Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Пан высветил приказ, и Елена подкатилась к нему. Омнибос, выйдя из ступора, взгромоздился на тележку.

2

Путь от поселения до города они преодолели за день. Над их головами бесконечной вереницей плыли чинке, увешанные пузырями с костяной пылью; несколько раз мимо проползали нагруженные гусеницы, но больше никого живого они не видели.

– Что-то готовится, – бормотал Нецки. – Пот и пепел, что-то готовится!

Дул ветер, и влажные потоки атмосферной крупы колыхались темными полотнищами, то почти скрывая окружающее, то расходясь, показывая топкие низины, широкую дорогу, силуэты домов впереди. Город приближался: полуразрушенные небоскребы, соединяющие их висячие коридоры, арки и мосты все явственнее проступали в тумане. Непривычный к долгой ходьбе, Рупор шатался от слабости, но брел за тележкой и Нецки.

Неожиданно, посреди дня, пробудился Дядя. Ян увидел, что походка старика изменилась, он расправил плечи и поднял голову. Ян поравнялся с ним, глядя на могучую, покрытую мелкими пупырышками хитиновую спину пана, тихо попросил:

– Расскажи про другие места.

– Какие другие места? – откликнулся Дядя.

– Ты говорил, что раньше были другие места. Что это – «другое место»? Что это значит? Оно не такое, как всё, что сейчас?

Дядя произнес после долгого молчания:

– Паны переделывают планету под себя. Ты понимаешь, мы живем на планете, раньше она называлась Землей. Как бы объяснить ребенку… – он взмахнул рукой. – Весь мир, все это называется планетой. Она находится в космосе. Космос – черное пространство вверху, за небом.

– Это что – небо? – спросил Ян.

Дядя сморщился и покачал головой.

– То, что раньше было вверху. Большое, глубокое… Синее или голубое. Синее! Ты не знаешь, что это за цвет? В космосе много планет. Жители этой – люди. Паны пришли с другой планеты, стали хозяевами здесь. Я называю их «панами», хотя вообще-то речь идет не о них. Теперь они переделывают местную среду обитания. Ты заметил, в последнее время им не хватает тележек? Тележки вымирают. Но без них панам тяжело передвигаться при нашей гравитации. Может, именно с этим связано… – Пока он говорил, они подошли к крайнему зданию. Глаза Яна расширились, когда он осознал его настоящую величину и понял, что это огромный живой барак.

– Тамберлог, – сказал Дядя и превратился в Нецки. Улюлюкая и пританцовывая, он заспешил вперед, к остановившейся Елене.

Звук, подобный тому, который иногда слышался по ночам в Бра, но более низкий и мощный, такой, что казалось, будто его издает земля, разнесся над окрестностями, отражаясь от стен небоскребов, гуляя эхом под арками и сводами мостов.

Источником его было сидящее между двумя небоскребами куполообразное существо, словно шатер из кожи, накрывающий огромный медлительный организм. У него не было ушей, носа или рук, но изборожденная глубокими складками темно-коричневая поверхность напоминала безглазое лицо – словно циклопический лик самого города, обращенный навстречу всем, кто приходил по дороге. Конечности Тамберлогу заменяли бессчетные гибкие трубы, в разные стороны тянувшиеся от его основания.

Опять прозвучал утробный вой, будто сопровождающий спазм километровых кишок, извергавших сотни кубометров нутряных газов. Над конической вершиной задрожало горячее марево, от Тамберлога разошелся жар, и трубы напряглись, приподнимаясь над землей.

Стены домов покрывал зеленоватый налет. Поначалу мягкий, со временем он превращался в панцирь, в твердую глянцевую поверхность такого густо-изумрудного ядовитого цвета, что при долгом взгляде на него начинали болеть глаза.

Дяди сейчас не было, а Нецки отказывался отвечать на вопросы о Тамберлоге, и Ян уныло плелся позади всех, разглядывая чинке, что бесшумно проплывали в вышине между стенами зданий. Было ни тепло, ни холодно, равномерно разлитый над землей грязный свет не давал теней, звуки, отражаясь от стен гулким эхом, растворялись в нем и медленно гасли в отдалении.

Вскоре Ян увидел прилепившегося под крышей небоскреба пана. Он был гораздо крупнее тех, что жили в Бра, – массивное тело темным пятном выделялось на фоне более светлой стены. Дальше виднелся второй, потом еще один, еще и еще… Паны висели, непонятно как удерживаясь на стенах, медленно переползали с места на место или «ночевали», образуя целые гроздья там, где в проломах виднелись трубы, составляющие когда-то городскую водопроводную систему.

Впереди открылся широкий проспект, тянувшийся между стен небоскребов как ущелье посреди горных склонов. Рупор ускорил шаг, страшась потеряться и видя защиту в привычно-ужасном Омнибосе.

Возле его уха раздалось жужжание, ойкнув, Ян отскочил. Над тротуаром, стремительно взмахивая прозрачными крылышками, висела личинка гусеницы – извивающееся подвижное существо с острой мордой и длинным жалом. Такие личинки иногда появлялись в Бра, поселенцы предпочитали в это время не высовываться из бараков – жала были ядовиты. Ян заорал и бросился вперед, а личинка, пронзительно жужжа, понеслась за ним.

– Пот и пепел! – взревел Нецки, размахивая палкой.

Личинка попыталась клюнуть Яна, тот присел и попал под колеса Елены. Что-то сухо клацнуло, раздался чмокающий звук. Незнакомый очень тихий голос прошептал: «Не бойся». Потирая бок, Ян привстал.

Личинка лежала, извиваясь, на тротуаре. Ее тело пузырилось, быстро растворяясь в яде Омнибоса. Елена покатила дальше, к проспекту, Нецки, оглядываясь и помахивая палкой, заковылял следом. Из тротуара торчало жало – круглое утолщение у основания и тонкий, зазубренный, покрытый зеленоватой слизью кончик. В том месте, где слизь попала на тротуар, он исходил едким сизым дымком. Ян глянул на удаляющегося пана, обеими руками вцепился в жало, потянул, стараясь, чтобы руки не коснулись слизи.

Когда он догнал их, стало темнее. И Ян, и Нецки уставились вверх – впрочем, судя по изменившимся движениям, теперь это был Дядя. Над проспектом вознеслась арка моста, соединяющего два небоскреба. По ней медленно ползло несколько панов. А еще выше, над крышами города, там, где атмосфера густела и превращалась в жирную кашу, в хаотично движущуюся по воле воздушных течений напитанную влагой крупу, плыла массивная вытянутая туша. На ее поверхности что-то двигалось, изгибались толстые жгуты, красные бугры мышц то вспучивались, то опадали, и казалось, что с их медленными ритмичными сокращениями связано движение живого цеппелина.

– Мозг, – произнес Дядя хрипло, и Ян понял, что старик тоже впервые видит это. – Большая Голова. Один из их космических кораблей!

Проспект заканчивался развалинами, возле них стояло несколько панов. Омнибос сполз с Елены и приблизился к ним. Напустив целую лужу, тележка откатилась в сторону, дрожа всем телом. Она казалась изможденной. Ян схватил старика за руку, оттащил в сторону и зашептал:

– Она со мной говорила!

– Кто говорил? – переспросил Нецки, или, возможно, это был Дядя – сейчас Ян не мог понять, кто стоит перед ним.

– Елена, она мне сказала, чтобы я не боялся. Когда на меня напала личинка. Так тихо-тихо. Я слышал!

Старик оглянулся на панов. Хотя здесь не было никакого насеста, те принялись «ночевать» – сошлись вплотную и просунули трубчатые конечности друг в друга.

– Ну и что? – произнес Нецки. – Я же тебе говорил, они могут научиться говорить. Возможно, она вырастила рот где-то под брюхом, чтобы пан не заметил.

Разочарованный тем, что старик так спокойно воспринял эту новость, Ян присел на корточки и грустно спросил:

– А что там вверху проплыло? Что такое корабль?

– Помнишь, я рассказывал тебе про космос? Это устройство для перемещения в космосе. Ну… как бы такой большой летающий барак. Он может двигаться от одной планеты к другой и внутри себя перевозить панов или кого-нибудь еще. В космосе, там нет воздуха, которым мы дышим. Звездолет создает для тех, кто летит в нем, подходящую среду и кормит их. Когда-то у людей были свои корабли, только мы их делали, а не растили. Так, как сейчас делаем бараки из глины и веток. Но паны не делают, только приспосабливают. Они даже не выращивают, органические машины – это было бы не так страшно. Нет, тут еще хуже – они превращают разумы в механизмы, понимаешь? Их корабль разумен. Это такой большой мозг, внутри которого можно жить. Для меня остается загадкой, как он перемещается. Может, как-то искривляет пространство… силой мысли? Это смешно звучит, да, Ян? Он опустился где-то за этими руинами. Пошли посмотрим.

Обойдя неподвижных панов, Ян с Нецки углубились в руины. Это здание отличалось от других домов – полуразрушенные стены состояли из светлого, с красными прожилками, камня, а еще здесь было много деревянных дверей и длинных коридоров. На стенах висели прямоугольные рамы.

– Музей, – произнес старик, быстро ведя Яна вперед. – Здесь можно увидеть, как выглядели другие места.

Перебравшись через завал мусора, они попали в просторную комнату с широким окном. Когда-то музей стоял на краю городского парка, а сейчас из окна, на фоне полускрытых дымкой небоскребов, виднелся кратер с пологими склонами. Нецки вскочил на подоконник, рискуя свалиться, подался вперед, чтобы лучше разглядеть открывающуюся картину.

В центре кратера стояло огромное дерево из мяса и кожи. Массивный, весь в складках жира, ствол нес на себе изогнутые ветви, покрытые вздутиями, потеками и трещинами. По окутывающей ветви паутине клейких белых канатов двигались паны и гусеницы. Между толстых корней, будто впившихся в планету пальцев великанской руки, темнели отверстия – там что-то шевелилось, исчезало внутри ствола, выползало наружу. Среди ветвей подобно маленьким дирижаблям плыло бессчетное количество чинке. Некоторые были увешаны воздушными пузырями, а другие уже сбросили их: склоны кратера и дерево покрывал слой серой пыли, выплеснувшейся из пузырей, что как бомбы взорвались от удара о землю.

Красно-белая туша звездолета висела над склоном, наискось, как толстобрюхая, распухшая от редкой болезни рыба, в поисках корма уткнувшаяся ртом в океанское дно. От того места, где ее нижняя часть касалась земли, медленно распространялось коричневое пятно. Приглядевшись, Ян понял, что это паны – сотни, может быть, тысячи панов, покидающих звездолет.

В одну из ветвей дерева ударила зеленая молния, белесые канаты заколыхались, ветвь озарилась ярким светом и погасла, впитав энергию. Тут же полыхнул еще один зигзаг. Там, где молнии били в дерево, не успевшая затвердеть серая пыль сыпалась с него, обнажая красноватую подрагивающую плоть. К этому месту сразу подлетал чинке и сбрасывал пузырь.

Дерево с ветвями из плоти, вместо коры покрытое сухой потрескавшейся кожей, и корабль, оболочку которого составляли исполинские мускулы и сухожилия, закрывали полнеба. Позади кратера дул ровный сильный ветер, на фоне покосившихся небоскребов, едва видных в желто-бурых крупяных потоках, живые машины панов являли собою экзотически странную, невозможную в земной гравитации и земных причинно-следственных связях картину.

Ян смотрел во все глаза и почти не слушал Нецки, бормотавшего непонятное.

– Это последний этап экспансии. Смотри, сколько их. Паны доставили сюда атмосферную фабрику. Видишь молнии? Энергетическая ирригация. Оно собирает энергию отовсюду. – Нецки закряхтел, неловко слез с подоконника и побежал обратно.

Ян выскочил из комнаты. Слыша впереди удаляющиеся шаги, метнулся следом, через просторное помещение, через коридор… и налетел на что-то прозрачное.

На закрытый стеклом прямоугольный проем в стене. Стекло перечерчивала широкая трещина, внутри была диорама, и табличка под ней гласила:

ЧЕТВЕРТИЧНЫЙ ПЕРИОД КАЙНОЗОЙСКОЙ ЭРЫ

(АНТРОПОГЕН)

Там, внутри, уходила к горизонту гряда заросших травой холмов, по голубому небу плыли кучевые облака, яркий мячик солнца то исчезал за ними, то появлялся, а за холмами, за пронизанной солнечными лучами рощей, в светлой дали блестела синяя змейка реки.

Ян стоял, не моргая и не шевелясь. Он не видел покрытого голубой штукатуркой потолка, посылающего на него изображения облаков проектора, скрытого вентилятора, фанеры, картона и пластика – перед его глазами были лишь солнце, трава, холмы, речка и лес, перед ним было другое место. Сердце сладко затрепетало, а потом тоскливо сжалось, будто в его грудь погрузил свою конечность пан и сжал сердце Яна. Мальчик выскочил из коридора, чтобы тут же вернуться с каменной фигурой в руках. Это была статуэтка козлоногого бога – лукавая морда, острые рожки и длинный хвост. Ян начал бить ею в стекло, пока оно не рассыпалось, а затем бросил треснувшую статуэтку и шагнул в другое место.

Когда Нецки выбежал из развалин, на проспекте были только Омнибос и Елена. Не останавливаясь, держа палку наперевес, словно копье, старик устремился вперед и с воплем вонзил зигзаг в отверстие, которое Омнибос не успел закрыть после контакта с другими панами. Зигзаг до половины вошел в тело, Нецки стал поворачивать его, пытаясь вскрыть хитин, как консервную банку. Раздался скрежет. Пан переместился в сторону, волоча за собой старика. Белые спирали быстро завращались, трубчатая конечность взметнулась, накрыла Нецки. Один из сегментов хитинового панциря изогнулся, край его отошел, обнажив то, что было под ним. Омнибос приподнял Нецки, поднес близко к глазным шарикам и плюнул прямо ему в лицо.

Старик завизжал. Тележка, подкатившись сзади, сильно ткнула Омнибоса под изогнутые нижние конечности, отчего пан присел прямо на нее и расплющил. Он плюнул опять, в живот человека. Изогнувшись, Нецки вцепился зубами в глазной шарик. Старик заурчал, дернулся, оставив в хитине темную дыру, и выплюнул шарик прямо в световую пленку с такой силой, что пробил ее. Пан, сжимая Нецки за бедра, перевернул его и резко опустил, размозжив седую голову о тротуар.

Ян вышел из руин, тут же трубчатая конечность обхватила его и сдавила. Омнибос приподнял мальчика, сжимая все крепче, медленно ломая ребра. Прямо перед собой Ян увидел сморщенные черные губки. Они приоткрылись, и Ян вонзил в них жало личинки.

Жало до половины погрузилось в нематоциты пана, он поперхнулся чужим ядом. Трубчатая конечность разжалась, Ян упал на спину.

Скуля, он стал отползать, глядя на разрыв между хитиновыми сегментами, в котором виднелось что-то черно-зеленое, пористое, похожее на внутренности рассеченного топором трухлявого пня. Сморщенные губки сделали судорожное сосательное движение, жало исчезло целиком. Нецки лежал неподвижно, как и Елена, мальчик и пан тоже замерли. Бешено кружащаяся спираль расплылась, словно под действием центробежной силы разбрызгалась сгустками по черной поверхности шарика и погасла. В царившей над проспектом мертвой тишине нижние конечности пана с громким щелканьем распрямились, приподняв громоздкое тело и обрушив его на тротуар.

Омнибос повалился на бок, так, что разрыв в хитине оказался перед глазами Яна. Под хитином что-то зашевелилось. В такт этому движению дернулась одна конечность, затем вторая. Появился червь.

Длинное тело, словно валик из мяса, обтянутый нежной осклизлой пленочкой, не имело определенного цвета, оно переливалось тускло-синим, изумрудным, шафрановым и бежевым. Толщиной с руку ребенка, тело медленно выползало наружу. На его конце было узкое отверстие, окруженное щетиной коротких ворсинок. Червь выбрался из-под панциря целиком и обратил отверстие к человеку.

Не отводя от него глаз, Ян вытянул руку в сторону. Ворсинки вокруг отверстия слабо шевелились. Голова приблизилась, Ян с размаху ударил по ней концом сломанной палки Нецки. Острый край излома пробил голову червя насквозь.

Мальчик бросил палку и перевернулся на живот. Упираясь в тротуар ладонями, он подполз к Нецки, краем глаз видя движение там, где лежала тележка.

Старик был еще жив. Кожа вокруг глаз обуглилась, веки и ресницы сгорели, нос стал красным бугорком с дырами ноздрей. Иссеченные трещинами лоснящиеся черные губы шевельнулись, и приглушенный голос Дяди, донесшийся, казалось, не изо рта, но прозвучавший прямо в воздухе, произнес:

– Те большие паны, которых мы видели на стенах, это их города. В каждом живет много…

– Я видел другое место, – перебил Ян, кулаком размазывая слезы по лицу.

– Они – симбионты, – хрипел Дядя. – Когда паны «ночуют», черви переползают из тела в тело.

– Другое место, я хотел попасть туда, – плакал Ян. – Вошел, но оно сломалось.

– Есть способ остановить это. Позови Елену.

– Там все маленькое… Другое место поломалось. Я хотел уйти в него насовсем, там красиво.

– Позови ее…

Ян плакал, морщился, потирал ребра. Нецки лежал неподвижно, обеими руками прикрывая внутренности под расползшейся от яда кожей живота. С шелестом раздавленная Елена подкатилась к ним. Розовая плоть пузырилась сквозь древесную сетку, колеса вихляли из стороны в сторону. Тележка остановилась возле старика, что-то прошептала. Они заговорили тихими голосами, но Ян рассказывал им про другое место и не слушал их.

– Больше не осталось других мест? – спросил он и медленно встал. Ребра болели так, что глубоко вздохнуть Ян не мог.

– Других мест теперь нет, – произнес Дядя.

– Я никогда больше не увижу их?

– Нет. Невермор. Лучше не будет, станет только хуже, Ян.

– Я хочу туда!

– Ты видел, на корабле прибыло еще много панов. Черви…

– Черви, – всхлипнул Ян. – Кто они? Почему…

– Эндопаразиты. Раньше, когда я говорил «паны», то имел в виду червей. Я думаю, панов они когда-то тоже подчинили себе. Оставили им только типичные рефлексы. Для червя пан – как органический скафандр с набором самостоятельных реакций на раздражители. А дерево с планеты тележек. Там гелевая атмосфера, полужидкая. Тележки состоят из того же вещества, что и среда, в которой они живут. Они – разумные сгустки, просто более плотные, чем их среда обитания. Могут плавать в ней, перемещаться. Черви заключают их в сетки и пришивают колеса – для них тележка, это мобильная приставка к пану. Но для тележки жить в твердом мире… представь, ты живешь в доме, где только узкие кривые коридоры. Их стены и пол сплошь состоят из острых лезвий. Из бритвенных пластин гусеницы. Одни только лезвия кругом, ты постоянно трешься о них. – Нецки провел языком по черным губам. – Деревья – основа жизни тележек, их вода и воздух. Как наши растения производят кислород, так деревья выделяют атмосферный гель. В определенный сезон они создают более плотные сгустки геля. Рождают тележек. Черви не умеют строить, но умеют изменять других. Это дерево изменили так, что оно стало вечным двигателем, биофабрикой по производству геля, из которой сразу же будут формироваться тележки-клоны. Их будут заключать в сетки и пришивать им колеса. Клоны, они безмозглы и послушны. Гусеницы, чинке, бараки – они все когда-то были разумными. Теперь наступит очередь людей. Сейчас им еще позволяют размножаться, но потом их тоже станут выращивать. Ты помешаешь этому, Ян? Елена сказала, что знает, как. Черви не обратят на вас внимания, просто не заметят. У них другая психика, они не принимают мер безопасности, как это сделали бы люди. Главное, не попадайтесь на пути панам… – Нецки замолчал, и тележка ткнула Яна в бок, словно лизнула, оставив на его коже розовый потек.

Костная пыль впитывалась во влажную поверхность и затвердевала коркой, предохраняющей дерево от действия атмосферы. Пыль была везде, колеса Елены оставляли в ней извивающийся след. Над кратером дул ветер, крупяные потоки заворачивались смерчем, глухо выли в опутанных маслянистыми канатами ветвях, облизывали мускулистые бока живого звездолета. Иногда на концах ветвей вспучивались пузыри и, отделившись, розовыми облачками дрейфовали вниз – дерево выделяло гелевые сгустки. Ян брел, опираясь на Елену, мимо панов и гусениц. На него не обращали внимания, и он не обращал внимания ни на кого. Сквозь серую картину окружающего проступало другое: заросшие зеленой травой пологие холмы, небо в белых облаках, солнце и река. Тележка оставляла за собой сплошной потек сочащейся розовой плоти. Ее колеса вихляли так, что казалось, они вот-вот отлетят.

Бока корабля, нижней частью касавшегося земли, тяжело вздымались и опадали. По широкому проходу, за которым открывался наклонный ярко-красный коридор со слизистыми стенами – горло, ведущее в живое нутро органического звездолета, – спускались последние паны.

Ян споткнулся, обеими руками вцепился в Елену.

– Дядя говорил, это… этот корабль может улететь куда-то далеко. Я могу войти в него и тоже улететь? Может, там есть другие места? – спросил он, и бесполый голос тележки прошептал в ответ: «Да».

У основания дерева, среди расползшихся по земле, покрытых засохшей пылью корней, зияли отверстия. Изнутри шел жар. Вверху гудели молнии и шелестели потоки атмосферной крупы, но здесь было тихо.

– Пойдем, – прошептала Елена.

Рядом разорвался сброшенный чинке пузырь. Серое облако лениво расползлось над корнями, Ян закашлялся, давясь сухой пылью, и потерял сознание от боли, прострелившей ребра и легкие.

Потом он то приходил в себя, то опять попадал в другое место. Он бродил среди заросших травой холмов – и видел мерно двигающиеся сводчатые потолки живых коридоров, купался в синей реке – и лежал на тележке, прижав щеку к теплому, исходящему влагой телу, медленно катившемуся внутри горячего тела дерева, он грелся в лучах солнца – и чувствовал жар древесной сердцевины. От жара тележка пузырилась и таяла. Потом Ян увидел солнце – но не то, что своими лучами озаряло другое место. В сердце дерева, в гнезде из индиговых веток, горело маленькое, злое, ярко-оранжевое солнце, покрытое красной сыпью, и Елена прошептала на ухо Яну, что надо сделать. Он сломал ветви, и маленькое солнце растеклось слюдяными потоками, цвет их потускнел, из оранжевого стал розовым, таким же, как у тележки; потоки устремились по коридорам, дальше и дальше, к концам ветвей – и сорвались с них, окутав крону гелевым облаком.

Глотая слезы, Ян вышел из отверстия между огромных корней. На склонах кратера беспокойно ворочались паны, чинке летали среди ветвей и маслянистых канатов, пытаясь увернуться от потоков розового. Прижав к груди древесную сетку с останками умершей Елены, Ян вернулся в музей. Он отыскал коридор с диорамой и, перешагнув через разломанную статуэтку козлоногого бога, вошел в нее. В голубом небе появилась узкая трещина, а один из холмов был смят и сломан его ногами, но Ян не видел этого. Он ступил на шелестящую траву, слыша щебет птиц и плеск реки. Чувствуя тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пошел вперед.

Розовое облако продолжало расходиться от ветвей и вскоре накрыло музей. Алый зев звездолета панов судорожно сократился, будто звездолет сглотнул. Мышцы напряглись, громоздкая туша оторвалась от земли и исчезла в грязных небесах.

За несколько часов вал геля разошелся по городу. Около месяца ему понадобилось, чтобы подмять под себя ближайшие поселения, он поднялся над округой через полгода, а спустя три скрыл Евразию. За пять лет гель распространился над океанами и, смешавшись с водой, опустился ко дну. Круговая волна шла дальше, через берега, русла высохших рек, низины и горы. Гель захлестнул Америку и Японские острова, спустился по Африке и Австралии, преодолевая океаны, накрыл паковые льды – и спустя двадцать три года сомкнулся. К тому времени на планете не осталось ни одного человека, никого, кто бы жил в кислородной атмосфере. Паны тоже исчезли, в мировом гелевом океане плавали лишь озаренные искрой сознания первобытные сгустки. На северном полюсе появился росток еще одного дерева.

К тому времени Ян был совсем в другом месте.

Сергей БОРИСОВ

ПО ПРОЗВИЩУ КАИН

  

Следствие было долгим, а суд – коротким. Ваньку Каина за все его прегрешения приговорили к колесованию. Несколько дней спустя, однако, помиловали. Выжгли на лбу и щеках слово «ВОР», вырвали ноздри и отправили Владимирской дорогой на вечную каторгу. Кто Ваньку на той дороге видел, рассказывал, что шел Каин еле-еле и песен, как за ним водилось, не пел. Оно и понятно – после дыбы особенно не попляшешь, а после клещей раскаленных уже не до песен. Что потом с Ванькой сталось, неизвестно. Сгинул где-то в Сибири – может, от хворобы какой, а может, кандальники втихую придушили собрата по несчастью, благо было за что.

Вор по призванию

С детства Иван Осипов из села Иванова Ростовского уезда Ярославской губернии был склонен к разного рода пакостям и воровству, за что не раз был бит как сверстниками, так и взрослыми. Ребятня всей кучей наваливалась на Ваньку, потому что был он не так силен, сколько увертлив. Мать стегала мокрой холстиной. Соседи лупили чем ни попадя. Барская челядь секла ивовыми прутьями, вымоченными в бочке с оставшимся от огурцов рассолом.

– А ты не воруй!

Без толку. Не воровать Ванька не мог. Он тащил все, что лежало плохо и лежало хорошо. Причем предпочтение отдавал второму, поскольку азартен был без меры.

Так и в деревне было, и позже, когда тринадцати лет от роду, а родился Ванька в 1718 году, отправили его в Москву – в услужение к богатому купцу Филатьеву. Тот оказался нрава крутого: чуть что сам брал полено и ну провинившегося охаживать. Пощады от него никто не ведал, так что не раз приходилось Ваньке, пойманном на очередной краже, отлеживаться после побоев в сарае, кровью харкая. Но стоило Осипову оклематься, он тут же начинал выискивать, что бы еще умыкнуть. Нехитрую добычу Ванька сбывал барышникам, а на вырученные медяки наедался в кабаках от пуза, после чего с удовольствием слушал, как босяки рассказывают про Хлопку Косолапого, который со своей ватагой при Борисе Годунове чуть Москву не занял; про скорого на расправу Ивана Болотникова и удалого Стеньку Разина; про Кудеяра, который вроде как бессмертен, потому как и при Грозном о нем говорили, и при царе Петре он озоровал, и в нынешние годы его, говорят, люди видели. Да мало ли на Руси есть и было татей!

В общем, рос Ванька человеком никчемным, и быть ему с годами забритым в рекруты, но тут барышники познакомили его с настоящими разбойниками – из тех, что под Каменным мостом ошивались. Одного из ватажников, отставного матроса Петра Романовича Смирного по прозвищу Камчатка, тронули жалостливые рассказы паренька: мол, пластается на дворе от зари до зари, а все мало – поленом подгоняют.

– Оно конечно, – кивал Камчатка. – У купчин московских не забалуешь. Семь шкур готовы спустить. Ты вот что, хлопец, хочешь с нами остаться? Только учти – назад дороги не будет!

Ванька с ответом не замедлил:

– Хочу!

Той же ночью Ванька пробрался в покои Филатьева, отомкнул хитрой железякой, полученной от Смирного, замок на сундуке, выгреб все ценное – и в окошко. На улице отдал поживу Камчатке, сам же направился к дому приходского священника, который все пытался наставить отрока на путь истинный и надоел тем хуже горькой редьки. Выставив стекло, Ванька проник в дом и стащил рясу, серебряный крест и несколько икон в дорогих окладах.

– Лихо! – оценил эти «подвиги» Камчатка, той же ночью представляя Ваньку разбойникам, гревшимся у костра в одной из арок Каменного моста. – Будто рожден для ремесла нашего. Честный вор из мальца выйдет! Ну, я свое слово сказал, теперь пусть кумпания решает.

Смирный поклонился и сел. Ватажники перешептывались, качали головами: больно мал… Зато удал!

– Принимаем, – проговорил заросший диким волосом разбойник в лаптях и драной сермяге. – Законы-то наши знаешь?

Ванька выступил вперед. Руку вытянул; в ней – рубль, взнос в «общак». Покосился на Камчатку. Тот поднялся и произнес торжественную речь на воровском жаргоне, в которой иной московский обыватель распознал бы разве что три-четыре знакомых слова.

– Теперь – «крещение», – сказал бородатый мужик.

Ванька выбрался из убежища, цепляясь за выщербленные кирпичи. Ждать пришлось долго. Лишь под утро на мосту появился припозднившийся гуляка. Ванька достал нож, и мигом обчистил карманы оцепеневшей от страха жертвы.

На этом испытания кончились – Иван Осипов стал вором.

Кому что нравится

Грабить хмельных возчиков и дворовых мужиков Иван Осипов не любил. Ни размаха, ни куража. То ли дело карманная кража! Тут сноровка нужна, лицо каменное, пальцы чуткие… Позже в покаянном письме на имя начальника Сыскного приказа он писал (точнее, с его слов писал спившийся чиновник, поскольку грамоте Осипов так и не выучился): «Будучи в Москве и прочих городах мошенничал денно и нощно. В церквах, на торжищах и в различных местах у господ, купцов и всякого звания людей из карманов деньги, платки, кошельки, часы, ножи и прочее вынимал. И почти всегда это с рук сходило».

Отметим это «почти» и вспомним чуть позже. Потому что иначе можно упустить из виду другое «увлечение» Ваньки. Очень ему нравилось проникать тайком в богатые московские дома. Тут с кондачка да с налета не выйдет, тут прежде хорошенько подумать надо, обстановку изучить, сообразить кто за кем из шайки пойдет и что конкретно делать будет.

Первым делом из этого «разряда» стало ограбление императорского Анненгофского дворца, вернее, придворного доктора Евлуха, проживавшего в одном из флигелей. Получилось – загляденье! Ватажники, нисколько не таясь, квартиру чуть не подчистую вымели. А чего таиться, коли прознал Ванька, что доктор глух как тетерев, а прислуга его пьет без просыпу?

Через неделю наведались разбойнички «в гости» к придворному же закройщику Рексу. Увязали в одеяла вещи, покидали узлы в телегу и – не выдай, родимая! Да только переусердствовали, лошадь нахлестывая. Шарахнулась та в сторону посреди брода, телега и завязла. Другой бы схватил, что полегче, и удрал, но Иван Осипов был не таков. Знал он, что неподалеку находится дом одного московского генерала, а при нем – конюшня. Через полчаса ватажники вели под уздцы двух свежих лошадей. Но уж светало, а с рассветом столько солдат да стражников на улицы высыпает – откуда берутся! Тогда Ванька вскочил на коня и дунул к своей знакомой – заводской девке Авдотье. Разбудил ее, посадил перед собой и понесся обратно. Из узлов, что на телеге были, выудил платье и заставил Авдотью переодеться в барское.

– Голоси, дура!

Девка и заголосила:

– Ох, ироды. Куда смотрели? Запорю!

Так разорялась, что на берегу стала собираться толпа, даже рота гвардейцев, что к плацу двигалась, и та остановилась: больно командиру вся эта кутерьма занятной показалась.

Тем временем разбойники с покаянным видом опростоволосившихся слуг распрягли телегу, завели лошадей… Защелкал кнут, но телега оставалась на месте. Тогда Ванька подмигнул Авдотье, та улыбнулась гвардейскому командиру, тот, в свою очередь, грозно осмотрел свое воинство. Через минуту солдаты облепили повозку, охнули, крякнули и на руках внесли ее на берег.