Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Мерсов сидел на раскачивавшейся от малейшего движения скамье и размышлял о том, что станет делать, когда «Вторжение в Элинор» выйдет из печати и придется не только отвечать на недоуменные вопросы знакомых, коллег и поклонников, но еще и писать нечто новое, соответствующее, потому что другими станут не только чужие ожидания, но и его собственные.

Разве он сможет? Нет. Исключено. И не станет ли публикация «Элинора» концом его литературной карьеры?

По вечерам Мерсов приезжал к Маргарите, проводил с ней час-другой будто по обязанности, оба тяготились происходившим, понимали, что не осталось между ними ничего, кроме физического желания, простой природной потребности, да и это желание угасало стремительно, сменялось усталостью, и однажды Маргарита заявила, провожая Мер-сова до двери:

– Володя, может, ты не будешь больше приходить?

Он остановился на пороге, удивленно поднял брови, в груди заныло от ощущения новых перемен. Да, ему постыла Маргарита, себе он в этом признавался охотно и даже представлял, как скажет последнее «прости», но почему-то не мог признать за ней права сказать «прости» первой.

– Я… – Мерсов не нашелся что сказать. «Хорошо»? Обидится, это ясно. А возражать не хотелось.

– Не надо, – Маргарита закрыла ему губы ладонью, развернула вокруг оси и вытолкнула на лестничную площадку…

Три недели Мерсов, садясь за компьютер, не открывал директорию «Романы» – отдых его затянулся, и впервые он не ощущал по этому поводу никаких неудобств.

Варвара не звонила, и он не звонил в издательство, будто производственный процесс его не интересовал совершенно – да так оно и было на самом деле, в отличие от прежних лет, когда он старался «держать руку на пульсе» и о выходе сигнального экземпляра узнавал за сутки до того, как книга попадала на стол редактора.

Сухая пора бабьего лета закончилась в тот день, когда «Вторжение в Элинор» появилось на прилавках книжных магазинов и на лотках у станций метро. С раннего утра зарядил нудный осенний дождь, тучи висели над крышами, будто придавленные собственной тяжестью, выходить из дома в такую погоду Мерсов не собирался, лежал на диване и читал Акунина. Он дошел до момента, когда на преступницу в романе «Левиафан» свалился тяжелый корабельный буфет (Господи, разве может происходить такое в классическом детективе?), и тут звонок телефона оторвал его от размышлений о недопустимости слепой игры случая в раскрытии преступления.

– Послушай, Володька, ты гений, понимаешь, это совсем новое у тебя, ну просто класс, – забубнил в трубку голос Алексея Гнедина, бывшего коллеги по институту, где Мерсов работал до ухода на вольные писательские хлеба. – Я на одном дыхании прочитал. Ты слышишь, до сих пор вздохнуть не могу?

– А что, – спросил Мерсов, – книга уже в продаже?

– В продаже, – сообщил Гнедин. – Но наверняка скоро исчезнет. Раскупят. Послушай, эта Левия… у нее есть какой-то реальный прототип? Очень она похожа на Таньку… ну, ты ее должен помнить… Случайно не с нее списывал?

Мерсов не помнил никакой Таньки и продолжать разговор не хотел. Книга вышла.

И что теперь?

* * *

В магазине «Книжный червь» Мерсов подошел к полкам с детективами и триллерами, «Вторжение в Элинор» он узнал издалека – книга выделялась среди других, вместо грудастых баб с пистолетами или воинственных мужиков с огромными кулаками изображено было на обложке странное лицо, вроде бы даже не человеческое, но точно женское: узкие глаза, пухлые губы, неземной взгляд. Книгу брали – на полке стояло всего два экземпляра, хотя обычно выставляли по десять.

Мерсов подержал книгу в руках, перелистал, женщина с обложки улыбнулась ему с наигранной печалью, губы ее чуть раздвинулись, будто она хотела сказать автору что-то одной ей известное, но стеснялась сделать это при всех; кто-то толкнул Мерсова в плечо, забрал с полки последний экземпляр книги, и тогда Мерсов очнулся, пошел к кассе, кассирша сегодня была новой, молоденькая девушка, чем-то (челкой, наверное) похожая на Варвару, она отбила Мерсову чек, даже не подняв на него взгляда, а ведь обычно кассирши в «Черве» его узнавали, приветливо улыбались, поздравляли с новой книгой, а Нина Анатольевна, работавшая в книготорговле лет уже тридцать с хвостиком, непременно сообщала, сколько экземпляров было привезено со склада, сколько выставлено на продажу и сколько осталось – оставалось обычно не много, книги Мерсова шли хорошо.

Он вышел на улицу и остановился в задумчивости. Все еще хотелось к Маргарите – вот уже и книга в дипломате, остается только написать что-нибудь на память, и отношения вернутся на круги своя, она ведь наверняка сейчас дома, мается от одиночества и ждет, когда Мерсов поймет, что прогнала она его, поддавшись минутной хандре, а на самом деле эти дни и для нее растянулись на год жизни, который она сама у себя отняла.

Думая о Маргарите, Мерсов шел домой, аккуратно обходя лужицы, которых не было полчаса назад; неужели, пока он был в магазине, успел пройти еще один короткий осенний ливень?

Телефонный звонок он услышал еще на лестничной площадке. Пока он отпирал дверь, звонок прекратился, но секунд через десять аппарат опять подал голос, и Мерсов, не представляя, что будет проклинать эту минуту, поднял трубку.

– Слушаю, – сказал он.

В трубке дышали громко, напряженно и – почему-то Мерсов сразу ощутил это – враждебно.

– Я слушаю, – повторил он. – Говорите.

– Ты… – выдохнул тяжелый голос, лишенный всех интонаций, кроме единственной, которую Мерсов не сразу даже и определил, потому что не ожидал, не думал, не хотел. – Ты! Ты взял у меня жизнь!

– Что? Не понимаю… – пролепетал Мерсов. Сердце бешено заколотилось между ребрами.

– Не понимаешь? – Голос в трубке не имел материальной составляющей, это была направленная мысль, а не сотрясение воздуха или движение электронов по телефонному проводу. – Я писал эту книгу двадцать три года. Элинор. Левия – женщина, которую…

– Но послушайте, – попытался Мерсов вклиниться в поток слов, ни одно из которых не имело смысла, – послушайте же…

– И жить ты будешь, потому что умру я. А потом мы встретимся, – жестко сказал голос, и трубку, должно быть, бросили на стол, судя по сухому стуку, но отбойных гудков, которых ожидал Мерсов, не было, он слышал, как кто-то обо что-то споткнулся, где-то что-то упало, он хотел сказать этому человеку, что ему самому ужасно неприятно, и с самого начала это все было странно и…

Громкий щелчок ударил Мерсова по барабанной перепонке, он инстинктивно отодвинул трубку подальше от уха, и потому гудки отбоя показались ему далекими, как пунктир инверсионного следа пролетевшего на большой высоте самолета.

Что это было? Похоже на выстрел. Чепуха. Если даже кто-то стрелял, то наверняка не в себя – иначе кто положил трубку на рычаг?

Почему-то эта мысль – простенькая с точки зрения дедуктивного анализа – полностью овладела сознанием Мерсова. Если тот положил трубку, значит, не стрелял, а просто громко хлопнул чем-то обо что-то. Напугать хотел. Значит, все несерьезно. Дурацкий, идиотский розыгрыш. Чей-то, кто знал о случившемся с рукописью.

Кто знал-то? Варвара? Хрунов? Сергей? Варвара хоть и не очень умная девушка, но ведь и глупа не настолько, чтобы в день выхода книги устраивать такое с автором, с которым ей еще работать и работать. А Хрунов вовсе на розыгрыш не способен.

Конечно, розыгрыш, думал Мерсов, отмеряя себе на кухне десять капель корвалола: сердце колотилось, будто ему дали пинка, и еще боль возникла, правда не под лопаткой, а почему-то справа, между ребрами.

Розыгрыш, дурацкий розыгрыш, думал Мерсов, лежа на диване и глядя в потолок. Боль прошла, и сердце больше не колотилось, но все равно он чувствовал себя отвратительно. Телефон зазвонил, но Мерсов точно знал, что сегодня – а может, вообще никогда больше! – не прикоснется к трубке.

Телефон умолк, но начал наигрывать марш тореадора мобильник, лежавший в кармане куртки. Кто-то упорно добивался разговора. На дисплее мобильника можно увидеть номер, откуда сделан звонок…

Звонила Маргарита, и Мерсов с облегчением, давно им не испытанным, вернулся к жизни.

– Рита! – закричал он. – Риточка, я как раз к тебе собирался! Я так по тебе соскучился!

– Да? – голос показался Мерсову незнакомым. – А мне нормально. Я, собственно, почему звоню… Да, а чего ты на телефон не отвечаешь? Ты не дома?

– Дома я, – пробормотал Мерсов, поняв вдруг, что с Маргаритой все действительно кончено.

– Неважно, – продолжала она. – Я тебе как-то плеер одалживала, ты мне его можешь вернуть, если он тебе не нужен?

–  Конечно, – сказал Мерсов, – прямо сейчас занесу.

– Нет, – прервала Маргарита. – Заверни в пакет и по почте, хорошо? Спасибо. Пока.

Все.

Теперь действительно все. Мерсов швырнул мобильник через всю комнату, но инстинктивно метил правильно, аппарат попал в подушку дивана, подпрыгнул и упал на пол рядом с книгой «Вторжение в Элинор».

Мерсов подошел и ногой отшвырнул книгу к двери в спальню. Поднял мобильник и набрал номер Андрея Глухова.

– Как-то ты предлагал напиться…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наутро он ничего не помнил. Такое с ним случилось впервые в жизни. Было противно. Противно в желудке, где булькало и переливалось что-то тяжелое и совершенно не нужное организму, если судить по тому, с каким упорством жидкость, названия которой Мерсов определенно не знал, стремилась наружу, причем все равно в каком направлении. Противно было в голове, где мысли перемешались настолько, что невозможно было обнаружить название книги, из-за которой он пустился в нелепый загул. «Эльсинор»? Почему-то упорно вспоминался замок в Дании, где жил известный принц, которому тоже было определенно плохо, если он в конце концов убил собственную мать.

Противно было на улице – когда, с трудом поднявшись, Мерсов подошел к окну, дождь лил как из ведра, нормальный осенний ливень, которому можно было бы и порадоваться, как он радовался, будучи лет на десять моложе, и даже выскакивал, бывало, во двор, подставлял струям лицо и пил дождевую воду, содержавшую, как говорили, немало полезных для здоровья элементов, но и всякую гадость, в том числе радиоактивную, содержавшую то же, но на вкус это была чистейшая жидкость, не то что та бормотуха, которую они с Андрюшей Глуховым потребляли вчера, начиная с восьми вечера.

Мерсов пытался вспомнить, что они вчера делали и где были, но в памяти сохранилась только перебранка с водителем частной машины, который то ли слишком много требовал за ночной извоз, то ли вообще не хотел везти приятелей туда, куда они собирались ехать, а куда они все-таки ехать собирались, Мерсов вспомнить не мог и в конце концов оставил это занятие. Он сварил себе воистину черный кофе, чернее, чем абиссинский, он же нубийский, он же эфиопский, негр – такой же черный, как его мысли, которые потому и были неотличимы одна от другой, что чернота скрывала их особенности и кажущуюся индивидуальность.

Кофе взбодрил, вторая чашка заставила Мерсова отправиться в гостиную и отыскать лежавшую почему-то на полу у дивана книгу со злобной женщиной на обложке. Взглянув ей в глаза, Мерсов содрогнулся и вспомнил наконец телефонный звонок – странные слова неизвестного, ставшие причиной и поводом вчерашнего безумного загула.

После кофе стало легче, Мерсов доплелся до компьютера и заставил себя приступить к обычной утренней работе: проверка почты, рассылки, новости. В почте не оказалось ни одного личного письма, рассылки содержали информацию, которая была ему сейчас безразлична настолько, что он даже названия не прочитывал до конца – сразу отправлял файл в корзину.

А новости…

Обычно Мерсова интересовали две вещи: криминальная хроника и терроризм. С терроризмом сегодня все было в порядке – в том смысле, что даже в Израиле не произошло никаких инцидентов, – а в криминальном разделе Мерсов почти сразу наткнулся на заметку, которая еще вчера вряд ли привлекла бы его внимание.

«В квартире на Шаболовке покончил с собой Эдуард Ресовцев (43). О происшествии в милицию сообщила соседка, обнаружившая дверь в квартиру Ресовцева открытой, а хозяина – повесившимся в кухне на крюке от лампы. Причина самоубийства неизвестна».

И что?

Ничего, подумал Мерсов. Это тот, кто звонил вчера. Тот, кто шептал в трубку: «Ты взял у меня жизнь!.. Я писал эту книгу двадцать три года… Жить ты будешь, потому что умру я… А потом мы с тобой встретимся…»

Не может быть. Это другой человек. Почему я решил, что тот самый?

Но ведь ни о ком больше не сообщают – ни о ком, кто покончил с собой вчера…

А почему я думаю, что тип, звонивший и шептавший в трубку всякие глупости, действительно был…

Потому что это он написал «Вторжение в Элинор». Он писал роман двадцать три года (значит, ему было двадцать, когда возник замысел?), больше половины его жизни…

«Почему я уверен, что это он? Потому что, – сказал себе Мерсов. – Господи, как я себя теперь поверять должен? – с ужасом подумал он. – Кто я есть теперь и как мне жить дальше?»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В три часа, плотно пообедав в кафе «курицей жареной с картофельным гарниром», Мерсов медленно шел по правой стороне Шаболовки от станции метро в направлении возвышавшейся за домами Шуховской телебашни. Желудок у него был полон, а голова пуста. Для чего он сюда приехал, Мерсов не мог объяснить и самому себе, а кому-нибудь постороннему – подавно. Просто тянуло. Бывают в жизни состояния, когда невозможно объяснить тот или иной поступок логическими причинами. Пришло в голову – и сделал. Почудилось что-то – и полез на рожон. Или того хуже: не понравилось что-нибудь в повороте головы или во взгляде случайного прохожего – подошел и убил.

Нужно было раз и навсегда избавиться от наваждения. Почему он решил, что звонивший псих не только был истинным автором «Элинора», но еще и носил фамилию Ресовцев?

Мерсов вошел в сквер, где на трех недавно покрашенных (слишком яркий цвет – сразу видно, что краска еще не успела высохнуть) скамейках нагло сидели и прохаживались голуби. Несколько пенсионеров стояли поодаль, рядом с газетным киоском – то ли боялись потревожить птиц, то ли сидеть им было холодно, день действительно выдался прохладный, хорошо хоть дождь лить перестал.

Медленно проходя мимо, Мерсов прислушался к обрывкам разговора, но говорили не о самоубившемся, а о проблемах государственных – о внешнем долге Соединенных Штатов и о том, что американский сенат выделил сто миллиардов на будущий год с целью подрывать в России устои нормальной человеческой жизни.

– Извините, – сказал Мерсов, и взгляды обратились в его сторону. – Вы не могли бы подсказать… Тут неподалеку человек покончил с собой. Ресовцев его фамилия…

Старички переглянулись, но ответа Мерсов не услышал. Показалось ему или они действительно знали об этом человеке что-то такое, чем не собирались делиться со случайным прохожим?

– Я почему спрашиваю, – продолжал он, – у меня школьный товарищ был – Ресовцев Эдик, мы в сто тридцать шестой учились. Потом потеряли друг друга, и вот читаю…

Мерсов замолчал, чувствуя, что объяснения излишни, его не слушали, но рассматривали его эти люди откровенно, как в зоопарке разглядывают экзотическое животное марабу. Мерсов смешался, даже отступил на шаг и оглянулся – ему показалось, что старички смотрят не на него, а на что-то позади, но аллея была пуста, только женщина в темно-коричневой кожаной куртке до колен медленно удалялась по аллее.

– Так я спрашиваю… – начал он опять, больше всего желая повернуться и бежать отсюда подальше, взгляды выдавливали, толкали, а старичок, рассуждавший о вредоносной сущности американской внешней политики, вдруг сказал:

– Вы лучше у нее спросите, она должна знать, а мы что…

– У кого спросить? – растерялся Мерсов, и старичок взглядом показал на удалявшуюся женскую фигурку. Женщина шла медленно, будто ждала, что ее кто-то догонит, пойдет рядом, задаст вопрос… – Кто это? – вырвалось у Мерсова, но старички больше не обращали на него внимания, повернулись к давешнему оратору, и тот продолжил разглагольствования с того места, на котором они были прерваны появлением постороннего. Ясное дело, все беды российские – из-за гнусных американцев. Сначала они Советский Союз развалили, а теперь на российскую независимость покушаются. В иное время Мерсов непременно остался бы и поспорил, он не любил недоказанных предположений и старался разбивать их ясными и точными аргументами, но сейчас его не волновали глупости, он смотрел вслед женщине, уже дошедшей до конца аллеи и остановившейся на бровке тротуара, видимо, в раздумьи – переходить улицу здесь, рискуя попасть под колеса, или идти до светофора, а это довольно далеко, метров двести.

Должно быть почувствовав на себе чужой взгляд, женщина обернулась на мгновение, но лица ее Мерсов разглядеть не успел – она ступила на мостовую и пересекла ее, лавируя в потоке машин.

Мерсов пошел вдоль аллеи в сторону шумной улицы. Напрасно он сюда ехал, только зря время потратил. Нет, подумал он, не напрасно. Вообще-то он не собирался искать дом Ресовцева, разве что обнаружил бы его по чистой случайности. Ему хотелось увидеть район, где тот жил. Проникнуться аурой, почувствовать что-то, что помогло бы понять, на самом ли деле Ресовцев был автором «Элинора». Нет, даже не это главное. Мерсов хотел разобраться в себе, в изменениях, произошедших с ним за эти дни.

Он дошел до конца аллеи и стоял теперь на том месте, где несколько минут назад видел женщину в коричневой куртке. Нужно было обладать изрядным безрассудством, чтобы перейти улицу именно здесь – машины мчались сплошным потоком, будто камни в быстрой горной реке.

На противоположной стороне незнакомка прислонилась к тыльной стороне киоска и смотрела в сторону Мерсова, сложив на груди руки.

Взгляд притягивал, и Мерсов бросился вперед, как пловец в бурный океанский прилив. Что-то стало со слухом – он не слышал, как сигналили водители, а ведь они наверняка нажимали на клаксоны и громко выражались в адрес обезумевшего пешехода. Мерсов шарахнулся в сторону от внезапно возникшего «КамАЗа», ринулся вперед и успел выскочить на тротуар за секунду до того, как позади него на большой скорости промчалась легковушка. Почему-то мелькнула мысль: «Как я машину в милиции опишу, если я ее даже не видел?»

Слух вернулся, шум улицы, визг тормозов, но что-то приключилось теперь со зрением: женщины не было не только у киоска, но и вообще в ближайшей окрестности, будто она Мерсову всего лишь привиделась, но он точно знал, что это не так – здесь она стояла три секунды назад, именно столько времени понадобилось ему, чтобы пересечь улицу.

Он обошел киоск, оказавшийся сувенирной лавкой, на прилавке выстроились матрешки с лицами Путина, Ельцина, Горбачева, Ленина и почему-то Чайковского, который в этой политической компании выглядел так же нелепо, как сам Мерсов, стоявший посреди тротуара и не понимавший, куда исчезла коричневая куртка.

Из темноты киоска, будто из недр просыпавшегося вулкана, появился продавец, патлатый парень в джинсовом костюме, и сказал, обращаясь не лично к Мерсову, а к воображаемому покупателю, среднестатистической личности, не знающей российской истории:

– Самые лучшие матрешки в Москве – Борис Николаевич, между прочим, совсем как живой, вот даже царапина на носу, это не заводской брак, он действительно поцарапался, когда в девяносто первом на танк влезал…

– Здесь женщина проходила, – выдавил из себя Мерсов. – В коричневой куртке до колен…

Он не надеялся на ответ, но получил его сразу, парень даже на секунду не задумался:

– Женщина в коричневой куртке, чтоб вы знали, это Жанна Романовна Медовая, менеджер в фирме, занимающейся распространением представленной на прилавке продукции.

– Ага, – сказал Мерсов, не очень понимая, какое отношение может иметь стильная и удивительная женщина к этой разноцветной нелепой вампуке. – И она…

Теперь он уже точно ждал продолжения, но именно на этот раз его не последовало, продавец переставлял с места на место матрешки – Ельцина в затылок Ленину, а Путина – лицом к лицу с Чайковским, на Мерсова не обращал ни малейшего внимания, будто потерял к нему всякий интерес, поняв, что покупать тот ничего не будет, а за информацией ему следовало бы обратиться в другое место.

Удивленный внезапной немотой продавца, Мерсов собрался было задать еще один наводящий вопрос, но слова не пожелали говориться, потому что затылок неожиданно занемел, как немеет нога от долгой и неудобной неподвижности. Кто-то смотрел, и это ощущение оказалось настолько явственным, что Мерсов обернулся не сразу – поднес ладонь к макушке, пощупал, будто место, куда упирался взгляд, могло нагреться от переданной психической энергии.

Женщина в коричневой куртке, Жанна Романовна Медовая, стояла в шаге от него, засунув руки в глубокие карманы куртки, и изучала Мерсова, как энтомологи изучают насаженную на иглу и уже усыпленную эфиром бабочку, – внимательно, с любопытством, но и достаточно равнодушно, будто не ожидая ни увидеть, ни узнать, ни понять ничего нового, что не было бы этой женщине известно прежде.

– Здравствуйте, – сказал Мерсов, – я ищу одного человека, он покончил с собой пару дней назад…

Почему он это сказал? Мерсов не знал. Произнеслось то, что произнеслось, вне его осознанного желания, будто не он участвовал в начавшемся разговоре, а Жанна Романовна Медовая взглядом вытаскивала из него фразы, которые он не собирался произносить, а она хотела услышать.

– Идемте, – сказала женщина и медленно пошла в сторону пешеходного перехода, а Мерсов поплелся следом, ничего не понимая, подобно роботу, повинующемуся вербальным командам.

На другую сторону – в сквер, к пенсионерам – Жанна Романовна переходить не стала, метрах в десяти от угла в двухэтажном доме, в створе между двумя магазинами одежды, оказалась дубовая парадная дверь со звонком и табличкой с фамилиями жильцов, которую Мерсов не успел прочитать, потому что женщина открыла дверь своим ключом и кивком пригласила войти. Сделав шаг, Мерсов оказался в полной темноте, дверь на улицу захлопнулась позади него с громким щелчком, и он почему-то подумал, что попал в ловушку: Жанна Романовна впустила его, а сама осталась снаружи, и теперь он будет тут тихо умирать и даже кричать не сможет, потому что здесь нет воздуха – космическая пустота, в которой не распространяются звуки, и где, конечно, невозможно дышать.

Мерсов судорожно вздохнул, к ужасу своему действительно убедившись, что дышать нечем, он закашлялся, но в это мгновение под потолком вспыхнула тусклая лампочка, и все изменилось – и воздух появился, правда, довольно влажный и затхлый, как в погребе, и лестница, ведущая на второй этаж, и беленые стены, где на высоте чуть выше человеческого роста кто-то нацарапал гвоздем: «Маша иди ты в». Слово, указывающее направление, куда должна была идти неизвестная Маша, было старательно замазано белой масляной краской.

Медовая не осталась на улице, она возилась с замком, пока Мерсов рассматривал стены, а потом направилась к лестнице, еще одним кивком пригласив Мерсова следовать за ней.

И он пошел, хотя больше всего ему сейчас хотелось оказаться в своей квартире, перед компьютером, и не думать не только о предстоявшем разговоре, но и о том, что привело его на Шаболовку.

На втором этаже был короткий коридорчик с тремя в ряд дверями. Медовая открыла среднюю, Мерсов вошел следом за ней в комнату с двумя окнами на улицу и увидел сквер и аллею, по которой шел минуту назад, и старичков, толпившихся у газетного киоска.

Жанна Романовна задернула длинные темные занавески сначала на одном окне, потом на другом, включила пятирожковую люстру, внешний мир отрезало, они остались вдвоем, и Мерсов был почему-то совершенно уверен, что женщина эта живет вовсе не здесь, не могла она здесь жить, не женское это было жилье и даже, возможно, не мужское, а место какое-то присутственное, канцелярское, Мерсов не сразу понял, почему такая странная мысль пришла ему в голову. Усевшись – Жанна Романовна кивком показала ему на стул, – Мерсов огляделся и увидел большой, черного дерева, старый письменный стол с двумя огромными тумбами и ящиками, наверняка заполненными никому не нужными бумагами, перед столом стояло кожаное кресло точно такого же цвета, что и куртка на Жанне Романовне – неизвестно, как подбирали цвета, если вообще это не было делом случая: то ли Медовая покупала куртку, помня о кресле, то ли кресло сюда приволокли, когда Жанна Романовна купила себе новую куртку…

Вдоль всех стен стояли книжные стеллажи – даже вдоль стены, выходившей на улицу, в простенке между окнами тоже стояли книги, много книг, новые и старые, на русском и на разных других языках. Можно было бы сказать, что это жилище московского интеллектуала начала прошлого века, но жилищем эта комната быть все-таки не могла, потому что, кроме стола, кресла и двух стульев с высокими спинками, никакой мебели здесь не было, как не было и двери в соседнее помещение, которое могло бы оказаться спальней. Это был кабинет, причем заброшенный хозяином, редко посещаемый, судя по слою пыли на поверхности письменного стола.

Жанна Романовна стянула с себя кожанку и осталась в темном закрытом платье, цвет которого (черный? темно-синий? серый?) определить было невозможно в свете всего лишь одной лампы, остальные четыре хотя и присутствовали, но были или вывинчены или просто перегорели, а заменить их никто не удосужился.

Женщина опустилась в кресло, и в двух шагах от себя Мерсов увидел ее ноги в темных туфлях на низком каблуке. Надо было, наверно, что-то сказать, и лучше бы, конечно, начать разговор первым, чтобы перехватить инициативу, но слова рождались трудно, Мерсов не мог сформулировать мысль, чтобы одной фразой и объяснить свое здесь появление, и выразить по этому поводу недоумение, и потребовать объяснений самому.

Жанна Романовна провела ладонями по волосам и сказала низким голосом:

– Вы убийца. Вы убили невинного человека.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Он оправдывался. Он оправдывался, как мальчишка, случайно запустивший мячом и разбивший оконное стекло. Мерсов говорил быстро, глотал слова, на вкус горькие, как недозрелый лимон, а рожденные им фразы получались пресными, как вата, он хотел сказать этой женщине, которая неизвестно кем приходилась погибшему Ресовцеву, что выбора не было, каждый автор, оказавшись в подобном положении, поступил бы так же.

– Но откуда, – воскликнул Мерсов, – у грабителя оказался роман вашего… э-э… Ресовцева? И почему там была моя фамилия? Это вы можете объяснить? Значит, они заранее подготовились! Кто-то украл текст у вашего… э-э…

– Эдуард Викторович был моим мужем, – сказала женщина. Она слушала сбивчивую речь Мерсова внимательно, полузакрыв глаза, и Мерсов не понимал, чего она от него хочет – признания в непреднамеренном убийстве? Или – что он сейчас на ее глазах тоже покончит с собой?

– Мужем, – повторил Мерсов. Ему почему-то казалось, что жил Ресовцев бобылем, иначе почему тело обнаружила соседка, а не сын или вернувшаяся с работы супруга? И фамилия у этой женщины другая – Медовая, а не Ресовцева. – Я вашему мужу ничего не сделал… Тут какое-то…

– Недоразумение, да, понимаю, – Медовая сцепила пальцы рук, послышался хруст, будто ломались кости, Мерсов испугался, что именно так и произошло, но Жанна Романовна положила руки на колени, пальцы едва заметно дрожали, выдавая ее волнение. – Что вы называете недоразумением? Эдик писал свой единственный роман всю жизнь. Никому не показывал, кроме меня, и потому только я могу сейчас сказать точно: «Вторжение в Элинор» опубликовано под вашим именем. Я увидела знакомое название и купила… А Эдик… Кто-то выкрал у мужа дискеты с текстом. Кто-то стер с жесткого диска директорию, в которой находился роман. Кто-то заменил фамилию мужа на вашу. Кто-то напал на вас в метро, зная, что в вашем портфеле лежит диск с текстом романа. Кто-то подменил диски. Кто-то потребовал с вас выкуп за вашу интеллектуальную собственность. Кто-то произвел хакерскую атаку на ваш компьютер, в результате чего текст вашего романа оказался уничтожен. Вся эта цепь событий могла произойти случайно?

– Нет, конечно! – воскликнул Мерсов. – Значит, вы понимаете, что я здесь ни при чем! Я только не понимаю, зачем кому-то понадобилось…

– Ни при чем? – перебила Медовая. – Кто может подтвердить, что происшествие в метро вы не придумали? Кто докажет, что не вы сами заразили вирусом свой компьютер?

– Но я не мог попасть в квартиру Ресовцева, взять диск и стереть файлы с его компьютера! Я даже не знал, где он живет – и сейчас не знаю тоже. Это ведь не его квартира, верно?

Жанна Романовна пропустила вопрос мимо ушей.

– И мотив у вас был, – заключила она свое обвинение.

– Мотив? – растерялся Мерсов. Вот уж в чем он был уверен, так это в том, что не было у него причины вмешиваться в жизнь не известного ему Ресовцева.

– Вы исписались, – убежденно сказала Жанна Романовна. – Каждый ваш следующий роман раз в десять хуже предыдущего. Я прочитала их все за эти два дня. Мне важно было понять – почему вы так возненавидели Эдика, что захотели… Я поняла: это ненависть бездарности к таланту. Вы сумели прочитать «Элинор»…

Она сумасшедшая, подумал Мерсов. Конечно, сумасшедшая, как он этого раньше не понял? Странные жесты. Взгляд, то острый, как лезвие, то отсутствующий, будто женщина погружалась в собственное подсознание, а потом на мгновение всплывала – для того только, чтобы озвучить порцию обвинений. Конечно, она сошла с ума, когда муж… может, даже на ее глазах… Нужно быть с ней осторожным и главное – не спорить. Нельзя спорить с психически больным человеком.

– Вы противоречите сами себе, – сказал Мерсов, высматривая путь к отступлению – до двери шагов пять, а женщина сидит в глубоком кресле, подняться не успеет, в любом случае у него будет фора… если, конечно, она не заперла дверь на ключ. Он не мог вспомнить… – Зачем мне было красть «Элинор»? Вы считаете, что это гениальный роман? Допустим. Но ведь мне потом пришлось бы писать следующий. Я уже три недели мучаюсь, потому что не знаю, как поступить дальше. «Элинор» – это не мое. Это чужое. Я не могу писать так – не потому, что роман гениален, а потому, что он написан в другом стиле, мне совершенно чуждом. Ну, опубликовал я его, потешил публику. А потом? Ведь второго «Элинора» у вашего мужа нет?

– У меня уже нет и мужа, – сказала Медовая.

Она опять хрустнула пальцами (на этот раз звук получился значительно более тихим), протянула ладони к Мерсо-ву, коснулась его колен и сказала неожиданно спокойным и даже дружелюбным голосом:

– Вы решили, что я сумасшедшая? Я действительно произвожу такое впечатление?