Текст книги "Искатель, 2018 №12"
Автор книги: Андрей Швец
Соавторы: Станислав Росовецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
– Пить в одиночку я не большой любитель. Если сговоримся, возможно, и ты передумаешь. Тогда вместе хлебнём. За удачу.
– А в чем предложение?
– Скажи, устраивает ли тебя твое финансовое положение?
– Да конечно же не устраивает, – Серж невесело хохотнул. – Я думаю, что оно, финансовое положение, не устраивает никого. И банкира тоже не устраивает.
– Я предлагаю способ поправить наше финансовое положение. Попросить банкира поделиться с нами.
– Нашел такого добряка?
– Вроде того, Серж. Только он об этом не знает, что к нам подобрел.
– Старшой, ты ничего не говорил, а я ничего не слышал. Рассекаешь?
Роман помолчал. Душевный подъем не покидал его, ораторский зуд одолевал. Сегодняшняя удача обещала чудеса впереди, и он решил не отступать, вот только начать с другого конца. И Ромку понесло. Он говорил о том, как власть дурит народ, о министрах-реформаторах, которые ничего не реформируют, о засилье олигархов, о нищете армии, об обманах баранов, поверивших в АТО, о воровстве волонтеров, о тупой покорности работяг.
– В армии, Серж, играли мы по воскресеньям в футбол – голые против одетых. Сейчас я тоже предлагаю сыграть – голым против одетых!
Серж не смотрел Роману в глаза. Сказал с кривой усмешечкой:
– С твоими талантами четверть века тому назад ты спокойно мог бы пройти в горсовет. Боролся бы теперь с коррупцией и поправлял бы по-тихому свое финансовое положение.
– Так там постоянная регистрация требуется, как я понимаю. А дело, в которое предлагаю войти, оно безопасное, Серж.
– Я понимаю, что политику необходима толика детской наивности, но не в такой же степени… Деньги в стране давно перераспределены, и они теперь принадлежат конкретным людям. А люди, которые сумели их захватить, потому и сумели их захватить, что… В общем, у того, кто посмеет к их денежкам руку протянуть, они свое с мясом выдерут – туг без вариантов.
– Взять, уйти, лечь на время на дно. И ты, Серж, российских сериалов про ментов насмотрелся. Не поймают! Вот скажи мне: разве заказные убийства раскрываются? А? Молчишь? То-то… А не раскрываются, потому как хорошо организованы. А теракты? Почему же должны раскрываться экспроприации, если они хорошо организованы?
– Чего-чего? Ты сказал – экспроприации?
– Нуда, «эксы». Вон Сталин в молодости разве грабил банки? Нет, он участвовал в экспроприациях на нужды революции. Вот так.
– Нуты даешь, шеф! Ты, значит, работаешь на революцию?
– Какая там у нас революция! С нашим-то быдлом! Нашего мужика все грабят, кому не лень, а он голову в плечи втягивает и прикидывает, на чем бы еще можно сэкономить и где смухлевать или украсть по мелочи, чтобы пережить тяжкие времена. А легче теперь не будет, потому как впереди рабство уже двойное: у своих доморощенных олигархов и у международного капитала! Я и говорю: с таким народом – каждый за себя!
– Разумно сказано, шеф. По этой позиции я с тобой согласен: каждый за себя.
– Вот видишь, Серж. Теперь техника безопасности. Учти, я только про общие принципы. Ты ничего толком не узнаешь и не будешь замешан, если не согласишься. Разве я не прав?
– Дежурство долгое, отчего не потрепаться. Валяй.
– Так вот, первая заповедь: не идти на дело… то есть на крупное дело дважды: взять только раз – зато уж под завязку! Вторая заповедь: не привлекать уже сидевших, вообще фигурирующих в полицейской картотеке, тех, у кого брали пальчики…
– А этот твой Корзухин? Ты уж меня прости, шеф, но парень явно приблатненный.
– При чем тут Корзухин? С чего это ты решил, что он у меня в деле?
– Хорошо, хорошо… Но мне кажется, что без своего человека, который может заглянуть в полицейский компьютер, ты не можешь гарантировать, что парень не сидел.
– Это верно. Да только с чего это ты решил, что у меня нет своего человечка среди ментов?
– Прекрасно. Одна только неувязочка: если ты возьмешь по-крупному, он тебя первый заложит.
– В теории возможно. Да только откуда ты взял, что у меня есть такой кадр?
Роман почувствовал себя очень неловко. И неприятно ему было, что психованный отставник нашел-таки слабое место и что понимает, подлец, это. Вон, в глаза не смотрит. Роман заговорил, излишне горячо заговорил, понимая, что убеждает в первую очередь самого себя:
– Корзухин туповат, но честен. Если бы хотел нас в ментовку сдать, это у него на морде было бы написано. Нет, никогда.
– Разве я, шеф, о том, чтобы в ментовку сдать – не к ночи будь помянута? Я про то, что приблатненный, а это противоречит твоему же закону.
– Заповеди, Серж.
– Без разницы, шеф. Если Корзухин сидел, его пальчики в компьютере. Его будут трясти, если что… Тебе соврать не сможет, а опера перехитрит, да?
– Не выйдет на него опер. Потому как Корзухин не сидел. Я тебе больше скажу, в этом увальне есть благородство. Он девчонку, которую шпана уличная к земле пригнуть хотела, отбил у них.
– Ишь какой незаметный герой служит рядом. Браво! Я так понял, шеф, – сказал Серж, по-прежнему пристально разглядывая густую паутину в красном углу дежурки, – что не имеется у тебя в полиции человечка, который смог бы справку навести.
– Нету, Серж. Не хочу даром фраериться перед тобой.
– Тогда напиши мне сегодня же, вот сейчас, его имя-отчество и год рождения. Мики этого тоже.
– Мики? Рубаха-парень!
– Напиши. Я, допустим, решил узнать, с кем служить доводится.
– Ловлю на слове.
Пока записывал эти анкетные данные в аккуратненьком своем блокноте, на память писал, только – пару раз, припоминая, невидящими глазами скользнув по дежурке, пока перечитывал, оттопырив губу, пока вырывал листок и оценивающе смотрел на место отрыва, постепенно успокоился Роман. Нет человека без недостатка, а о планах человеческих – что и говорить! Ну и пусть он ошибся, пусть этот полуседой хлыщ оказался умнее и предусмотрительнее. Все равно он, Роман Коротков, даст ему сто очков вперед уже потому, что не псих, не кололся никогда – и потому, что лет на двадцать моложе!
Серж тоже перечитал записку и небрежно засунул ее в нагрудный карман. Усмехнулся уголками тонких губ.
– Назавтра не обещаю, но через недельку-другую… Я все-таки думаю, что человек, далекий от уголовной среды, не так-то просто даст уговорить себя пойти на грабеж.
– На экспроприацию.
– Они ж долю берут, правда? При чем же тут твое красивое слово.
– А ты, Серж, ты-то уж точно далек от этой, как ее?.. Уголовной среды?
– Допустим, но я ведь и не согласился покамест, ведь правда? Меня лично вот что заело немножко. Ты сказал: «Взять деньги и уйти…» А куда уйти, шеф?
– Имеются пока что практически открытые границы с Молдовой и Беларусью. А оттуда в дальнее зарубежье. С деньгами оно проще.
– Я, шеф, не знаю, как оно там с деньгами. А уйти отсюда мне нельзя, смерть. У меня, может, только и осталось, что этот город, улицы, его дома, эти стены. Ну и семья моя здесь, шеф.
– Эти стены?
– Ну, не эти же. Володарка вон… Ты хоть раз был на Володарке весной? Не такой гнилой, как сейчас, а настоящей нашей весной? Когда между домами зеленая трава, а под столетними дубами петляют тропинки?
– Этого добра и в Европе хватает. И ближе. Поезжай хотя бы в Вильнюс, там тебе и стены, и весна…
– Едва ли чужие стены заменят. Я ж тебе честно говорю, шеф, без понта, меня на земле мало что греет, кроме этого города.
– Ты рассуждаешь прямо как Владимир Мономах или как Юрий Долгорукий. Князей в роду не было, а, Серж?
– Какое там… Дед хвастался, что босиком сюда пришел. А ты что ж, из Белоруссии к нам? «Прамо» выговорил, аккурат, как ваш Лукашенко.
– Серьезно? Не замечал… Я, знаешь ли, из Полесья. Замечательная земля, откуда все три братских народа восточных славян пошли. А может быть, и все славяне.
– По мне, так невелика честь. Вон Карл Маркс, умнейшая голова, писал про нашу «дикость и славянскую грязь». Вот так. А интересный у нас тобой разговор получился.
– Интересный. С тобой толково разговаривать, Серж. Мы ж только базарим, так, для препровождения времени. И в таком вот ключе, что ли, я хотел бы рассказать, каким вижу твое участие в деле.
– Валяй, а я попробую представить Володарку весной в Вильнюсе.
– Далась тебе эта Володарка, Серж! Первое, чего я ждал бы от тебя, если б ты вошел в команду. Помог бы ты с машинкой, вот где у меня слабое место. План не предусматривает всяких там намеренных шмалявок. Или чтобы завалить охранника. В моей команде нет преступников: никто из нас не пойдет на подлянку какую – ограбить старушку, пришить человека за деньги. А охранник – он разве не человек?
– А игиловец – он тоже человек? – нехорошо засмеялся Серж.
Роман присмотрелся к нему и пожалел, что не настоял на выпивке. Ответил мягко:
– Игиловцы тут ни при чем. Хотя ты прав в том смысле, что охранник учитывал риск быть подстреленным, когда устраивался на такую службу. Ноя совсем о другом, Серж. Идти на любую экспроприацию без оружия для самозащиты – это ж идиотизм, пойми. Я ведь учитываю те прискорбные обстоятельства, о которых ты сразу, в начале нашего разговора…
– Короче, тебе нужен ствол, но ты не рискуешь обращаться к барыге. Разумно. Хотя теперь на черном рынке полно стволов, из Донбасса прямо тебе арсеналы вывозят.
Роман развел руками. Душевный подъем у него давно миновал, и ему все больше не нравились горящие глаза Сержа. Уж лучше иметь дело с тупарём Корзухиным, чем с психом. Но отступать поздно. Роман сделал выбор, когда решился обратиться к Сержу. И по-прежнему пребывал в убеждении, что мужик не выдаст.
– Так вот, если б ты согласился, а я тебя спросил бы насчет ствола, было б у тебя чего мне ответить?
– О, конечно. Тебе повезло, шеф. Я сказал бы: «Ай хэв э ган». – То есть?
– То есть что имею я ствол, и от него мне с каждым годом все больше хочется избавиться. Стрёмно как-то стало хранить АКМ-74 мирному, слабому здоровьем человеку. С откидывающимся прикладом, и к нему три полных рожка. Сдать его богатому жлобу, так неделю можно обедать в кабаке и с пивом. Да только я стремаюсь его сдавать, как ты стремаешься покупать такую машинку.
– На такую я бы и не потянул, Серж.
– А я бы и не продавал. Не умею я этого – ни продать, ни купить… Просто подарил бы хорошему человеку. Рассказал бы, где спрятан, точнее. Я ведь сам его не покупал, так что сдавать за деньги мне западло.
– Честно говоря, это и у меня в голове плохо укладывается – оружие покупать. Это бандиты, игиловцы там всякие, те за каждый патрон платят. А у нас там трофейных стволов было как грязи.
– Что ж не припрятал себе?
– А потом ехать, откапывать? А кстати, Серж…
– Хочешь узнать, откуда у меня автомат?
– Такая информация всегда полезна.
– Так вот, как началась замятия эта, первая здесь цветная революция, непыльных моих коллег большой спрос появился. Оранжевые говорят: мы зовем к себе воинов из горячих точек, коричневые зовут к себе воинов из тех самых точек, зеленые с белой полосочкой зовут к себе…
– Помню.
– Да ты тогда на парте штаны протирал! А я был в твоих годах, ну, чуть постарше, доказать себе еще что-то там хотелось. Приходят ко мне из солидной конторы, как раз когда вот-вот стенка на стенку: мы, мол, полагаемся на таких бойцов, как вы. Получите вооружение (привезли, между прочим, в «рафике», как сейчас помню, на борту – «Химчистка»), будьте готовы к выступлению за правое дело. Дали место сбора, сигнал по телефону, сигналы на случай, если электросвязь будет отключена…
– Какой сигнал, интересно?
– Тебе интересно, а мне и сейчас стремно сказать. Лучше помолчу. Сигналы так и не поступили. Смех один.
– И автомат остался?
– Такие оставят… Потом забрали. Снова «Химчистка» приезжала. В той конторе четко.
– Что ж ты мне лапшу на уши вешал?!
– Чего это ты? А… Просто не они одни тогда оружие раздавали. Но у других такого порядка не было. Приезжал мужик, пьяный или обдолбанный. Русский патриот, как я теперь понимаю. Я попросил автомат и на Петьку-кандагарца, он мне и выдал. Потом свой я им сам отнес, как поуспокоилось, а про Петькин меня никто и не спросил. Петьке он и не нужен был. Так что забирай. Презентую.
– Однако это был бы еще один подарок судьбы, Серж.
– То есть?
– Ну, это я так… И вырисовывается у меня к тебе, Серж, вторая просьба. Я, ты знаешь, младший комсостав, какой такой тактике нас там, в сержантской школе, могли обучить? Устав «Взвод. Отделение. Танк» – высшая премудрость…
– И чем бы я мог помочь?
– Тактически грамотно оценить план заключительного этапа операции. Пути и порядок отхода, обеспечение скрытности… Тебя ведь учили, правда? И знание города у тебя не сравнить с моим, как я понимаю.
– И это – все, что от меня потребовалось бы?
– И получить свою долю. У нас все честно, поровну.
– Лихо. Дай мне подумать, шеф.
– Только до конца дежурства. Время поджимает, если честно.
– Тогда давай сначала. В таких вещах я предпочитаю ясность. Вот я, допустим, соглашаюсь, и что ж тогда я должен делать конкретно? Я понял так: проконсультировать по тактике, рассказать, где лежит автомат. И все?
– И все. То есть я же сказал: долю получить. Я не хочу, чтобы ты знал лишнее. Единственно вот что еще: во время акции ты как ни в чем не бывало дежуришь на точке, здесь. На своем дежурстве или подменишь кого – по обстановке.
– За заботу спасибо. Тогда менты меня не тронут.
– Это тебе, Серж, спасибо. С таким стволом я справлюсь и без тебя. Я ж намекал уже. Это не дурной наезд с пальбой куда ни попадя, а техническая операция, если можно так сказать. Шмалявка не предусмотрена, говорю тебе, Серж. А ствол я верну на место: может, еще пригодится тебе. Да, я чуть не забыл: на следующее дежурство будь как штык.
– Роскошно. Я подумаю. Так у тебя там ботл в схованке, говоришь?
Домой, к божьей старушке Марье Константиновне, Роман возвращался в прекрасном настроении. Серж согласился, в кармане лежала схема (как проехать к даче родителей Сержа и место, где в сарайчике припрятан АКМ-74), и эта маленькая победа обеспечивала нормальный ствол, а ствол обеспечивал уверенность. И приятно было, что нет теперь даже теоретической необходимости устранять этого чудаковатого мужика. Второй подарок судьбы сегодня. После Тольки Проценко.
Глава 4. Капитан полиции Савенко
Если бы кто поинтересовался у капитана Савенко, чем приглянулась ему эта забегаловка, бар «За углом у дяди Жоры», воткнул бы капитан собеседнику взгляд в район расположения галстука (имеется ли на собеседнике галстук, в данном случае не суть важно) и хрюкнул бы. В душе он совсем не прочь порассуждать и даже пофилософствовать, да только двадцать лет службы давно убедили капитана, что выпущенное им из себя слово едва ли стоит приравнивать к серебру, а вот молчание для таких, как он, – и в самом деле золото. И если даже представить себе (вот уж чего капитан не любит – так это представлять себе!), что захотелось бы ответить, оказался бы тогда в затруднении. И в самом деле, почему именно тут? Вот ведь блин, самому стало интересно. Во всяком деле есть сторона простая и…
– Чего желаете?
– «Колу» и жетон.
Сдачу «дядя Жора» норовит зажать, в лучшем случае доливает, посему для него у капитана приготовлено без сдачи. Опуская жетон в ближний, боковой карман пиджака, Савенко поймал себя на чувстве мгновенного облегчения. Как ни заскорузла душа за двадцать лет службы, встречаться с холодным презрением этой шестерки… Ладно, проехали. Ведь в том и состоит простая сторона дела, что бар удобно расположен: на полпути от конторы до квартиры, точнее, в двух шагах от площади, где Савенко пересаживается на трамвай. И не его район по службе, и даже не из сопредельных, куда тоже приходится заглядывать, представляясь. А на кого, интересно, он сам смахивает после стольких лет службы? Как пришел в угрозыск после института, присматривался он, помнится, к старшим коллегам: тянули те тогда на агентов отдела снабжения крупного предприятия – опытных снабженцев, себе на уме… Раньше не приходило как-то в голову: у нас тут бегали официальные, на должности, доставалы, чтоб купить, а у них, за бугром, – коммивояжеры, чтобы продать… Где они, те хитрованы-снабженцы? Ладно, согласен на мелкого жулика. А кто не жульничает, хотя и по мелочам? Особенно теперь, когда милиция разогнана, а в полиции – заправляют дилетанты. Пора…
Савенко забрал со стойки бутылочку и, зажав ее вертикально двумя толстыми пальцами, направился в закуток за туалетом, где на полочке краснел обычный польский телефон семидесятых годов, местным умельцем дополненный коробкой со щелью. Капитан втиснул рядом с ним свою «Колу»: оставлять на стойке нельм – хозяин мигом уберет, а снова выкладывать, как в другом месте, за мерзавчик «Хортицы», не жирно ли Жорику будет? Потом столь же привычно глянул: а вдруг появился отвод? В самом начале, как присмотрел Савенко это место, просил он специалиста пошуровать по-тихому насчет возможности подслушивания и все такое. Тогда было чисто, и даже из туалета, если дверь закрыта и если не прижиматься к ней специально ухом (тьфу!), ничего не разберешь. Савенко заглянул в сортир, спустил в кабинке воду, помыл руки и вернулся к таксофону. Неприятно мокрой рукой извлек из кармана жетон, лениво удивился отштампованной на нем надписи «Парк культуры и отдыха имени Микояна» и зло уставился на безвинную, в сущности, «Колу». С горбачевских времен, смертельно напуганный позорными увольнениями с работы коллег-сыскарей, попивавших и слабее его, Савенко из принципа дает себе волю только в безопасности своей отдельной квартиры. Если стукач не ищет кума, тогда Магомет топает к горе. Этот источник у капитана Савенко оставался в запасе. Свой собственный, законсервированный, можно сказать, заветный. Сейчас решился потревожить, потому что про заинтересовавшее начальство происшествие с аптекой на Горького другие информаторы капитана молчат. Божатся как один (и, похоже, не врут), что братве об этом грабеже ничего не известно. Мало ли чего случается в огромном-то городе… Вплоть до того, что золотая молодежь, лицеистики какие-нибудь, решили себе нервишки пощекотать. Шмалявки там не было, пугали газовыми… Капитан Савенко ухмыльнулся: ему пришло в голову, что картина жизни в городе, воссоздаваемая поданным информационной сети правоохранительных органов (вон мы какие благородные органы!), столь же искажает реальную действительность, как и та, сладенькая и скучненькая, которой потчевала читателя «Вечёрка» советских времен. И какая, спрашивается, вероятность, что и этот источник что-то сумел пронюхать? Да никакой! Однако попытка не пытка… А главное: припугнуть по новой пора. Ей, подлой стукаческой породе, спокойная жизнь не положена, а надлежит ей корчиться, ожидая следующего контакта, – ничего, перетерпит, другим бывает куда гаже.
Во всем мире оно так: разве станет нормальный человечек сам, по доброй воле доносить – то есть если не из высоких побуждений, а по обычным уголовным делам? Нет, и сам не побежит, и трубочку не поднимет проинформировать. И не из убеждений каких или добродетелей, а потому что столетиями в нем воспитано: «Моя хата с краю». И даже не убеждение это у человечка, а просто безразличие. И наследственное, в генах заложенное недоверие (слабо сказано!) к этим самым благородным органам. Вот и приходится человечка подлавливать на какой гадости, а потом придерживать на коротком поводке, а то и подлиннее выбирать поводок – это уж по оперативной обстановке. А если попался ты на крючок, то и жалеть тебя не хрен. И этого своего личного информатора (ни в какую картотеку его не заводил и тем более в комп) капитан Савенко вовсе не жалел: чувство, к нему испытываемое, не сумел бы точно определить, но жалости в этом мутном коктейле уж точно не имеется. А больше там было, скажем так, ощущений – в испытанном тогда, как заловил ночью в непристойно обдолбанном виде, поставил лицом к стене и принялся шмонать, рассчитывая взять наркотик. Ожидания оправдались, и тот пакетик с пальчиками лежит у капитана в сейфе, да вот только его собственные пальцы до сих пор помнят прикосновения к тем тугим бедрам, и он не знает и сам теперь, не задержал ли на них руки дольше, чем было нужно…
Капитан Савенко встряхнул поседевшими волосами и опустил жетончик в неровно выпиленную щель. Услышав гудок, набрал номер.
– Узнаешь меня? Тогда завтра в семь на обычном месте. Это же надо… Тогда сегодня. Ровно через час.
Через полтора часа капитан Савенко вновь оказался подле бара «За углом у дяди Жоры», но только скользнул невидящим взглядом по вывеске и углу хрущевки, за которым укрылась забегаловка. Было совершенно очевидно, что его жертва (виноватая, нет, лучше уж – небезневинная жертва) знает нечто важное по существу поставленных ей вопросов. Однако возбуждение, не отпускавшее до сих пор капитана, возбуждение, почти радостное и уж во всяком случае приятно горячившее кровь, объяснялось вовсе не замечательной удачей, обещавшей выполнение поставленного начальством задания (много перед ним ставится всяких заданий, и многие он с ходу распознавал как заведомо невыполнимые), а только что закончившимся контактом. Информатор либо имел близкие отношения с кем-то причастным к ограблению аптеки (тут капитан на секунду огорчился), либо прямо замешан в это дело. Следовало проработать связи, вообще пошуровать вокруг да около, а потом уже, со всеми картами на руках, раскалывать – окончательно и результативно. И сажать, если будет за что.
Хотя… Нет уж, с задержанием он спешить не будет. К тому, что с его жертвой может произойти в камере, Савенко испытывал ревность куда более жгучую и мучительную, чем к своим возможным соперникам на воле. Тем более что относительно него самого речь шла о воображаемом приключении. А потому совершенно безопасном. Но вот решись он наяву на то, что позволяет себе сейчас в мечтах, – и оказался бы на улице с волчьим билетом даже быстрее, чем при Горбачеве за коллективную пьянку на рабочем месте.
Глава 5. Серж
– Ты где витаешь? Тебе что ж, неприятно мое общество?
Сёрж усердно потряс головой и горячо возразил: вопрос, мол, совершенно абсурден, неловко даже отвечать. Он и в самом деле чувствовал неловкость, потому что вот уж лет десять, как не ре-шалея знакомиться с девушками на улицах. А чтобы сама гёрла этак вот, с бухты-барахты, первая заговорила с ним, такого не припомнит и в лучшие свои времена. Хотя нет, случалось: спрашивали ведь, бывало, прелестницы, не скажет ли он, «сколько время», и даже – как пройти к Зоологическому музею… Или согласие принять участие в авантюре, предложенной нашим казарменным Аполлоном, так разогрело ему кровь, что сделало вновь привлекательным? Глупости… Женщины, они, быть может, и непредсказуемы, кто спорит, но чаше в книжках, чем по жизни, – это раз. И чудес давно уж не бывает – это два. Ведь даже Дед Мороз, уж на что, казалось бы, свое родное, надежное чудо, он и не Дед был вовсе. Точнее, дед, да не тот, а, как выясняется, свой же собственный, только весь закутанный в вату. Ох, дед, дед, энкаведист поганый… Чего-чего? У нее что – крышу рвануло?
– Конечно же, я могу показать, как живу. Милости просим. Хотя…
– Высчитываешь, когда жена домой заявится?
– Что? Ах, жена? Жена туда не придет. Мы отдельно живем.
– В разводе?
– Не то чтобы официально, а прочно отдельно. Живем каждый по себе. Я – вот здесь, собственно. Мои владения вот тут и начинаются. Вон там, через площадь, удобства: в универмаге – скоростной туалет, правда, платный. Ты, кстати, не хочешь ли зайти? Вот…
Она близоруко вгляделась в банкноты на ладони Сержа. Сощурилась – и сразу стала ощутимо симпатичней, и уже почти не резала глаз эта форма на ней, в которую вот уж несколько лет, как они, цветки предместья, облачаются, готовясь штурмовать центр: китайский красный плащ под кожу над несуществующей юбкой. Прыснула – видать, вообще смешлива.
– Спасибо, пока обойдусь.
– Ну, а на неспешный случай – так пединститут же за углом.
– Педагогический университет имени Пирогова. Так вот где я тебя видела…
– Надеюсь, не в мужском туалете. Учишься?
– Мучаюсь. На четвертом курсе. Так ты у себя там унитаз снял и продал?
– До чего же узко мыслит нынешняя молодежь… Какой унитаз? Зачем? Вон у меня целая Володарка – мой сад для прогулок. Тебе хоть раз в жизни довелось побывать на Володарке весной? Я имею в виду – настоящей теплой, зеленой, душистой нашей весной? Вот такой, как сейчас затевается?
– Не помню, весной ли, но забредала туда. Там вроде как после бомбежки.
– Ты что, приезжая?
– Ага. Но я от этого города тащусь.
– Да, моя любимая Володарка стала жертвой перемен. Как и все прекрасное в этом мире, впрочем. Аккурат перед кризисом снесли двухэтажки (но какие!), заровняли площадки. И кранты.
– А я этот район не очень хорошо знаю. На пары мчишься – не до красот архитектуры, а после пар – и вовсе вареная.
– Тверды граниты науки?
– Какие там граниты… Бодяга всякая, от скуки можно помереть.
Серж удивленно поднял брови. В реке его времен помнилась струя, когда ежедневно по дороге на службу, между подъездом и троллейбусной остановкой, прорезал он, как корабль волны, стайки девушек, летевших на первую пару в пединститут. Тогда приятно было думать, что этим вот, со свежими поутру мордашками, куда веселей учиться, чем ему в курсантские годы. Потом жизнь его утратила жесткую военную регулярность, и со студентками Серж сталкивался стохастически, повинуясь законам случайности, а также прихотливому ритму вылазок за ботлом (как оно там у них, у научных-то ученых?) и/или за травкой. Тогда по-разному они воспринимались, беззаботные студенточки, и мысли – вызывали порой просто гадкие, но эту вот деву он уж точно не помнит… Да может ведь и придуриваться, цену себе набивать. Это ж надо – живые, мирные науки обозвать бодягой!
– Вам ведь иностранную литературу читают! Неужели тоже скучно?
– Нет, почему же, зарубежка у нас единственная радость. Только когда сама, к экзамену читаешь. А лекции – такая же серятина.
– Жаль…
– Тебе-то что? У тебя эта тошниловка позади…
– Нет, почему же. Потихоньку продолжаю. Самообразование, знаешь ли.
– Да ты мазохист какой-то.
Нет, не придуривается: действительно студентка. Почему же тогда показалось, что придуривается? Нету нее той щенячьей беззаботности, вот почему! Хотя в наше время – какая там у них беззаботность?
– Ты не только мазохист, но и… Я, конечно, не напрашиваюсь, но хотелось бы посмотреть такую квартиру.
Тревожный звонок звякнул у Сержа под черепушкой, задребезжал и смолк. Чего ему стрематься, кто, к хренам собачьим, может им заинтересоваться настолько, чтобы засылать к нему хорошенькую… нет, скорее просто привлекательную девушку? Нет такой конторы, а вот всяческих крейзанутых в городе достаточно; нашлась, оказывается, и такая разновидность… А главное: человек, посланный серьезной конторой, был бы ознакомлен с содержанием его досье. Однако во взгляде этой девушки не нашел Серж ни инстинктивного страха, ни еще более обидной жалости – а ведь именно с этими чувствами смотрят на людей, побывавших в психушке, счастливцы, избежавшие покамест такой беды. О чем вообще речь? Не из конторы она. От конторы подъехал бы здоровяк, пригласил бы в машину – «поговорить»… Серж пробормотал торопливо:
– Я ж тебе говорил, что это, собственно, и не квартира… Так, кубло.
– Кубло?
– В смысле, скорее отдельное спальное место. Ниша этакая в техническом этаже.
– Так ты, значит, бомж?
Она остановилась. Серж, которому только что, минуту какую-то назад, определенно не хотелось, чтобы она шла с ним, ощутил внутри легкое беспокойство: а вдруг испарится, как это уже бывало у него с девушками. Осторожно взял ее под локоток. Холодная гладкая поверхность плаща, мягко подавшаяся под пальцами, напомнила вдруг кожу Нины, теплый, живой шелк, что сводил его с ума двадцать лет тому назад. Сержа передернуло, и он снова заторопился, не переставая удивляться внезапному желанию удержать внимание чужой этой барышни:
– Нет, у меня… у нас была тут настоящая квартира. На седьмом этаже. Потолки – во!
– И где ж она теперь, твоя настоящая квартира?
– Куда ж ей деться? На месте… Но уже не моя, продана. И она теперь, я так прикидываю, обратилась в пятое, запасное колесо в «мерсе» мистера проповедника. Только и хватило тех денег…
– Ты был тут прописан? – уважительно (или показалось ему?) взглянула девица на Сержа. И добавила деловито: – В таком разе мог не подписывать – и все! Не продала бы…
– Но это же была ее квартира, не моя. То есть, если коротко, родителей жены. И потом – я же не думал, что Нина все, ну все до цента ахнет в свою секту, а я не мог и не могу давать столько бабок на Валечку, сколько на ребенка по правде надо…
– То бишь алиментов?
– Нет, мы ж не развелись: ей религия запрещает. Наоборот, задача такая поставлена: всех родственников привести к ним…
– А тебя не удалось?
– Меня? Потомственного и убежденного безбожника?
– Немодная у тебя ментальность.
– Я этих твоих евангельских христиан знаешь где видел?
– Так уж и моих… Я, если хочешь знать, из нормальной верующей семьи. Мы старообрядцы-беспоповцы, старинной русской веры… Так что ж стоим? Иди, показывай.
Серж набрал код на калитке, и они прошли под аркой огромного, на квартал, серого дома, некогда известного каждому мало-мальски образованному горожанину. Теперь книжный магазин, занимавший когда-то весь первый этаж, был уплотнен, как профессор в своей квартире в 1918 году, целой дюжиной лавок, с переменным успехом торгующих более модными и необходимыми товарами.
– Сюда, сразу за углом…
– Сколько раз проходила мимо – и не думала даже, что окажусь тут в гостях… Ой!
– Увы, блеск и нищета. Домофон в нашем подъезде давненько вырубился, а потом, как видишь, и коробку с кнопками увели. А подъезд уж очень удобный, чтобы приезжему, как отоварится в знаменитом универмаге, малую нужду справить, ты уж извини… Зато и для жильцов место безопасное, даже без домофона. Ты видела – во дворе бойцы вневедомственной охраны в тачке дремлют? А ночью у них над тачкой светится: «Охорона». Какой ворюга посмеет сунуться?
– И правда воняет.
– А ты носик свой заткни. Ну, вот и мои хоромы. Сюда ароматы не доходят, правда ведь?
Она кивнула. Стояли уже на лестничной площадке, где в другом доме быть бы второму этажу, и Серж подчеркнуто театральным, отработанным жестом указывал на квадратную дощатую дверцу, в свое время напоминавшую ему амбарную. Теперь ничего уже не напоминала Сержу эта дверца, но он развлекался, пытаясь взглянуть на свое жилье глазами нежданной гостьи. Пора б ей и про замок…
– Да тут опечатано!
– А как же! Борьба с терроризмом – забыла? После каждого взрыва сызнова клеят.
Аккуратно поднял край бумажки с печатью и росчерком, подсунул под нее ключ. Огромный висячий замок тихо щелкнул, дверца не скрипнула, а Серж повторил свой эффектный жест. Нечаянная подруга втянула головку в плечи, храбро полезла в дыру – и оказалась в длинной нише, по капризу архитектора слева разделенной несколькими бетонными перегородками. Привычно возясь с замком, Серж поджидал ее следующую реплику. Гостья повернулась к нему, выглядела она не испуганной, как полагалось бы, а скорее рассерженной.
