Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Мерсов сидел, ощущая себя будто рыба в аквариуме, хотелось снять туфли, ноги у него были мокрые, и, конечно, простуды не избежать, и надо бы поскорее оказаться дома, залезть под горячий душ, и чтобы рюмка коньяка, и кофе…

И эта женщина рядом.

Запах – смесь бензинового перегара с духами фирмы «Шанель» – становился терпким до одури, Мерров вдохнул и не смог выдохнуть, дыхание прервалось, а потом на него почему-то обрушился потолок машины, пришлось закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, и обрубить себе руки, чтобы ничего не ощущать, и от слуха тоже отказаться, чтобы ужасные звуки заколачивания гвоздей в крышку гроба не пожирали сознание.

Стало темно, тихо и хорошо.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мерсов просыпался медленно, будто поднимался на поверхность со дна спокойного темного водоема. Внизу было темно, но все равно ощущалось шевеление бесформенных теней, наверху оказалось светлее, откуда-то проникали длинные и тонкие, как соломинки, солнечные лучи, но все равно ничего не было видно. Он всплыл наконец на поверхность и оказался посреди правильного оранжевого круга, а сверху плыл в небе и расплывался еще один круг – желтый, Мерсов подумал, что это очень похоже на круги перед закрытыми глазами. Мгновение спустя он понял, что так и есть на самом деле.

Тогда он открыл глаза и увидел потолок со знакомой люстрой, лампы в которой горели вполнакала.

Он повернул голову и увидел эту женщину – она сидела в кресле за его журнальным столиком и перелистывала какой-то журнал.

Не отрывая взгляда от картинок, она спросила:

– Вы как? Нормально? Вообще-то странно, здоровый вроде мужчина… Раньше с вами такое случалось?

Мерсов приподнялся на локте, ожидая, что тело отзовется болью, но не боль даже, а тяжелая стылая темная жидкость сохранилась только в голове, скопилась ниже затылка, перелилась в позвоночник, будто в водосточную трубу, и начала медленно стекать вниз, к бедрам.

Мерсов сел, обнаружив, что остался без туфель, а в носках было холодно, не догадалась эта женщина нацепить ему на ноги тапочки, когда… Когда что?

Она его домой на себе тащила? И как вошла?

«С логикой у меня сейчас нелады, – подумал Мерсов. – Ключ был в кармане куртки, не трудно найти».

– Извините, – пробормотал Мерсов. – Раньше со мной ничего подобного…

– Я так и думала, – равнодушно отозвалась эта женщина, перевернув страницу. – Мы вроде бы не закончили наши дела. И если вы в состоянии рассуждать, давайте продолжим.

Мерсов прошел мимо этой женщины в прихожую, влез в тапочки и через другую дверь направился в кухню, включил чайник, достал из шкафчика две сервизные чашки, он делал все медленно, торопиться ему было некуда, разве что на тот свет, но оттуда он, как ему казалось, лишь недавно вернулся и повторять опыт не собирался ни под каким видом.

Пока закипала вода, и пока Мерсов разливал кофе по чашкам, и пока насыпал в сахарницу сахар, и пока раскладывал – ровными рядами, чтобы было красиво, – печенье в фигурной хрустальной посудине, которую он достал из самого нижнего, редко открываемого ящика кухонного стола, он думал о том, какую фразу произнесет, вернувшись в гостиную. Фраза должна быть хлесткой, повелительной, должна показать этой женщине, кто здесь хозяин и чьи желания должны выполняться в первую очередь.

Он взял поднос и направился к двери, решив, что скажет так: «Говорить нам не о чем. Будем пить кофе и молчать. А потом вы уйдете».

Войдя в гостиную, он обнаружил кресло у журнального столика пустым, журнал валялся на полу, раскрытый на странице с большой фотографией президента, который смотрел в сторону кабинета; Мерсов проследил за взглядом и понял, что Путин смотрит на эту женщину: она удобно устроилась у компьютера и щелкала мышкой, Мерсов не видел экрана из гостиной, но почему-то проникся уверенностью, что эта женщина влезла в его почту и прошелкивает письмо за письмом в поисках послания от собственного мужа. Собственного покойного мужа.

Поставив поднос на столик, Мерсов, громко шлепая тапочками, направился в кабинет. Эта женщина читала письмо от какого-то любителя, благодарившего дорогого автора за удовольствие, доставленное романом «Смерть как избавление».

– Что вы де… – начал было Мерсов решительным голосом, но она прервала его словами:

– Не понимаю, почему вы не стираете эту дрянь сразу? Или вам нравится читательское панибратство?

– Нет, – буркнул Мерсов, придвинул к компьютеру стул и опустился на него, оказавшись в полуметре от этой женщины; он ощутил ее запах, ее привлекательность, ее тепло, ее нетерпение он ощутил тоже, но не смог понять, к чему оно относилось.

– Вообще-то, – сказал он, – неприлично читать чужие письма.

– Совершенно верно, – согласилась эта женщина. – Как и присваивать чужие романы.

Она закрыла почтовую программу и повернулась к Мерсову. Ее лицо было совсем рядом, глаза в глаза, он видел, как на ее переносице пульсирует тоненькая голубая жилка, а взгляд был не суровым и не нейтральным даже, взгляд был участливым и осуждающим одновременно.

– Почта у вас только за последние два месяца, – сказала она. – Вы действительно меняли программы.

– Вы думали, я лгу? – попытался возмутиться Мерсов, но слова получились не те, он совсем другое хотел сказать, более решительное и непримиримое.

– Нет, я и раньше знала, что вы говорите правду.

– Тогда что же…

– Хотела понять.

– Поняли?

– Похоже, что… Да.

– Тогда скажите мне все, – попросил Мерсов, погружаясь еще глубже в черный завлекающий взгляд.

– Все, что мне точно известно, или все, каким я его себе представляю, или все, каким оно может быть на самом деле?

Это сейчас было слишком сложно для Мерсова, и он лишь покачал головой.

– Все, – повторил он.

Она кивнула, взгляд ее уплыл в сторону, лицо отодвинулось, волшебство рассеялось, эта женщина поднялась и пересела к письменному столу, но что-то между ними все равно сохранилось, нить какая-то, протянувшаяся от одного подсознания к другому, и Мерсов не стал пересаживаться ближе, боялся, что от малейшего движения нить разорвется, и нужно будет начинать с начала.

– Вы вроде бы приготовили кофе, – улыбнулась эта женщина и, сдвинув в сторону лежавшие на столе бумаги, освободила место. Но Мерсов был не в состоянии двигаться, и она сама принесла из гостиной поднос, поставила чашку на письменный стол, а вторую перед Мерсовым на компьютерный столик.

Он отпил глоток и не узнал давно знакомого вкуса. Таким замечательным кофе не был никогда. Что она добавила в чашку по пути из гостиной? Не яд, конечно. Наоборот – что-то целительное, придавшее простому кофе аромат… Аромат Элинора, подумал Мерсов, и мысль не показалась ему бредовой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Как и вы, Владимир Эрнстович, я тоже не понимаю, какая роль отведена мне, но играю эту роль и буду играть, пока жива. Может быть, со временем мне даже удастся понять, какие силы и по какой причине мне эту роль определили. А может, не удастся…

Так я живу много лет, и, как видите, еще не сошла с ума. Теперь и вам придется жить так же, но о своем душевном здоровье позаботьтесь, пожалуйста, сами.

С чего же начать…

Я познакомилась с Эдиком, когда он работал в институте теоретических проблем. Молодой специалист. Я влюбилась сразу. Он тоже, хотя, чтобы понять это, Эдику понадобилось несколько дней. Понимание всегда запаздывает за чувством. Бывает так, что чувство уже исчезло, исчерпало себя, а понимание того, что оно было необходимо, только возникает, и это самое горькое, что может быть в отношениях между людьми. Впрочем, ко мне с Эдиком это не относится…

Я всего на свете боялась – мужчин, преподавателей, незнакомых людей обоего пола, боялась ночи, потому что ночью темно, и яркого света, потому что он слепил глаза, я боялась полюбить, потому что боялась, что не полюбят меня, и боялась не полюбить, потому что боялась остаться старой девой… В общем, комок комплексов – наверное, я не одна такая, но других я не замечала, а в Эдике сразу признала родственную душу. Наши страхи оказались как мелодии, сыгранные в унисон. Я услышала эту мелодию сразу, как только увидела Эдика в студенческой компании, и он тоже услышал, иначе вообще не обратил бы на меня внимания. Услышал, но не понял, с музыкальным слухом у него всегда были сложности, а слух душевный проистекает из музыкального – вы не обращали на это внимания? Человек, которому медведь наступил на ухо, в обыденной жизни бывает не очень чуток к другим, он может оказаться добрейшей душой, замечательным мужем, но ему всегда нужно объяснять, что именно происходит, иначе он поймет или слишком поздно, или неправильно, или не поймет вовсе…

Несколько месяцев мы с Эдиком ходили друг около друга кругами, я понимала, что эта сила притяжения никуда уже не денется и нельзя торопить события, а он еще не знал, что ему без меня не жить.

И еще я поняла тогда, что один из нас должен измениться, иначе сила притяжения сменится силой отталкивания – так всегда бывает: два одноименных заряда могут некоторое время приближаться друг к другу, но, сблизившись на предельное расстояние, неизбежно разлетаются, это закон природы.

Эдик измениться не мог – я и не хотела, чтобы он менялся. Я любила его таким, каким он был. А он должен был полюбить меня такой, какой мне еще предстояло стать.

Несколько месяцев, что мы ходили друг вокруг друга по отдаленной орбите, стали для меня… Кошмаром? Нет, не то слово. Я каждый день отщипывала от себя кусочки собственной сути – если вы понимаете, что я хочу сказать. Выдавливала из себя если не раба – рабского во мне отродясь не было, – то те качества, которые я определила, как мешавшие нашему с Эдиком счастью.

Когда он созрел, чтобы понять, что с ним происходит, я уже имела над ним власть, которой он не мог сопротивляться. И не стал бы.

Он до последних своих дней был уверен в том, что его жена – самая энергичная, самая раскрепощенная, самая разумная женщина в мире. Он чувствовал, конечно, что когда-то я была иной, но ни разу не дал мне понять, что он это чувствует.

Когда мы поженились… Кстати, это я сделала Эдику предложение, все житейские инициативы в нашей жизни исходили от меня, и это было нормально для нас обоих. «Давай будем считать себя женой и мужем», – сказала я. «Ты хочешь, чтобы мы расписались?» – спросил он. «Нет, – сказала я. – Достаточно того, что мы с тобой запишем это в своей памяти». «Записано», – сказал Эдик, и мы стали женой и мужем. Так вот, когда мы наконец поженились, я сказала: «Жить будем отдельно. Недалеко друг от друга, чтобы за три-четыре минуты можно было пешком дойти от одной до другой квартиры, но все-таки в разных домах». По части понимания внутренней логики фразы Эдику не было равных – разумеется, ему был ясен ход моих мыслей. Он кивнул и коротко ответил: «Да». Он никогда не говорил слов больше, чем это было необходимо.

Эдик был великим ученым. Это истина, и не нужно с ней спорить даже взглядом. Я знаю, что он был великим, так же точно, как физик знает, что все тела притягиваются друг к другу, а сила тока в проводнике зависит от сопротивления. Эдик занимался наукой, в которой я ничего не понимала. Не понимала частностей, но главное знала – Эдик мне рассказывал, а я слушала, как слушает тихое озеро, к которому приходит отшельник, чтобы бросить в темную воду камешки своих мыслей. Я даже могу при случае повторить многое из того, что рассказывал мне Эдик, только не нужно требовать от меня объяснений, если какая-нибудь фраза покажется лишенной смысла.

Эдик занимался природой времени, написал на эту тему десяток научных статей, вы их можете найти, если хотите, – они опубликованы в Трудах института, а одна даже в «Вестнике Академии Наук». То есть это была официальная тема, на самом деле его интересовало не столько время само по себе, сколько иные уровни мироздания, более глубокие, чем наш, более сложно устроенные…

Роман он начал писать, когда ощутил, что способен полюбить. У мальчиков это происходит по-разному и в разном возрасте. В пятнадцать лет Эдик влюбился в девочку из своего класса – это нормально, вы тоже наверняка влюблялись, только вы, скорее всего, дергали свою пассию за косы или приглашали в кино, а Эдик описывал собственные переживания – не дневник писал, а повесть о вымышленной стране Элинор.

Элинор менялся год от года, и люди, населявшие тот мир, менялись тоже, и природа, и даже законы мироздания.

Эдик не читал мне ничего из своего романа, не показывал написанного и не обсуждал. Как одна из комнат в замке Синей Бороды, это была запретная для меня часть его жизни.

Ваш удивленный взгляд хочет спросить: как же я, в таком случае, узнала страну моего мужа в опубликованном вами романе?

Все просто. Вы прекрасно знаете, как отнеслась к приказу мужа одна из жен – последняя – Синей Бороды. Для нее не было притягательнее объекта, чем запертая дверь запретной комнаты. Она открыла ее в конце концов и увидела…

Нет, конечно, мой муж не был Синей Бородой, и, кроме меня, в его жизни не было ни одной женщины – это я знаю точно, несмотря на странные, по мнению разумной части общества, наши супружеские отношения. Я всегда знала, чем он занят в каждый момент времени. А он знал, чем занималась я. Называйте это телепатией, интуицией, сродством характеров – как угодно, но это истинная правда. Мы никогда не обманывали друг друга, и я понимала, что в ту же секунду, когда я открою запретную дверь и войду в потайную комнату, Эдик это узнает, почувствует, поймет.

Я и не пыталась.

Но так получилось однажды само собой. Я пришла домой – мы называли с ним домом обе наши квартиры, мою и его – и увидела рукопись, лежавшую на столе. Это было… сейчас вспомню точно… полтора года назад, весной, двадцатого или двадцать первого марта. Я подумала, что муж специально оставил отпечатанные на принтере листы, чтобы я могла прочитать, не отягощая себя мыслями о том, что вторгаюсь в запретную зону. Потом оказалось, что он просто забыл спрятать рукопись, когда, взглянув на часы, понял, что опаздывает на работу, и заторопился… Обычно с Эдиком такого не случалось, и потому, вместо того, чтобы пройти мимо и заняться обычными делами, я вошла в оставленную открытой дверь запрещенной комнаты… склонилась над текстом, прочитала одно предложение, другое, пальцы сами начали перелистывать страницы, а взгляд перебегал от строчки к строчке.

Я знала, что у мужа есть литературный талант, но не представляла, что Эдик способен с такой точностью и вниманием к деталям воспроизвести наш роман, наши отношения – не в физическом мире, если вы понимаете, что я хочу сказать, а в мире духа, в мире человеческих связей. Элинор совсем не похож на Москву – кому это знать, как не вам. Элинор – выдуманный мир, но люди, населяющие его, реальны более, чем любой из ваших героев, которые ходят по московским улицам с узнаваемыми названиями, носят нормальные русские имена, но поступают не так, как поступал бы на их месте любой живой человек с нормальной, а не воображаемой психикой.

Я читала, и многое в наших отношениях мне становилось прозрачнее. И еще что-то я начала тогда понимать, смутно, вне сознания, проявилось это много позднее, когда Эдика уже не стало… А тогда я читала, впитывала – как Эрнестина, вошедшая в запретную комнату Синей Бороды, и, так же, как ее, меня, естественно, застал за этим занятием муж.

Я так увлеклась, что не слышала, как он вошел, хотя и знала – я ведь всегда знала, где он и чем занимается, – что Эдик вот-вот вернется, ощущала его неожиданную тревогу и его желание от чего-то меня избавить.

Он не сказал ни слова, просто закрыл папку, спрятал в ящик, обнял меня и сказал: «Больше никогда так не делай». Я ответила: «Больше и ты не забывай это на столе».

Мы не вспоминали об инциденте довольно долго, но однажды – месяца через три – я спросила, потому что почувствовала настроение Эдика и знала, что он непременно ответит на мой вопрос: «Что ты станешь делать с рукописью, когда закончишь?» Я представляла, каким будет ответ, и потому слова Эдика не были для меня неожиданны. «Когда я ее закончу, – сказал он, – меня не станет. Это живет вместе со мной, и когда я дойду до последней страницы рукописи, закончится моя жизнь».

Я восприняла его слова как метафору и спросила только: «А я? Если я умру раньше тебя, ты опишешь мои похороны на далекой планете?» Он посмотрел мне в глаза, помолчал и ответил: «Конечно. Но будет не так. Я уйду первым».

Эти его слова я тоже посчитала метафорой.

А потом… В один из вечеров я, как обычно, пришла к мужу после работы, собиралась остаться на ночь, он сидел за компьютером, а я готовила ужин – как сейчас помню, нарезала огурцы для салата. И вдруг услышала голос Эдика, он говорил тихо и будто сам с собой. А может, даже не говорил – думал, и я слышала его мысли?

«Это невозможно… никакие постоянные… определенно… закончил… совершенно… последняя точка… уходить…»

Я выложила овощи на тарелку и пошла в комнату. Эдик сидел за компьютером, положив руки на колени.

«Ты закончил роман?» – спросила я.

Эдик опустил голову, я видела его заросший затылок.

«Нет», – ответил он наконец, и я поняла, что он впервые в жизни сказал мне неправду.

«Давай ужинать», – сказала я, и дальше все пошло как обычно, но все было не так, потому что обычное оставалось внешним фоном, а внутри каждый из нас рассуждал о своем, две жизни – внешняя и внутренняя – шли параллельно, мне было очень неприятно, и, когда муж уснул во втором часу ночи, я прошла в кабинет, достала ключ из кармана Эдикиного пиджака, висевшего на вешалке в шкафу (я сама его туда и повесила вечером), открыла ящик стола, в котором, как я точно знала, муж хранил рукопись романа… Там ничего не оказалось, ни единого листа бумаги. Лежал компьютерный диск – один.

Я поняла – Эдик поставил точку и уничтожил черновики.

Я должна была найти файл и прочитать… Не весь роман, а только последний абзац. Что написал Эдик, на чем поставил точку?

Компьютер у мужа всегда был включен, какие-то программы вечно что-то рассчитывали, я не стала разбираться в иконках, меня интересовал только файл с романом, и я задала поиск. Элинор. Левия. Ноэль. На жестком диске не было файлов с такими названиями.

Ничего. И жизни у Эдика не осталось тоже…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Жанна Романовна держала обеими руками давно остывшую и наполовину пустую чашку. Мерсов почему-то подумал, что теперь не женщина греется от тепла, запасенного в кофе, а наоборот, хочет передать часть собственного тепла чему-нибудь, пусть хоть чашке или просто воздуху в комнате, потому что скрытая в этой женщине энергия требовала выхода.

– Кто приходил к вашему мужу, – спросил Мерсов, – если мне точно известно, что это был не я?

– Вы, – устало сказала Медовая. – Конечно, вы.

– Я уже говорил…

– Неважно, – прервала его эта женщина. – Совершенно неважно, кто что говорил или делал, – события развивались так, как им было предписано.

– Что значит – предписано?

– Я… Извините, Владимир Эрнстович, я не закончила рассказывать… Налейте мне еще кофе, хорошо?

Мерсов пошел в кухню, включил остывший чайник и достал из подвесного шкафчика чистую чашку.

Когда минут через пять он тихо вошел в гостиную, увиденная картина поразила его не столько неожиданностью, сколько странной обыденностью, будто все уже было, более того – было всегда, каждый день и много лет, память отозвалась привычно, она всегда так отзывалась, когда он открывал книжный шкаф в углу и доставал толстый том Энциклопедического словаря – он делал это по десять раз на дню, он к этому привык, память привыкла тоже… Эта женщина спала на диване, свернувшись калачиком и укрывшись по самую шею пледом, который сняла с кресла. Без пледа кресло выглядело как голый ребенок, выставленный на мороз, – скелетик, да и только.

Жанна Романовна тихонько посапывала во сне, впечатление было таким, будто спит она не две-три минуты, а очень давно, может даже со вчерашнего вечера.

Неужели со вчерашнего вечера? Мерсов ни в чем сейчас не был уверен. Он поставил на стол чашки, подошел к дивану, опустился перед этой женщиной на колени и неожиданно для себя поцеловал ее в лоб – будто принц, целующий спящую царевну и ожидающий, что она проснется, увидит своего спасителя и тут же выйдет за него замуж.

Потом Мерсов сел к компьютеру и до поздней ночи писал – пальцы бежали по клавишам, как приученные к виртуозной игре долгими тренировками пальцы музыканта. Странное было ощущение, будто текст действительно рождался сам по себе, и Мерсов был лишь транслятором, он даже не успевал прочитывать написанное, а осознавать его, понимать и следить за логикой событий он не успевал и подавно, и, по мере рождения текста из хаотического нагромождения букв и знаков препинания, Мерсов ощущал все больший страх, которому не знал названия, – боялся, что не сможет остановиться и будет стучать час, другой, третий, и день, и неделю, и всю оставшуюся жизнь, а потом его сморщенное мертвое тело обнаружит Сергей, когда зайдет поинтересоваться, что, в конце концов, происходит с соседом.

Остановился Мерсов на какой-то нейтральной фразе – просто понял, что больше не может написать ни строчки.

Он поплелся в спальню, отметив краем глаза, что эта женщина плотнее укуталась в плед и повернулась лицом к стене, на затылке ее едва держалась большая заколка в виде бабочки. Надо бы снять, подумал Мерсов, наверно, это неудобно, тянет и мешает спать, но он не сделал и шага в сторону дивана, а в спальне не стал снимать с кровати покрывало, повалился в одежде и заснул сразу, или ему лишь показалось, что заснул, а на самом деле вернулся в кабинет и все-таки прочитал написанный его пальцами текст.

Иначе как могло случиться, что утром, еще не вполне продрав глаза, он помнил все им написанное от слова до слова?

* * *

Они сидели у кухонного стола, будто муж и жена, прожившие вместе лет десять или больше – все движения казались привычными, все слова сказанными, молчание представлялось таким же естественным, как тихий свист чайника, а тонко нарезанные Жанной Романовной хлебцы Мерсов, как ему чудилось, ел каждый день, и это был такой же привычный для него завтрак, как яичница из двух яиц, которую он готовил по утрам с тех пор, как ушел от Алены.

Жанна Романовна все еще куталась в плед, он свисал с ее пл'еч, как старый плащ, ела она медленно, чай пила мелкими глотками, Мерсов успел наесться и напиться, он отодвинул табурет от стола, привалился спиной к дверце кухонного шкафа и смотрел на гостью, думая не о ней, а о планете Элинор, на которой побывал вчера вечером и о которой вспомнил утром.

– Я начал новый роман, – сказал Мерсов, когда Жанна Романовна поставила на стол пустую чашку и вытерла пальцы салфеткой.

– Да? – сказала она равнодушно. Отнесла грязную посуду в мойку, пустила воду и принялась методично перемывать чашки, блюдца и ложечки, будто делала это всегда, много лет, которые они были вместе.

– Роман об Элиноре, – сообщил Мерсов, следя за движениями рук этой женщины и ощущая потребность подняться, подойти к ней сзади, обнять так, чтобы ладонями ощутить ее мягкие груди, и вдыхать запах ее волос, прижавшись к затылку, и что-то еще делать, что-то такое, что всегда делают с женщинами, руки у которых заняты мытьем посуды.

– Да? – повторила Жанна Романовна, не оборачиваясь. – Я сейчас, – сказала она, – домою посуду и уйду. Не понимаю, что со мной случилось и почему я заснула на вашем диване. Боюсь, что вы неправильно поняли… Я уйду, и вы продолжите писать роман.

Она поставила в сушилку чистую чашку, вытерла руки висевшим на крючке вафельным полотенцем и, так и не обернувшись в сторону Мерсова, пошла из кухни, на ходу бросив:

– Подумайте над тем, что я вчера сказала, сопоставьте с тем, что вы потом написали, и мы продолжим расследование.

– Расследование? – переспросил Мерсов, бросаясь вслед за этой женщиной в прихожую и пытаясь подать ей плащ.

Жанна Романовна помощь отклонила, сказала только:

– Вы думаете, что все закончилось?

Она захлопнула за собой дверь, оставив Мерсова в полумраке прихожей, будто в тамбуре космической станции, из которого было два выхода: в открытый космос или в реакторное отделение. Куда бы он ни направился, его ждала смерть.

Ощущение было странным, оно прошло быстро, Мерсов закрыл на ключ дверь и вернулся в гостиную, где было, конечно, безопасно и никакое радиоактивное топливо не угрожало его драгоценному здоровью.

Мерсов положил на кресло плед, еще хранивший тепло этой женщины, поправил накидку на диване и направился к компьютеру, чтобы перечитать написанное и, как сказала эта женщина, сопоставить со вчерашним незаконченным разговором.

На второй странице – буквально через три абзаца после начала главы – некий Арсман Логермак, прижав к груди ладони, чтобы унять сердцебиение, признавался Левин в том, что убил ее мужа Ноэля, поскольку лишил его своим поступком смысла жизни.

– Гос-с-споди, – прошипел Мерсов, он не помнил, чтобы писал именно этот текст, ни в чем он признаваться не собирался, ни наяву, ни – тем более – на страницах собственного литературного произведения. Он выделил весь абзац и отправил в корзину, но дальше по тексту Левия говорила, что признание еще не означает доказательства вины, доказательство им предстоит найти вдвоем.

– Да? – сказал Мерсов, отправляя в корзину и эту фразу.

Похоже, подсознание играло с ним в очень неприятную игру, и весь вчера написанный текст надо бы уничтожить не читая, чтобы не подвергать нервную систему лишнему стрессу. Мерсов так и сделал.

Потом пошел в кухню, чтобы налить себе кофе и продолжить работу над романом, который он писал вчера утром, а не над чепухой, которую ему подсунуло подсознание ночью. Чайник еще не успел остыть, и Мерсов налил полную чашку, положил две ложки растворимого кофе и три – сахара, размешал, бросил ложечку в раковину, вернулся к компьютеру и обнаружил на экране текст, начинавшийся с абзаца, в котором некий Арсман Логермак, прижав к груди ладони, чтобы унять сердцебиение, признавался Левин в том, что убил ее мужа, поскольку лишил его своим поступком смысла жизни.

– Но я же… – пробормотал Мерсов, впервые в жизни ощутив справедливость любимой графоманами фразы: «волосы встали дыбом на его затылке».

Почему бы им действительно не встать дыбом, если воздух над его головой, казалось, наэлектризовался и по комнате ощутимо поплыли невидимые облачка напряжения?

Мерсов прокрутил текст от начала до конца, обнаружил, что к написанному вчера добавились за эти минуты еще два абзаца, которых точно не было, потому что он хорошо помнил, на чем обрывалась незаконченная глава, и, закрыв глаза, сказал себе: «Все. Забудь. Показалось». Думал он на самом деле о том, что ничего ему, конечно, не могло показаться, и голова его в порядке, и текст ему не померещился, и значит, всему происходящему нужно отыскать простое материалистическое объяснение.

Простое. Материалистическое. Наверняка все очень просто и объяснимо. Так он писал в своих детективах. Так должно быть. Сейчас он придет в себя и все объяснит. Сначала себе, а потом этой женщине.

Мерсов бесцельно ходил по комнатам, ощущая себя загнанным в ловушку зверем. Сам полез, думал он. На Шаболовку сам поперся. И эту женщину выследил. А прежде того опубликовал под своим именем чужой роман. И за каким-то чертом приходил к Ресовцеву вечером накануне его трагической кончины.

Ерунда, подумал Мерсов. Я даже адреса до сих пор не знаю. На Шаболовке его кабинет. А где он жил, где спал, где с женой занимался любовью? Как, интересно, я мог явиться к этому человеку, если не знаю его адреса?

А если…

Мысль, пришедшая в голову, была бы естественна на странице фантастического триллера, фантастику Мерсов не любил и в свои тексты не допускал, хотя многие нынешние авторы обожали сцены и ситуации, находившиеся либо на грани фантастических допущений, либо даже за гранью. Нет, он себе этого не позволял…

Стоп. А как же «Вторжение в Элинор»? Если это не фантастика, то что?

Но ведь это не я! – крикнул Мерсов сам себе и рассмеялся. Не я? Вот книжка на столе, моя фамилия на обложке.

Значит, это не фантастика. Это было. Все было. И на самом деле он знал и сейчас знает адрес, где-то в подсознании это записано, и если он приходил к Ресовцеву в тот вечер, как утверждает соседка, то почему не пойти опять? Отдаться интуиции и идти куда глаза глядят. В прошлый раз он искал дом Ресовцева целенаправленно, зная, что ищет и по каким конкретным критериям. Сознание подвело, сознание и должно было подвести. А если…

Господи, как все это глупо.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Мерсов шел быстро, не глядя по сторонам, думая только о том, какой сегодня хороший день, солнце жарит, будто в августе, на небе ни облачка, и даже уличные кошки не такие облезлые, как обычно, а на деревьях появились желтые листья, скоро золотая осень, лучшее время года.

Задумавшись, Мерсов шел и шел, и остановился наконец, когда уперся в закрытую дверь – типичную дверь старого московского дома, крашеную и перекрашенную, с многочисленными старыми и свежими царапинами, разбитым замком и большой, вроде бы золоченой, а на самом деле, конечно, медной ручкой.

Очнувшись, Мерсов огляделся и не узнал улицы. Похоже, что он никогда здесь не был. А может, бывал неоднократно, старые московские районы выглядели одновременно разными и одинаковыми, с первого взгляда не определишь, если нет опорных вешек – надписи с названием улицы, например.

Мерсов поднял голову и оглядел фасад четырехэтажного дома – над дверью был обозначен на синем квадратике номер «23», а таблички с названием улицы не оказалось, вместо Нее пустел темный прямоугольник.

Улица была не широкой, но и не узкой – двустороннее движение, деревья – липы – высажены в вырезах асфальта.

Мерсов шел от метро «Шаболовская» и понимал, что далеко уйти не мог – кварталов десять-двенадцать, если, конечно, ощущение времени ему не изменило.

Никаких гарантий того, что он пришел по нужному адресу, у Мерсова, конечно, не было. Вполне вероятно – даже почти наверняка – интуиция сыграла с ним бессмысленную шутку, и сейчас он в этом убедится.

Он постоял минуты две, не решаясь ни войти, ни отправиться восвояси. Послышались быстрые шаги, дверь распахнулась, и Мерсов оказался лицом к лицу с женщиной лет шестидесяти, одетой в добротное, но не по современной моде, темно-коричневое пальто. На голове у женщины была шляпка, похожая на спикировавшую летающую тарелку, даже усики антенн торчали в разные стороны, или это были перья?

– Да? – сказала женщина, глядя Мерсову в глаза и не отводя взгляда. – Вы? А Жанны нету, она сегодня не приходила.

– Н-нет, – пробормотал Мерсов, – мне не Жанна… Вы – соседка Эдуарда Викторовича?

– Извините, – сказала женщина, – вообще-то я тороплюсь… Вы хотели что-то спросить? У меня?