Текст книги "Искатель, 2004 № 06"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Сергей Борисов,Журнал «Искатель»,Песах Амнуэль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

– Ну, – сказал Семин, разливая по рюмкам остатки водки из графинчика, – не нужно сюжет, скажи хоть, как называется. Наверно, что-нибудь вроде «О смерти не говори – о ней все сказано»?

– Нет, – протянул Мерсов. Может, выпитая водка дала о себе знать, но что-то изменилось в его сознании, воздух потерял прозрачность, будто мельчайшие мошки влетели в зал и мельтешили перед глазами, застилая обзор, а может, это не мошки были вовсе, откуда в Москве столько мошек, и никто ведь, кроме Мерсова, их не видел, никто не размахивал руками, разгоняя мелюзгу. Не мошки это были, а – Мерсов вдруг понял совершенно отчетливо, – молекулы воздуха, те самые, которые видеть человеку не дано…

Мошки-молекулы перестали мельтешить и устремились к выходу, возник ветер, ураган, давление которого ощущал лишь Мерсов. Ему пришлось встать и бочком, чтобы не потревожить живую воздушную массу, шаг за шагом перемещаться к двери, а потом через холл на улицу, он успел подумать, что надо заплатить за обед, Виктор ему в жизни не простит, а тут как раз официант оказался рядом и говорил что-то, и что-то протягивал, Мерсов, не глядя, сунул в протянутую руку купюру, официант отстал, растворился в мерцавшем воздухе, Мерсов рванул на себя дверь, тяжелую, как танк, вывалился на улицу…

И все прошло. Какие мошки? Чистый вечерний воздух, пропахший сложной смесью скошенной травы, бальзамов и бензина, и еще был запах домашнего пирога, и жареного мяса, и теплых детских пеленок и еще чего-то, что следовало вдохнуть полной грудью и принять в себя…

Запах вел Мерсова, будто охотничьего пса, взявшего след лисицы. Мерсов быстро шел по бульвару, а потом по узкой и длинной улице, названия которой не знал, а смотреть на таблички не мог, потому что ощущения сосредоточились в обонянии, он шел, даже бежал где-то, сворачивал влево, вправо, мыслей не осталось, одно лишь желание – дойти, не потерять след.

Перед ним возникла темная обшарпанная дверь с золоченой ручкой, слегка облезлой, как и положено дверной ручке, к которой каждый день прикладывались десятки ладоней, оставляя свои следы и снимая – молекулу за молекулой – бронзовую тонкую позолоту.

Он вошел и начал подниматься по лестнице – уверенно, будто к себе домой, хотя никогда не был здесь прежде и не знал, что здесь делает, зачем пришел и к кому.

На втором этаже, когда Мерсов проходил мимо квартиры с номером «3», дверь слегка приоткрылась, и из темной узкой щели на него посмотрел глаз – внимательный, будто объектив фотоаппарата.

– Здравствуйте, – пробормотал Мерсов.

На третьем этаже – над той дверью, из которой на Мерсова взглянул глаз, – квартира оказалась открытой, и он вошел, понимая, что его ждут, но не понимая, как он понимает то, чего понимать не может.

Вошел, закрыл за собой дверь, включил в прихожей свет – выключатель слева, инстинктивное движение, – прошел в гостиную и увидел наконец хозяина: мужчину лет сорока в домашнем халате и выглядывавших из-под халата шлепанцах на босу ногу. Мужчина был коренаст, с длинными руками, торчавшими из рукавов, будто рачьи клешни, шея была прочной, как тумба, и Мерсов почему-то подумал, что за такую шею человека очень трудно повесить, он даже представил себе на мгновение эту картинку – веревка, свисающая с потолка, раскачивающееся маятником тело, видение исчезло, а лицо у хозяина оказалось очень даже приятным: улыбчивый взгляд ярко-синих глаз, густые брови и шевелюра, рассыпанная в художественном беспорядке.

– И черный человек пришел, когда настало время, – произнес хозяин странную фразу и кивком предложил Мерсову сесть в кожаное кресло у журнального столика.

– По-моему, мы с вами где-то встречались, – сообщил Мерсов, усаживаясь. Ему действительно так показалось, он видел это лицо, точно видел, только не мог вспомнить где и когда – при важных для него обстоятельствах, это точно, но больше в голову ничего не приходило, а хозяин помочь не захотел, ходил по комнате, то и дело наступая на полы халата, механическим движением подергивая их и выставляя босые пятки.

– Вы быстро нашли? – спросил он.

– Я вообще не нашел, – сказал Мерсов, и это была истинная правда.

– Очень хорошо, – оживился хозяин. – Вы уже бывали в Элиноре?

Вопрос прозвучал неожиданно, и Мерсов честно ответил:

– Нет.

– Ага, ага… – забормотал хозяин. – Значит, вы еще не… И я не готов. Рано. Наверно, рано еще…

– Нет, – неожиданно для себя сказал Мерсов. – Не рано. Самое время.

– Вы думаете… – продолжал бормотать хозяин, будто не слушая гостя и не глядя на него, но Мерсов все равно чувствовал, что его пристально изучают, и не только искоса, не только взглядом, но и мыслью, будто третьим глазом. – Вы думаете… Мне казалось, я должен понять это сам…

– Вы просто боитесь поверить, – жестко сказал Мерсов.

– Боюсь, – согласился хозяин, кивнув и наконец-то повернувшись к гостю всем телом, лицом, взглядом. – Я все знаю, все понимаю, но есть вещи выше знания и понимания – простые человеческие инстинкты. Инстинкт самосохранения. Тело не хочет, сопротивляется…

– Но я же остаюсь, – перебил Мерсов. – Что меняется?

– Да, конечно… Вы. Значит, и я. И Жанночка. Это нужно понять. Жанночка очень ко мне привязана. Очень. Как она без меня – с вами? Сможет ли?

– Сможет, – уверенно произнес Мерсов.

– Вы думаете? – Похоже, хозяина устроил бы иной ответ, но Мерсов намерен был придерживаться правды.

– Да, – твердо сказал он.

– А книга? – Хозяин отступил, но продолжал цепляться за последнюю надежду. – Вы сдали ее в издательство, но прошло слишком мало времени… Так быстро книги не…

– Сейчас книги делают очень быстро, – объяснил Мерсов. – Две недели – и тираж готов. Со дня на день книга выйдет. Может, даже завтра.

– Моя книга, – прошептал хозяин.

– Ваша, – согласился Мерсов. – Но теперь моя.

Он хотел спросить о чем-то, вопрос вертелся на языке, но, не будучи прояснен в сознании, не мог стать звуком, Мерсов ощущал неудобство, нервическое беспокойное состояние, не позволявшее ему стоять на месте и, тем более, сидеть в предложенном ему кресле. Он ходил по комнате, и хозяин ходил встречным курсом.

– Что вы знаете? – спрашивал хозяин. – Что вы знаете о себе – там?

– В Элиноре?

– Элинор – слово. Там. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Мерсов подумал и ответил:

– Ничего. Но это не имеет значения. Я пойду. Рад был вас увидеть. Встретимся.

– Боюсь, что… Погодите, – хозяин схватил Мерсова за рукав, повернул лицом к себе, впился глазами, будто запоминал, чтобы потом, когда-нибудь, узнать, не ошибиться. – Странно, – сказал он, – странно видеть себя таким, и странно желать самому себе того, что я желаю сейчас вам.

Мерсов высвободил рукав и пошел к выходу. Когда он спускался по лестнице, ему показалось, что дверь в соседскую квартиру чуть приоткрылась и чей-то внимательный глаз посмотрел на него из темноты.

На улице было уже темно, и Мерсов не имел ни малейшего представления о том, куда идти. Закрыв глаза и ощущая себя в темной комнате, выход из которой можно найти лишь случайным интуитивным порывом, Мерсов повернулся вокруг оси и пошел, остро чувствуя неизвестность, ожидая, что сейчас он на что-нибудь наткнется, может, на что-то острое, упадет, и мир исчезнет, мир уже исчез для него, он шел, и ему казалось, что ноги потеряли опору, он перебирал ими в пустоте, летел, ни на что не натыкаясь, он забыл, что можно открыть глаза, зрение было ему не нужно, он плыл и летел, и полз, и совершал еще какие-то движения, а потом понял, что находится дома, в собственной постели. Ему снился странный, дикий, непонятный и неприятный сон о том, что…

О чем?

Ни о чем вроде бы… Сон – и все.

Мерсов повернулся на другой бок и натянул до шеи одеяло.

* * *

– Вот, значит, как было на самом деле, – сказала Жанна. – Ты не оставил Эдику выхода.

– Я лишь сказал, что книга вот-вот выйдет…

– Ты сказал, что настало время.

– Я не понимал, что говорил.

– Сейчас понимаешь?

– И сейчас не понимаю, – сердито сказал Мерсов.

– Не понимаешь… – повторила Жанна. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, руки закинула за голову, следила за Мерсовым внимательно и в то же время рассеянно, расслабленно: была с ним и одновременно где-то далеко. Она сочувствовала ему и обвиняла.

– Может быть… – неуверенно произнес Мерсов. – Может быть, я понимаю. Но если понимаю, то почему не могу описать? Сказать словами?

– Как-то, – сказала Жанна, – Эдик заставил меня сесть, как я сижу сейчас, и читал вслух из книги. Индусский мыслитель. Гуру, как их называют. Гуру говорил о том, что знание может быть абсолютно правильным и при этом абсолютно невыразимым. Человек способен познать истину – допустим, о том, как устроена душа и бессмертна ли она на самом деле, – но не может описать эту истину словами. Нет таких слов. Нет – потому что ответ на много порядков более глубок, чем вопрос. Если познание происходит постепенно, шаг за шагом, открытие за открытием, то термины, определения, законы, смыслы вырабатываются, шлифуются и могут быть озвучены. А если истина неожиданно предстает перед неподготовленным человеком – какими словами он ее опишет? Как поймет?

– Что-то в этом есть, – пробормотал Мерсов. – Я чувствую, что понимаю все. Но когда пытаюсь понять, что именно понимаю… Ничего. Описать словами – невозможно. Я убил Эдуарда Викторовича или нет? Он написал книгу или не писал ее вовсе? Каким-то образом я раздвоился и был одновременно здесь, в гостях у твоего мужа, и в своей постели. Это ведь не такие истины, чтобы не уметь выразить их словами! Это вообще не истины, потому что истина возникает, как прояснение великой тайны в мире. А то, что я хочу узнать – детективные загадки, и решение их может быть только простым.

– Как по-твоему, – сказала Жанна, – в каком мире мы живем? В мире великих тайн или в мире простых загадок?

– Господи! Есть и то, и другое, и все перемешано, порой не отличишь и принимаешь за тайну то, что даже загадкой не является…

– Любовь – тайна?

– Ты хочешь, чтобы я сказал – да?

– Я хочу, чтобы ты сказал.

Мерсов посмотрел Жанне в глаза и увидел в них слезы. Жанна плакала, и слезы стекали по щекам, Мерсов никогда не видел, чтобы женщина плакала так тихо, буднично и откровенно.

Он не хотел говорить того, что сказал, но сказал, не думая:

– Я люблю тебя, Дженни. Я не могу без тебя.

Жанна улыбнулась сквозь слезы, губы ее дрожали, говорить она не могла и сделала единственное, чем могла ответить – прижала голову Мерсова к груди, и оба застыли, он слышал, как билось ее сердце, и свое слышал тоже, это был ритм мироздания, двойной перестук, постепенно слившийся в один.

Когда сердечные ритмы синхронизовались, Мерсов пришел наконец в себя и медленно высвободился.

– Я не обидел тебя? – проговорил он.

– Все в порядке, – сказала Жанна.

– Мне нужно подумать, – добавил он.

– Я понимаю…

И Мерсов ушел. Когда он проходил мимо двери Лидии Марковны, ему показалось, что кто-то смотрит в глазок. Мерсов вышел на улицу и быстро зашагал к перекрестку. Теперь он мог найти дом Ресовцева с закрытыми глазами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Ночью он наконец встретился с Ресовцевым. Проспал недолго – может быть, несколько минут. Проснулся будто от удара током, пропущенного через все тело. Он стоял, вскочив с постели, на сырой земле, покрытой очень жесткой короткой травой, рыжей, будто сгоревшей. Воздух заговорил с ним тонкими струйками зеленоватого дымка, складывавшегося в мысли, проникавшие в тело сквозь кожу, а некоторые из самых вертких сумели попасть в рот и жгли язык. Мерсов разжевал эти мысли, проглотил и обернулся, но никого рядом не было.

«Вот мы и встретились» – эту мысль он только что проглотил, теперь это была его собственная мысль.

Мерсов хотел спросить – где он, куда попал, но глупых вопросов задавать не следовало, глупые вопросы подобны бумерангу, они вернутся и отвечать придется самому, а он не знал ответа и потому спрашивать тоже было бессмысленно.

«Встретились, – согласился он. – Здесь неуютно».

«Здесь нормально, – не согласился Ресовцев. – Ничто не отвлекает от разговора».

Мерсов не мог согласиться, но и спорить не стал тоже. Его отвлекало многое: светло-серое, будто крашенное серебристой краской, небо висело куполом и казалось тусклым старым вогнутым зеркалом – если протереть тряпочкой, то можно увидеть искаженные отражения всех тварей земных и всех растений, но на самом деле не было ни растений, ни тварей, только рыжая короткая жесткая трава, и может, потому небо ничего не отражало, нечего было отражать, но ровный стальной блеск отвлекал внимание, раздражал, Мерсов поднял руку и провел по небу ладонью от края до края, ладонь стала влажной, а небесная поверхность почернела, раздражавшая серость исчезла, черный цвет он любил, в темноте ему хорошо думалось, он так и оставил, а Ресовцеву было, похоже, все равно, возражать он не стал, хотя теперь его мысли – змейки, носившиеся в воздухе, – перестали быть видны и только ощущались, попадая на язык или в ушные раковины, или оседая на коже, особенно на ладонях.

«Ты быстро освоился», – произнес Ресовцев.

«Это Элинор?» – подумал Мерсов.

«Нет, – ответил Ресовцев. – Конечно, нет».

«Виртуальный мир? – сказал Мерсов, подняв руку и ощутив пальцами прикосновение пупырчатой, чуть влажной и почему-то немного липкой поверхности неба. – Ты придумал и записал его незадолго до смерти».

Интересно, подумал он, как отреагирует на эту информацию программа, оставленная Ресовцевым? В том, что он попал в виртуальный мир, Мерсов не сомневался. Мир был создан Ресовцевым, и сам создатель существовал здесь своими мыслями, струившимися из каждого облачка, каждой виртуальной молекулы. На сообщение о смерти демиург не мог не ответить – Мерсов, будь он на месте этого закупленного в собственной значимости существа, непременно растерялся бы.

«Ты меня озадачил, – сказал Ресовцев после долгого молчания, – Пришлось вернуться на сутки… Ты прав. Я действительно умер три дня назад».

«Ты знаешь, что умер?» – с глупой улыбкой спросил Мерсов.

«А ты уверен в том, что жив?» – вопросом на вопрос ответил Ресовцев и повел в счете в этом диалоге, потому что если Мерсову не удалось ни удивить, ни сбить с толка компьютерную программу, то Ресовцеву – или его записи в памяти компьютера – удалось Мерсова поразить и больше того: заставить ужаснуться мысли, которая не приходила ему в голову.

«Я… – пробормотал он. – Конечно. Жив».

«Не противоречь себе. Если ты находишься в виртуальном мире компьютера, то откуда тебе знать, что случилось с твоим прототипом? Если я – программа, то и ты тоже».

Мерсов укусил себя за палец, не ощутил боли и не смог сдержать крика отчаяния.

«Ну-ну, – сказал Ресовцев. – Не надо так бурно… Ты ошибаешься. Виртуальная реальность не имеет ко мне и к тебе ни малейшего отношения».

«И еще, – помолчав, сказал Ресовцев, – тебя не существует. Меня не существует тоже. Жанны, которую ты… я знаю о том, что между вами произошло… Так вот, Жанны тоже не существует».

«Да? – Мерсов то ли думал, то ли говорил вслух. – Значит, ничего не существует?»

«Существует все, – отрезал Ресовцев. – И мы существуем тоже».

Мерсов хотел было подумать, что слова эти логически противоречивы, но мысль, еще не родившись, угасла в подсознании, Ресовцев то ли перехватил ее, то ли перебил собственной мыслью – как бы то ни было, Мерсов отчетливо понял, что Ресовцев прав. И был прав всегда – даже тогда, когда уходил из жизни, хотя на самом деле и не уходил вовсе.

«Нам удивительно повезло, – сказал Ресовцев, – что мы трое родились примерно в одно время и на одной планете, и как разумные человеческие существа, а ведь могло получиться, что я родился бы человеком, а ты – вулканическим пеплом, осыпавшим склоны Этны после очередного извержения. О Жанночке не говорю – при ином стечении обстоятельств она могла стать памятью формы или идеей мирового господства, охватившей умы миллионов… У Жанны всегда это было – поражать массы»…

«Это понятно, – пробормотал Мерсов. – Но в мире, где бесконечное число существ разыгрывают игру жизни в бесконечном числе измерений, как мы могли встретиться, чтобы понять собственное единство?»

«Повезло, – повторил Ресовцев. – А может, не повезло, просто настало время природе понять самое себя, вот и сложились именно так обстоятельства, что я должен был создать гипотезу, ты – внести ее в мир, Жанна – соединить нас».

«Ты позвонил мне перед… чтобы лучше понять себя? Чтобы крепче соединить нас?»

«Это очевидно, – сказал Ресовцев. – Не спрашивай очевидного. Спрашивай то, что нужно понять».

«Мы трое – одно существо или все-таки разные?»

«Одно, – сказал Ресовцев твердо. – Конечно, одно. И для того чтобы мы это наконец поняли, я написал «Элинор», заставил тебя опубликовать роман под своим – и следовательно, моим тоже – именем и ушел, уничтожив одно из своих тел в этом мире».

«Зачем?» – спросил он.

«Что «зачем»?» – не понял он собственного вопроса.

«Почему нужно было уходить из мира, чтобы доказать самому себе свое в этом мире присутствие?»

«Разве был иной вариант? Я искал его двадцать лет. Нет, больше – что-то я смутно ощущал в себе еще до того, как познакомился с Жанной. Или – с собой».

«С другим своим воплощением?»

«При чем здесь другие воплощения? Мы все – я. И я – мы все. Разве понимает палец, что, кроме него, есть еще пальцы на руке, а сама рука – и, значит, пальцы тоже – принадлежит организму, о существовании которого палец даже не подозревает?»

«Палец и думать не в состоянии», – пробормотал он.

«Конечно. Это лишь пример. Допустим, что пальцы на руке разумны. У тебя достаточно воображения, чтобы представить это…»

«И многое другое тоже».

«Знает ли палец о том, что другие пальцы…»

«Не продолжай. Вопрос понятен».

«А ответ?»

«Конечно. Если отрубить палец, то остальные пальцы немедленно это почувствуют, общая боль заставит их понять, что они не существуют сами по себе».

«Да».

«И они инстинктивно сожмутся в кулак…»

«Да».

«И то, что одного пальца не стало, не приведет к тому, что умрет организм. Напротив, появится стимул жить, преодолеть боль, понять себя в новом состоянии».

«Да».

«Я все это чувствую, – сказал он. – Может, даже больше – я все это понимаю. Но мне нужно подумать. Я еще не готов».

«Я еще не готов», – повторил он.

* * *

Мерсов провел ладонью по глазам, и привычное ощущение сухой кожи, острых коротких ресниц и трепещущих тонких век, вернуло ему себя, он лежал на чем-то мягком, и что-то мягкое лежало на нем, и первое мягкое было постелью, а второе – легким пуховым одеялом.

Странный был сон, мало ли что приснится, когда устал…

Мерсов включил ночник на тумбочке и посмотрел на часы: без десяти два.

В прихожей коротко звякнул звонок – нерешительно, Мерсову показалось даже, что в голове, в расхристанных его мыслях что-то зазвенело, но в это время звонок загремел школьным набатом – так вопил, наполненный восторгом собственной значимости, звонок в его детстве, требовавший, чтобы учащиеся прекращали свои не обозначенные в расписании занятия и бежали в классы, срочно, немедленно, иначе наказание, запись в дневнике…

Хватит!

Мерсов поспешил в прихожую, мысленно умоляя звонок умолкнуть, иначе соседи проснутся и могут подумать…

Он распахнул дверь, и звонок смолк, а из темноты лестничной площадки на грудь Мерсову упала Жанна, обхватила его холодными руками, глаза ее оказались совсем рядом, даже не рядом, а в нем самом, в его мыслях, будто он видел ее глазами себя, ошалевшего от изумления, в светлом проеме двери, а за его спиной свет ночника был подобен яркой звезде на сером фоне неба.

Запер ли он дверь, когда впустил Жанну в квартиру? Возможно. А может, и нет. Мерсов подумал об этом несколько минут спустя, когда стоял у кухонного стола и прижимал холодные ладони к горячему боку электрического чайника, бодро запевавшего единственную знакомую ему песню.

Жанна сидела на табурете, подобрав под себя ноги, на ней не было ничего, кроме тонкого халатика, наброшенного на ночную рубашку, распущенные волосы падали на плечи путанными волнами, и, что поразило Мерсова больше всего, когда это обстоятельство дошло наконец до его сознания: Жанна была босой и пыталась прикрыть ноги халатом, неужели она так и шла через пол-Москвы, это же нелепо, это просто невозможно и глупо, этого не было, потому что не могло быть, и значит, она не шла по улице, а оказалась здесь иначе…

– Не смотри на меня так, – улыбнувшись, сказала Жанна. – И поскорее налей чаю. Уже закипел – видишь?

– Как… – Мерсов хотел отыскать подходящие слова, но задал банальный вопрос: – Как ты здесь оказалась? Шла пешком через…

– Весь город? – подхватила Жанна. – Я не знаю. Может, и шла.

– Но как же… – пробормотал он, представляя, какое глупое у него сейчас выражение лица.

– Склейка, – задумчиво произнесла Жанна. – Видимо, склейка произошла, когда я спала… Эдик мне объяснял, но я… Вроде того, что пространство расплывается, время тоже, все становится неопределенным, а потом устанавливается новое равновесие… Ты бы поговорил с ним об этом!

Мерсов налил в чашки кипяток, опустил пакетики из коробки «Липтона», сахар класть не стал, он знал, что Жанна любит не сладкий, хотя и не знал, откуда он это знает. Передал ей чашку на блюдце, и Жанна сразу отпила, а потом громко отхлебнула еще и блаженно засмеялась, быстро выпила всю чашку, пока Мерсов смотрел на нее, и сказала:

– Хочу еще.

– Я принесу тебе тапочки, – предложил он.

– Не нужно, – сказала Жанна. – Дома я всегда хожу босиком.

Голова Жанны уткнулась ему в грудь, руки сомкнулись за его спиной, а мысли каким-то образом перетекли в него и закачались в его сознании, как легкий плоскодонный кораблик на зыбкой короткой волне. Я никогда не называла тебя убийцей, я всегда тебя любила, а слова, которые говорила, я должна была сказать, это были не мои слова, а наши общие, ты не понимаешь, я не понимаю тоже, но это мы – ты, я, Эдик, – части, которые и понимать, возможно, ничего не должны, разве понимает рука, протянутая навстречу удару, почему она сделала именно такое движение? Ты, я, Эдик… Это мы, то есть я, то есть я и ты тоже, не могу объяснить сама себе, и не смотри на меня так, не смотри на меня вообще, ты все равно не меня видишь, а женщину, которую знаешь несколько дней и с которой уже успел переспать, потому что только так мы с тобой могли стать хотя бы на время тем, что мы есть на самом деле и чего мы все равно не понимаем, когда мы вдвоем, без Эдика…

– Остановись, Дженни, – прошептал Мерсов. – Пожалуйста. Мысли твои скачут, как кролики на лужайке.

Жанна послушалась, и мысли ее застыли. Мерсов не представлял себе, как это возможно, но он действительно видел теперь ее застывшие мысли, как нарисованные акварелью картины без рамок, висевшие на стенах в длинных комнатах, расположенных анфиладой, здесь не было освещения, и картины освещали сами себя, а вдали ослепительно сверкала звезда, коловшая глаза острым тонким лучом.

Мерсов сжимал в ладонях щеки Жанны, влажные, будто она только что плакала, а потом успокоилась. Он провел под ее глазами большими пальцами и стер следы слез.

– Все, – сказал он.

– Все? – спросила она. – Ты хочешь сказать, что понял наконец?

– А ты? – спросил Мерсов. – Если бы ты понимала хотя бы часть того, что тебе пытался втолковать твой муж, то, наверно, и мне смогла бы объяснить долю того, что поняла сама. А у тебя все на эмоциях, на чувствах…

– Я женщина, – улыбнулась Жанна.

– Конечно, – сказал Мерсов и пошел в комнату за тапочками. Он знал, что Жанна идет следом, но не оборачивался, она шла бесшумно, босые ноги, ступая на плитки паркета, не производили звука, это раздражало Мерсова, ему казалось, что в затылок ему дышит бестелесная тень.

Он обернулся – не было никого у него за спиной, никто за ним не шел неслышной босой походкой.

– Дженни! – крикнул Мерсов и бросился в кухню, а оттуда в спальню, Жанны не было нигде, а в кухне на столе не было даже чашки, из которой она пила.

Чашку Мерсов нашел на обычном месте в шкафу – судя по тому, как она стояла, перевернутая, прилипшая кромкой к блюдцу, никто ею не пользовался, уж сегодня наверняка. А другая чашка, из которой Мерсов пил сам, стояла на кухонном столике, жидкости в ней было на самом дне, и Мерсов одним глотком допил холодную бурду, ощущая себя потерянным и никому не нужным. Пальцы дрожали.

– Дженни, – тихо позвал Мерсов, не надеясь услышать ответ, и не услышал, конечно, только показалось, что в прихожей скрипнула дверь, и он тотчас бросился проверять…

Мерсов помыл чашку, поставил ее, перевернутую, на блюдце, а блюдце – на полку, рядом с другой чашкой, из которой пила Жанна, если верить собственной памяти, или не пила, если верить материальному единству мира.

Мерсов опустился на стул, прикрыл глаза ладонью, сказал себе: «Успокойся, ты устал, вчера был сложный день, успокойся и все вспомнишь».

Он успокоился и заснул – голова свесилась на грудь, правая рука лежала на столе, левая болталась плетью, как неживая-, очень неудобная была поза, и, проснувшись несколько часов спустя, Мерсов удивился: как ему удалось не сверзиться со стула, он ведь всегда ворочался во сне, искал лучшую позу, а тут просидел столько времени неподвижно и даже ноги не затекли, вот странно-то…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Он бродил по комнатам, звонил время от времени Жанне, ответа не получал, садился к компьютеру, включал его, но, дождавшись загрузки, выключал – боялся то ли изображений на экране, то ли собственного подсознания. Еще одного путешествия в мир, созданный воображением, он бы не выдержал.

Из еды в доме остались только сыр ярославский, нарезанный тонкими ломтиками, колбаса полтавская, одним куском, початая банка сметаны, неизвестно как оказавшаяся в холодильнике, потому что Мерсов точно помнил, что никакой сметаны не покупал, он вообще ее не любил, тем более на розлив, а еще в морозилке была пачка украинских пельменей, и он отколупывал от слипшегося куска по две-три штуки, бросал в кипевшую на плите воду и съедал, как только белые поплавки всплывали из глубины на поверхность.

Должно быть, он размышлял, сопоставлял, пытался прийти к логическому заключению. Может быть. Но ничего не запомнилось. Время будто просочилось сквозь пальцы и растаяло, и он не знал даже, сколько его было – часы, дни, недели…

Спать ему не хотелось, и он не спал. За окном было светло, но, возможно, он просто забывал о тех часах, когда наступала ночь и он задергивал шторы, чтобы не действовала на нервы мигавшая реклама на крыше дома напротив. Может, он даже спал, но, проснувшись, не помнил об этом. Он обнаруживал постель разобранной, простыни – смятыми, хотел навести в спальне порядок, но сразу забывал и потому, обратив через какое-то время внимание на скомканное одеяло, спрашивал себя: неужели я только что проснулся?

Ответа он не помнил, ответ был вне его восприятия действительности, а действительность странным образом располагалась вне его понимания.

Иногда звонил телефон, и Мерсов поднимал трубку, будучи уверен, что звонит Жанна. Но это был кто-нибудь из приятелей, предлагавший прошвырнуться и с недоумением принимавший очередной отказ. В конце концов Мерсов перестал подходить к телефону – он уверил себя, что звонить Жанна не станет, придет сама.

Как-то он не обнаружил в холодильнике ни сыра, ни колбасы, ни даже пельменей – только сморщенное красное яблоко почему-то оказалось на нижней полке, и Мерсов удивился тому, что не видел яблока раньше. Он съел яблоко, выплюнул косточки в ладонь, и почему-то прикосновение теплых, маленьких, зеленоватых, покрытых тончайшей, почти невидимой кожурой яблочных семян привело Мерсова если не в сознание, то в состояние относительного жизненного соответствия.

Он стоял посреди кухни, держал на раскрытой ладони пять косточек и чувствовал себя очень плохо: ноги подкашивались, в затылке стучали молоточки, во рту было сухо, как в августовском арыке, и перед глазами расплывались желтые полупрозрачные круги, мешавшие видеть.

Мерсов опустился на стул и впервые неизвестно за какой срок осознанным взглядом посмотрел на часы. Желтые круги появлялись и исчезали, стрелки казались не прямыми, а изогнутыми, но время все же показывали – двадцать минут шестого. То ли утра, то ли вечера. И неизвестно какого дня.

Черт возьми, подумал Мерсов, должно быть, я сошел с ума.

Нет, сказал он себе другой мыслью, независимой от первой, совершенно самостоятельной и будто бы даже подтверждавшей очевидную раздвоенность его сознания, – с ума ты не сошел, не нужно интерпретировать очевидные вещи из одной плоскости восприятия очевидными вещами из другой плоскости.

«Если это не шизофрения, – спросил он себя первой своей мыслью, продолжавшей самостоятельное существование, – то что это такое?»

«Надо бы компьютер включить» – подумал он обеими мыслями сразу, но шевелиться не хотелось, и Мерсов подождал, когда компьютер в кабинете включится сам. «Во-обще-то, – сказала вторая его мысль, на мгновение выглянув из подсознания, – компьютер не нужен, я все прекрасно могу и без компьютера».

«Все? Что все?»

«Все – значит все».

«О чем я?» – подумал Мерсов. Ему было неприятно думать о себе чужой – вроде бы – мыслью, а принять мысль, как собственную, что-то пока мешало, но обдумать случившееся он не успел: компьютер включился, Мерсов видел это, хотя и не мог видеть, сидя в кухне, на экране появилась заставка «WINDOWS 2000», белые облачка застыли на голубом компьютерном небе, потом картинка сменилась на привычную – для экранного фона Мерсов давно выбрал изображение морского прибоя, это успокаивало, он любил море, особенно когда не нужно было бросаться грудью в высокие волны, отбрасывавшие его на берег. Фон был знакомым, и Мерсова не обеспокоило то обстоятельство, что на Земле такого прибоя быть не могло – волны будто притягивались висевшей в небесах ущербной луной и стояли торчком, как неприглаженная прическа. Вторая луна только что поднялась над горизонтом и потому казалась больше, чем первая – на самом деле у обеих лун по воле случая были практически одинаковые угловые размеры, и когда первая затмевала вторую – примерно раз в полтора года, – то можно было наблюдать – в телескопы, конечно, – удивительное зрелище: за более близкими горными хребтами Ингры просматривались по краю диска далекие горы Вассады, продолжалось это недолго, секунды, но ради этих секунд люди отправлялись в далекие путешествия, порой опасные, но ведь и вся жизнь на Элиноре благостностью не отличалась…

Ах, Элинор, подумал Мерсов и бросился в воды Ранвенского моря, как когда-то в юности в вяло-спокойную прибрежную глубину Каспия на одном из пляжей Апшерона.

Волна, застывшая, как памятник, приняла его в себя, и Мерсов то ли поплыл, то ли пошел по дну, то ли повис в зеленом мутно-прозрачном пространстве. Мимолетно удивившись тому, что вода не намочила его рубашки и даже тапочки остались сухими, Мерсов тут же забыл об этом странном обстоятельстве – куда больше взволновало его воспоминание о том, что именно здесь, на Элиноре, он впервые познакомился с Жанной, женщиной, которую всегда любил, даже тогда, когда еще не родился на свет, любил в своих прежних жизнях, которых у него было столько, что он не помнил ни одной.