, продемонстрированного автором «Вторжения»… Кем?

Владимир Мерсов – стояло на титуле.

Что это могло означать? Некто, укравший в метро его дипломат, сделал это специально, чтобы подменить диск, – иначе, будучи в здравом уме, невозможно объяснить, каким образом возникло «Вторжение в Элинор», не им написанное, но только ему теперь принадлежавшее.

В конце концов, он заплатил за этот текст – пусть и символическую цену в тысячу рублей, но заплатил из собственного кармана. Купил рукопись – правда, он верил, что возвращает свою собственность, а получил…

Он и получил свою – разве роман подписан чужим, а не его, именем?

Зачем? И кто мог заранее знать, что в тот же день компьютер его окажется поражен вирусом, который уничтожит остальные копии злосчастного романа?

В жизни возможны, конечно, самые удивительные совпадения, но поверить в то, что случившееся было лишь цепью никем не контролируемых случайностей, Мерсов не мог.

Кому-то было очень нужно, чтобы именно он стал автором романа «Вторжение в Элинор». Кто-то тщательно продумал эту акцию и совершил ее с блеском, не оставив ни одной ниточки, за которую можно было бы потянуть.

Зачем?

Мерсов понял, что мысли его начали двигаться по замкнутому кругу, и заставил себя выключить компьютер, пока роман не заставил читать себя еще раз. В который? Третий или четвертый?

Странный роман. Притягательный, как запретный плод. Кислый, как недозрелое яблоко, вяжущий, как неспелая хурма, клейкий, как древесная смола… Оторваться невозможно.

Что скажут коллеги? Мерсов свихнулся, изменил жанру, возомнил себя Сартром, Кафкой или, на худой конец, Коэльо с Пересом-Реверте.

Это будут слова завистников, потому что никто из них не способен написать ничего подобного «Вторжению в Элинор». И Мерсов не способен тоже, но так уж получилось, такое выдалось стечение обстоятельств. Пусть это чья-то дьявольская задумка, но, черт возьми, если литературный скандал сам идет в руки, если все подстроено именно так, а не иначе, почему он должен сопротивляться и мучить себя вопросами, на которые все равно не найдет ответов?

И самое главное – не возвращать же Хрунову аванс, на самом деле! «Процесс пошел», – как говорил по иному, конечно, поводу бывший генеральный секретарь и первый президент бывшего Союза. Пошел издательский процесс, и пусть себе идет, не все в природе можно остановить. И не нужно…

Мерсов едва доплелся до кровати и уснул прежде, чем сумел откинуть покрывало. Ему снилась ночь, какой не могло существовать в природе, ночь придуманного им Эли-нора. Во сне он почему-то не сомневался в собственном авторстве, помнил о нем и с этой мыслью проснулся, когда солнце поливало своим светом стены – один из лучей рикошетом попал ему на лицо, и, открыв глаза, Мерсов подумал, что он не у себя дома, а в Элиноре.

«В моем Элиноре», – подумал он.

Почему он вчера сомневался в том, что способен написать такой роман?

* * *

Третью неделю Мерсов не находил себе места, по утрам занимался никчемной деятельностью – перечитывал написанное прежде, днем бродил по окрестным улицам, не уходя от дома слишком далеко; почему-то ему казалось, что он потеряется в городе, знакомом с молодости; улицы, по которым он тысячи раз ходил, выглядели чужими, он замечал то, что раньше не бросалось в глаза, и удивлялся этим открытиям – на Вавилова, где, по идее, ему был известен каждый камень и каждая выбоина в асфальте, Мерсов обнаружил вдруг небольшой садик во дворе за мрачно-зелеными металлическими воротами. Садик был чахлым, состоял из трех поникших лип и пыльного куста, но между деревьями стояла скамья с наполовину выломанным сиденьем, и здесь можно было приземлиться, смотреть на слепые стены окружавших двор домов и думать о чем-нибудь, может, даже о том, что раньше здесь была настоящая волшебная страна, описанная Уэллсом в рассказе «Дверь в стене», а потом мир изменился, изменились все его волшебные отражения, и маленькая зеленая дверь стала огромными темно-зелеными воротами, прекрасный сад обратился в куцую липовую аллею из трех деревьев, а запах волшебства выветрился вовсе, перебитый запахом гари, уличного смрада и обычного человеческого неверия.