Текст книги "Искатель, 2018 №12"
Автор книги: Андрей Швец
Соавторы: Станислав Росовецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Ладно, обсудим ситуацию. Кости целы, и слава богу. О машине можно не беспокоиться: где Нинон обещала, там и поставит. Она хоть и погуливает, но в серьезных делах, как это ни смешно теперь звучит, девка ответственная. Да и заяви он сейчас в полицию – что ментам скажет? Себе дороже обойдется. Сучка посоветовала переночевать в сыновней гостинке – и этот совет разумный. Ведь для супруги он сейчас на даче у Петрова, на мальчишнике по поводу выхода учебника. Только вначале следует гостинку прозвонить: вовсе не хочется наткнуться там сейчас на сучку и тем более на этого ее бандита. Пахомий Филатыч огляделся и не увидел таксофона. Вот для таких случаев и покупают мобильник добрые люди! И с собою носят, а не оставляют дома. Пройти, что ли, вперед?
Шагов через пятьдесят, давшихся Пахомию Филатычу легче, чем он опасался, таксофон обнаружился, зато выяснилось, что потерялась телефонная карточка: наверно, выскользнула из кармана, когда валялся на тротуаре. Впереди, на первом этаже многоэтажки, светились окна. Подойдя поближе, Пахомий Филатыч прочитал и вывеску, тоже светящуюся: «Торгово-акционерный банк «Копейка». Дверь приоткрыта. Пахомий Филатыч порадовался за вкладчиков банка, которые могли забежать сюда и в четыре часа утра. Что, если попросить разрешения позвонить в полицию? По нему ж видно, что пострадавший…
Пахомий Филатыч деликатно потянул за медную ручку двери. Внутри горели большие люстры, но за окошечками банковских служб было пусто. Пахло чем-то противно больничным, но не дезинфекцией. Оглядевшись в поисках охранника, Пахомий Филатыч нашел его за столиком неожиданно близко, у входа. Блондинистый парень в черной, с разными цацками форме, сгорбился на стуле, а из предплечья у него торчал, покачиваясь, пустой пластмассовый шприц. «Наркоман!» – ахнул Пахомий Филатыч и повернул было на выход, когда парень открыл вдруг глаза и рявкнул:
– Стоять! Руки на затылок!
Пахомий Филатыч замер в ужасе. Глаза у наркомана смотрели в разные стороны, и видно было, как он пытается сосредоточить взгляд на Пахом и и Филатыче. Пистолет в его руке тоже дергался.
– Под монастырь меня подводишь, капитан? Получай!
Пахомий Филатович кинулся к двери. В помещении грохотало, визжали рикошеты, стеклянные створки двери разбивались и осыпались, но ему все-таки удалось бы, наверное, уйти, если бы не замешкался перед падающим стеклом. Тут его и достала пуля – шальная, собственно, – и это было не последнее, о чем успел подумать Пахомий Филатович, прежде чем его поглотила темнота. Успел еще удивиться вою полицейской сирены на улице: могут ведь, оказыва…
Глава 15. «Роман»
Он валялся на продавленном диване в однокомнатной квартирке, полуголом ранее снятой на его настоящие документы невдалеке (по столичным. конечно, меркам) от последнего места работы: из окна виден был – правда, в непривычной проекции – недостроенный небоскреб на Мулявской площади, и, видимо, именно его имел в виду полуинтеллигентный пропойца, хозяин берлоги, когда уверял, что из квартиры открывается замечательный вид на нашу прекрасную древнюю столицу. «Роман» (такой по привычке, образовавшейся за последние два года, порою называл себя и сам) скучал, дожидаясь почти безвылазно, пока отрастут волосы на голове.
Набор развлечений оказался небольшим: первый день он, понятное дело, отсыпался, затем, не торопясь и с удивлением, читал найденный в углу берлоги растрепанный томик «Доктора Живаго», время ушло и на придумывание содержания последних страниц, оторванных, а для какой надобности, об этом догадываться не хотелось. У него-то у самого желудок работал как часы, и он не боялся его испортить, просидев недели две на консервах и полуфабрикатах, сосредоточенных загодя в специально купленном холодильнике. Играл также сам с собою в шахматы, недостающие фигурки наделав из крышечек от минералки и пива: пива он позволял себе по бутылочке после обеда и по бутылочке перед сном, потому что жара стояла совсем не майская. И конечно, без конца возвращался мыслями к событиям той решающей. ночи.
Тогда под утро он снова заглянул в гости к капитану Савенко, оставил там все позаимствованное и окончательно уничтожил следы своего пребывания в квартире. Мики, веселого и всегда вроде как поддатого, там давно уже не было, а окостеневшую куклу, прикованную вместо него к кровати, разглядывать не захотелось. Капитан еще хрипел, но, если и выкарабкается, доживать век будет в психушке. Идиотами останутся и оба охранника «Копейки»: газ был в общем-то безвредный, но рисковать, что они составят словесный портрет взломщика, не следовало, и пришлось применить кое-что из давних запасов. «Роману» пришло в голову, что это теперь и для мужиков лучший вариант: в сейфе оказалось слишком много долларов и евро, неожиданно много – столько, что любого взломщика, пусть и с минимумом мозгов, это может только напугать. Крутые хозяева денег затеют безжалостный розыск, а начнут, понятно, с охранников и с капитана. Там, у распахнутого сейфа, он, чего греха таить, опешил, но не отступать же было! И, решившись, набил зеленью (евро не очень доверял) складной чемодан, принесенный на спине под бронежилетом, и все карманы. Он даже эту нахальную дурочку успел предупредить, что с банком нечисто, но не успел дать ей инструкции, как она выкинула свой трюк, по всему видно, предварительно запланированный.
«Роман» вздохнул, как вздыхал всегда, как только в полусонных своих размышлениях доходил до этого беспокоящего его совесть места. Ведь был момент, когда он уж и автомат вскинул, чтобы остановить жестяную коробку с молоденькой дурой и полумиллионом баксов внутри. Хватило бы короткой очереди. Он не рискнул – и до сих пор не определился, правильно ли поступил. Ведь Антонина увезла не только деньги, но и его выходной пиджак, так что ему, чтобы добраться сюда, пришлось позаимствовать у неряхи-капитана застиранную футболку, а для денег– затрепанный полиэтиленовый пакет от «Паштета». Прекрасное сочетание с брюками от Сойкина и щегольскими остроносыми полуботинками! Впрочем, все давно уж сожжено здесь рядом, на глухом пустыре, вместе с документами и малым остатком вещей жлобоватого и малообразованного, однако, следует признать, достаточно смекалистого. Ромки Короткова, а если уж выражаться фигурально, так сожжен был, собственно, – вторично и теперь уж навсегда – сам Ромка Коротков.
Тоська… Это настоящая бой-баба, и ее он не раскусил. А в этом кто виноват? Кто же, как не Лилька? И-и-и-эх!
«Роман» бросился на пол и принялся качать брюшной пресс. Молодому человеку (ох, где она, та молодость?), желающему сделать политическую карьеру, необходим спортивный вид, всегдашняя подтянутость. Да, конечно, это Лилька во всем виновата, не надо ей было его, с тортом и шампанским (точнее, торт и шампанское себе нечаянно оставив) несолоно хлебавши выставлять. Даром что маникюршица, нуль с накладными ресницами, а фанаберия еще та! И он заврался тогда, заигрался, воспроизводя перед свалившейся на голову подружкой Корзухина образ, придуманный для импозантной, умеющей себя подать Лильки – у той-то Коротков эн натюрель никакого бы успеха не имел.
Тоська, ах, Тоська… Да, он сберег ей жизнь и позволил увезти, фактически подарил тяжким трудом заработанные деньги, но долго ли сможет она всем этим владеть? Хозяева взятого непременно пойдут по ее следу, а она едва ли позаботилась о таком надежном варианте укрытия, как у него. Выходит, что невольно девчонку подставил. Можно подумать, что нахалка не подставила его самого! Баксов, вынесенных в карманах, оказалось достаточно, чтобы подготовить и осуществить новый «экс», однако их не хватит, чтобы перейти к политической части глобального жизненного плана. На эти крохи можно купить квартиру или офис с обстановкой, престижное авто или слетать на Канары (вот уж на что он не станет выбрасывать деньги!), можно, наверное, прачечной завалящей обзавестись или ресторанчиком захудалым, но не купишь долю в солидной фирме, не выставишь кандидатуру в парламент как независимый кандидат, не засыплешь всех пенсионеров округа еженедельными продуктовыми посылками, а всех трудяг – билетами беспроигрышной лотереи и билетами в кино… Все ведь давно продумано и речи вчерне составлены!
Сам себе имиджмейкер и спичрайтер, «Роман» задрал ноги в последний раз, перевел дыхание и, фиксируя плоскость пола лопатками и затылком, привычно принялся разглядывать серо-желтый, похожий на карту пустыни потолок. Он поймал себя на мысли, что ему вовсе не хочется затевать новый «экс», чтобы в случае удачи возвратиться в родной Жлобель к началу избирательной кампании. Следовало осмыслить результаты иной кампании, только что проигранной – а в том, что проиграна, сомнений не оставалось. «Романа» совсем не заботило, что пройти в парламент с лозунгами о «чистых руках» и социальной справедливости он хотел на награбленные баксы: все большие деньги ворованы, а все политические идеологии изначально лживы, просто люди покупаются на наиболее для них привлекательную. Хотел он того или нет, да только, став во главе хоть и маленькой команды, подверг испытанию свои способности и удачливость как руководителя. И проверки не выдержал.
Лучшего из всех, Витюню, потерял по-глупому, умница Серж, военная родная косточка, ему не поверил, Мика оказался сексотом. Тоська, экспромтом взятая надело вместо Корзухина, его обворовала, а в Корзухине он, растяпа, не распознал судимого. Не распознал, потому что понадеялся, что в фирме парня проверили. Это же надо – позабыть, какой везде бардак! Удивительно, но именно Корзухин не подвел его ни в чем серьезном, однако именно Корзухин вынужден расплачиваться сейчас за грехи всей команды. Тогда ночью, по дороге на эту хату, злой как собака из-за Тоськиной выходки, «Роман» вспомнил об обстоятельном и верном ему увальне и позвонил Корзухину из таксофона. Выслушав на пределе терпения наглый, с матами, выговор какого-то старого идиота, добился, чтобы трубку передали подчиненному. Приказал сонному Корзухину немедленно уходить из дома и выдал свой тайник, на случай неудачи приготовленный на Демьяновском кладбище. Было там денег достаточно для беглеца на первое время, и документы – настоящие, пригодные для того, чтобы пару лет пересидеть где-нибудь на селе. Куплены они были по случаю в далеком отсюда райцентре, на «Романа» ни в коем случае не выводили, как, впрочем, и ксивы Романа Короткова, волонтера, сгоревшего по пьянке вместе с тягачом в одной из последних стычек армяно-азербайджанской войны. Хоронить было, почитай, нечего, и товарищи, тоже хмельные, помянули его вечерком, а командир вытряхнул на траву вещмешок Романа, чтобы по обычаю разделить между сослуживцами нехитрый походный скарб. Себе он взял документы, которые покойный, детдомовец из-под Челябинска, почему-то не носил постоянно с собой, как все они, в кармашке на груди…
И все-таки не верилось, что Корзухин сумел уйти от ментов. «Роман» давно бы уехал электричкой, сев не на вокзале, а на ближайшей пригородной станции – если бы не опасался, что через вагон проведут Корзухина, пристегнутого наручниками к полицейскому громиле, а он всерьез пожалеет, что не озаботился вовремя убрать этого малосимпатичного толстяка. Черт дернул проводить специальное занятие по эвакуации! Лектор, ты понимаешь, из «Общества по распространению…» Фанфарон, позер! Он вспомнил, что сказанное относится к Роману Короткову, который сгорел уже синим пламенем и с которого, собственно, теперь взятки гладки, да и команду сожженный Коротков не сам ведь подбирал.
«Роман» повеселел. И тут ему пробило наконец. «Антонина Васильевна Кротова, 1997 года рождения, уроженка города Старозыбково, Курской области, РФ» обязательно объявится в родном городке, напишет туда или позвонит. Бывал он в городке Старозыбкове и поражался тамошним девицам: старообрядческая духовная закалка, суровые жизненные условия и здоровый, почти деревенский воздух делали из них настоящих амазонок. Хилому и нервному городскому мужичку лучше бы от тех ядреных красоток держаться подальше – тем более если он и не помышляет о непременной и безотлагательной женитьбе. Но есть у них достоинство, в данном случае, напротив, становящееся для лихой Тоськи «ахиллесовой пятой», и именно – в колыбели вскормленное убеждение в святости родственных уз. Что ж, хватит отлеживаться! Потерянные четыре дня – это фора, господа-товарищи-панове! Он дарит ее сыскарям, отправленным хозяином «Копейки» выслеживать украденные баксы, но он разыщет воровку раньше, заставит честно поделиться, а потом… Что ж, будем решать задачи по мере возникновения. Так-так, сейчас одиннадцать пятьдесят шесть…
Глава 16. Антонина
Антонина за эти дни совершенно выбилась из сил. Она так и не сумела выспаться после той сладкой и сумасшедшей ночи, моталась с маршрутки на электричку, с электрички на автобус (междугородних таксистов боялась). Перекемаривала, постоянно чувствуя спиною тяжесть фантастической, уличающей ее добычи, на твердых скамейках возле закрытых на ночь районных автовокзалов. В Дерновске-Северском, вчера, за полночь, ее приглашала к себе переночевать старуха в грязном стеганом халате и с двумя облезлыми котами на поводках, но Антонина побоялась, что у этой доброй самаритянки объявится внучек-уголовник. Полчаса тому назад, на глухой лесной тропинке, что ведет из одной бывшей советской республики в другую, она, по времени убедившись, что уже наверняка на другой территории, позволила себе расслабиться немного – и тут же задремала прямо на ходу. И привиделось ей, что вышла уже к селу, и были это хорошо ей знакомые Стрельцово-Лежачи, но почему-то вовсе на себя не похожие, многоэтажные, серо-кирпичные. Что идет мимо кряжистых седобородых стариков, рассевшихся на чугунных скамейках у подъездов, и что ежится под их осудительными взглядами… Ну чего там в ней такого увидели? От приметного чемодана Антонина избавилась еще в Козельце, купив себе большой туристский рюкзак, – большой, но без этих новомодных молний на середине, а мешок типа абакумовского, чтобы раскапывать до самого дна не всякому менту захотелось… Когда сон-видение рассеялось и опять проявился перед нею зеленый майский лес, Антонина стиснула зубы и решила отдохнуть только на опушке, а чтобы не засыпать по-дурному, вспомнить ту решающую ночь: вспомнишь – вздрогнешь, не заснешь!
Тогда, оторвавшись от «Кота», она повела себя, как ей самой казалось, очень разумно. Помчалась на квартиру, мгновенно собралась (Филатыч мог появиться с минуты на минуту). Набив самым необходимым рюкзачок, решилась наконец заглянуть в трофейный чемодан – и затряслась в сладостном ужасе. Буквально на автопилоте поехала как можно аккуратнее в ближний аэропорт. По дороге немного оклемалась и вспомнила о чужом пакете на заднем сиденье. На окраине уже, между двумя пустынными по раннему часу троллейбусными остановками, съехала на обочину и остановила тачку. Перетащила пакет вперед и, чувствуя себя никакой не Бонни, а позорной воровкой, вытряхнула на сиденье шмотки своего временного Клайда.
Пиджак из немнущейся материи, в карманах триста с чем-то гривен, три по сто баксов, две тысячи белорусских «медведей», полтинник и два гривенника; упаковка секретных резиновых приспособлений, ага, «с клубничным вкусом»… Тут Антонина покраснела, однако решила обдумать все обстоятельства, связанные с этой последней находкой, как-нибудь на досуге. Шелковая (надо же!) рубашка, в карманчике пусто; давешний галстук в тон к пиджаку – развязанный, что бесполезно свидетельствует об умении управляться с этими мужскими удавками. А вот «медведи», возможно, подсказывают направление отхода. Ни зажигалки, ни сигарет (ведет хоть и преступный, но здоровый образ жизни!). Оглянувшись, она переложила в сумочку деньги, надорвала блестящую подкладку пиджака, попыталась оторвать у рубашки рукав – не вышло, скомкала ее, засунула в пиджак, в карман пиджака галстук, выскочила к маячившему неподалеку мусорному ящику, сунула в него сверток. Ей казалось тогда, что если будет делать все как надо, то обойдется, – но разве она не была права? Буквально докатилась до аэровокзала, оставила на платной стоянке тачку, как и обещала Филатычу. Когда расплачивалась с хамоватым тинэйджером ворованными (а вдуматься – и того хуже!) деньгами, впервые ощутила преимущество богатства, невидимую перегородку, отделившую ее от малого, вынужденного растягивать скудные свои доходы от получки – и почти до получки.
Заревел, прогревая двигатели, невидимый самолет, народу у аэровокзала погустело, несмотря на рань. Антонина как-то успокоилась и решила позвонить в гостинку Пахомию. Первым делом, чтобы разбудить: если она ночь не спала, с какой стати ему дрыхнуть? Ну и напомнить насчет тачки. Потом сразу повесить трубку. Достала мобилку, разблокировала звук, нажала номер «I», порадовалась, что он больше никогда не понадобится. Пять гудков, восемь, десять… Отсоединилось. Снова… Фклатыч не отзывался. Поехал, стало быть, сразу домой. Антонина знала, что он, когда дома, всегда первым поднимает трубку, к тому же супруга, эта индюшка перекрашенная, в будни в это время (ого! быстро натикало) на работе, поэтому смело нащелкала домашний номер. Занято. Не спит уже, старый греховодник… Она повторила набор.
– Да отстаньте вы от меня с вашей кафедральной проверкой! Нет уже Пахомия Филатовича, застрелен киллером! Полиция здесь… Зачем?
– Кто у телефона? Представьтесь.
Мужской голос, сменивший истеричные бабские выкрики, был басист и требовательно доброжелателен. Антонина шваркнула трубу под ноги, и сама едва не брякнулась на асфальт. Какой-такой киллер? Пахомия убил этот обритый наголо сукин сын. Можно ли «Кота» называть сукиным сыном? Скотина безрогая! Не успел пальнуть в нее. так со злости пристрелил невинного доброго дядечку. Но теперь… Тачку заберут отсюда менты, а этот противный парковщик запросто ее вспомнит. А не найдут здесь, того хуже: поедут на платную стоянку, и тогда уже сторож (мразь, доносчик!) расскажет о девице, которая брала тачку. Единственный способ избежать этого – поставить тачку как можно скорее невдалеке от места убийства (ужас какой!): менты подумают, что покойник приехал своим ходом, и не станут дальше копать.
В ячейку камеры хранения засунула Антонина чемодан и рюкзачок. Переложив в рюкзачок и карманные деньги «Кота», осталась с остатком стипендии в сумочке – и с пластмассовым жетоном, на который обменяла все свое неправедно нажитое богатство. Жетончик засунула в прореху, образовавшуюся в подкладке сумочки. Теперь она, если не сможет оставить машину незаметно, расскажет ментам, что взяла тачку и поехала погулять, покажет доверенность и тэ дэ.
У нее получилось. Никто не подбежал к тачке, когда она припарковалась в полусотне метров от банка «Копейка». Сама удивляясь собственной выдержке, Антонина, прежде чем выскочить, успела протереть платком руль и везде, где могла оставить свои отпечатки. Все сошло спокойно, но ее удивило, что в «Копейке» и вокруг банка не сновали менты. Более того, банк работал, а место, где, как она смекала, один из ее поклонников застрелил другого (жаль, что не на дуэли!), не было ограждено желтой лентой. «Перечитала ты, мать, американских детективов», – усмехнулась Антонина. Потом, удивительную легкость без пугающего багажа ощущая, вышла она к трамвайной остановке и поехала в сторону центра. На Дмитриевской увидела вывеску парикмахерской, выскочила на остановке и вернулась на нее уже стриженой шатенкой. Узкая улочка показалась ей Очень уютной, к тому же с фасада, обильного архитектурными излишествами, кособокая и временем побитая кариатида усмехнулась ей раскосыми почему-то глазами. «Купить бы тут себе квартирку, – вздохнула Антонина. – А Сержику на любимой его Володарке, так ходили бы друг к дружке чайку попить, травки покурить». Подкатил трамвай, нужно было прокладывать маршрут, мотаться по городу, пригородным и прочим шоссе, чтобы оказаться в конце концов на этой лесной тропинке.
А вот и опушка впереди. Сквозь ветви крайних дубков белели уже избы Стрельцово-Лежачей, бревенчатые по-кацапски, беленые по-хохлацки. Под вечер приползет автобус из Старозыбково, и она уедет пустым обратным рейсом. Тонька огляделась: место должно быть и приметным, и глухим одновременно, а походной лопаткой она обзавелась за триста километров отсюда.
Она вышла из лесу с одним маленьким рюкзачком. В здешней камере хранения не выдают ни жетона, ни справки, а печать может разве что дятел поставить. Остались при ней только деньги «Кота» (тратила их уже без всяких тебе комплексов), а из основного фонда – столько, сколько может понадобиться скромной девушке для завершения образования в престижном западноевропейском вузе. Основной фонд по-прежнему ее страшил, и она поняла, что в детстве напрасно посмеялась над рассказом матери о том, как той единственный раз в жизни удалось найти деньги. Было это до хрущевской денежной реформы. Покойная бабушка отправила девятилетнюю мать Антонины за хлебом, а та нашла на тротуаре у колонки кошелек, а в нем семь рублей и мелочь. Так мать и кошелек, и деньги выбросила в дыру уборной – вот до чего перепугалась. Теперь Антонину больше всего страшил удивительный факт, ею установленный, когда накупила в Чернигове на автовокзале целый ворох газет за два дня: там не было ни слова ни об ограблении «Копейки», ни об убийстве Филатыча. Не бог весть какой деятель, чтобы о нем некрологи в «Сегодня» печатать, но все равно странно.
В животе подсасывало, однако она хорошо помнила, что в Стрельцово-Лежачах магазин открывается после четырех пополудни, а чайной или буфета нету. Да и нечего светиться в приграничном как-никак месте. Лучше уж обойти деревню за огородами, а на автобус сесть, проголосовав на дороге. Антонина пошарила в рюкзачке, обнаружила пакетик чипсов и набила ими сухой рот. Поискала глазами пенек или хотя бы кочку повыше. Через несколько минут она ужо спала, уронив голову на колени, такая хрупкая и беззащитная в своей грязной вытертой джинсе и позеленевших белых кроссовках.
Холодным ветром пахнуло, когда изменение произошло в природе. Высоченная костлявая девица с белесыми нечесаными волосами, водной длинной холщовой рубахе стояла над Антониной в раздумье. Надо ли откручивать ей голову? Да, она, иноземка, в полдень сидит у поля ржи, но ведь не вырывает же колосков, не жнет ведь в заповедное это время… Тут полудница затряслась, клацая зубами, в припадке горького смеха. Какое время, какой серп, какие там колоски? – совсем уж заморочилась, состарившись в девках! Вон она рожь – зелена еще, а приблуда… Полудница всмотрелась в спящую иноземку и щелкнула сухими костями пальцев. Почти сразу же полетели по траве, догоняя друг друга, тени облаков, темнота мгновенно охватывала небо и тут же смывалась зарей, проростки ржи тянулись вверх, покачиваясь и дрожа в мигании света-тени, колосились и желтели. Полудница вдругорядь щелкнула пальцами – и все замерло. Только вот на пне и под ним вместо девки-иноземки лежала кучка несвежей одежки и снова побелевшие на солнце кроссовки.
Полудница покачала недоуменно головой. Потом сквозь нее стали просвечивать беленые хатки деревни, потом волосы ее, все более прозрачные, потянулись по ветру – и все вернулось на круги своя.
Глава 17. «Роман»
На этом кряжистом дубе «Роман», прямо тебе Соловей-разбойник, сидел, почти не шевелясь, уже почитай шестой час. Что ж, если решаешься превратиться из дичи в охотника, если готов в одиночку потягаться с полудюжиной отлично подготовленных оперативников, уж если ты настолько глуп и упрям, тогда единственное твое спасение – в терпении и предусмотрительности.
Дуб, выбранный «Романом» для засады, стоял на окраине Старозыбкова, на задах давно уже заброшенной спичечной фабрики. В городке и полета тысяч проживающих не наберется, что делало нежелательным появление на его скучных улицах доброго молодца, лет пять тому назад оказавшего весьма благоприятное впечатление на нескольких местных девиц. У десятка их поклонников впечатление о нем оказалось далеко не столь благоприятным, однако конфликт рассосался после славного мордобоя с участием однополчанина «Романа», старлея местной полиции и бывшего спецназовца. Однополчанин этот давно уже переведен в Рдянск с повышением, но к нему по ряду причини «Роман» и не стал бы обращаться. Однако, минимальные для того усилия предприняв, ему удалось дозвониться до самой отзывчивой из упомянутых девиц. Анфиска по-прежнему работала администратором гостиницы «Путник» и по-прежнему жила на той же улице, что и мать Тоньки Кротовой, молодой стервозы и задаваки. Забавно, однако она немедленно приревновала к Тоньке неверного своего вздыхателя.
– Нет, туг дела посерьезнее, она слиняла с моими деньгами, – не стал скрытничать «Роман». – Если поможешь, десять процентов твои.
– О чем речь, Петенька? Вот только денежки вперед. Должна тебе сказать, не удивляюсь я, что Тонька тебя кинула – настоящая оторва, прости Господи! Неделю назад приезжала, худая, перекрашенная, и опять слиняла. Мать ее на всю улицу проклинала!
– Вы тут все девочки лихие… Вот что. Давай адреса. Как только сообщишь, что Кротова появилась, я тебе заплачу. Буду в твои дежурства позванивать. У вас система та же?
– У нас туг не так и много перемен, миленочек. А почему адреса?
– Твой, для телеграфного перевода, и матери Кротовой. Давай. Капитально подготовившись к операции, «Роман», как заправский дачник, поселился в деревне, расположенной в получасе езды от Старозыбкова. Загорал на берегу почти пересохшего ручья, пытался в нем купаться и ловить рыбу, пролистывал растрепанную подшивку «Огонька» за пятьдесят шестой год, взятую у хозяина избы, глуховатого одинокого деда, а через два вечера на третий залазил в свою «Ниву» и ездил на переговорный пункт в соседнее большое село. За две недели он узнал довольно много о семейной жизни Анфиски. Как оказалось, она успела уже выскочить замуж и развестись. А дачная жизнь настолько ему надоела, что решился рискнуть и как-нибудь под покровом темноты навестить мать Тоськи. Уже обдумывал, чего ей будет заливать, когда в очередной сеанс связи Анфиска вдруг заявила: «Прикатила твоя зазноба. Про магарыч не забыл?»
– Забудешь тут. Ты одна там? – Да уж. Ох одна я, одна…
– Нас подслушивают?
– Ты чо, в Чикаго? Коммутатор-то вот он, у меня под рукой.
– Знаешь, я могу, конечно, перевести магарыч в твой адрес, но – не хочешь ли лучше в Рдянск: Главпочтамт, до востребтввния?
– Да ну! Если на телеграф потратишься, к вечеру тетка Евфросиния налом принесет, А у меня горит.
– Как знаешь, Тогда сбегай на почту к ней часика через четыре, Я сегодня еще перезвоню.
Перезвонил «Роман» уже из Рдянска, Впрочем, сперва он отправил перевод Анфисе и телеграмму Тоське с предложением встретиться, Выбрал для этого окна в разных углах зала, ожидал каждый раз, пока соберется очередь и выбирал сердобольную старушку, чтобы написала за слабовидящего, Сходил в кино, неторопливо, с оттяжкой пообедал, наслаждаясь горячей едой и ресторанным обслужи пан нем, а тогда только перезвонил, В трубке потрескивало, голос Анфисы еле пробивался:
– Порядок! Тут даже на ремонт хватит! Спасибочки! А чего это в телеграмме-то было?
– Ты получила приз, разыгранный среди покупателей воды «Ромжинская», Послала им круглую бумажку из крышечки, вот и повезло, Поняла? А коли спасибо, так скажи: Тось, Кротова одна приехала?
– С хахалем прикатила, Он у них и поселился.
– Чем приехали, не знаешь? Автобусом, поездом?
– Какое там! Черный крутой джип, у дома стоит.
– Скажи, а у тебя последние дни не было новых постояльцев?
– А как же, план в июне выполняем! Четверо, и знаешь в каком прикиде?
– На чем приехали? Не на черном ли джипе? Бывали ли здесь раньше?
– Ой, правда! Лучше б ты мне, Петенька, на Рдянск деньги выслал!
Хотел было «Роман» спросить, похожи ли новоприезжие на ментов, однако вопрос вышел бы не вполне телефонный, потому замешкался, а неблагодарная Анфиска тем временем бросила трубку, Все, впрочем, и так было ясно: это посланцы хозяина «Копейки», и бедная Тоська у них в руках, Вопрос только в том, выдала ли она им добычу, а если уже выдала, что они тогда делают в Старозыбкове? Если не выдала, тогда ее можно попытаться отбить, в благодарность потребовать свою долю – и разделить с девкой все последующие опасности, Если же выдала, то ее держат как приманку для него – но зачем он им тогда? Вернули почти двадцать миллионов в гривнах, так чего им три десятка косых? Или из принципа – чтобы неповадно было? У «Романа» холодный пот пролился между лопатками, когда ему пришло в голову наиболее логичное объяснение: стерва Тоська, понимая даже – далеко ведь не дура, – что живой не выпустят, стоит на том, что все взял он, то есть Роман Коротков… Надо было срочно эвакуироваться.
И все-таки он оказался здесь, на дубе. На текущий момент, 9.55, почти все нужное ему уже высмотрел. Один мужик залег прямо в рожь метрах в ста от парадных ворот бывшего спичечного комбината, то есть градусов на пятнадцать вправо и в двадцати пяти метрах от дуба, и срезать его там из хорошо пристрелянного автомата не представит никакой трудности. Еще один засел в деревянной сторожке возле ворот, два снайпера – прямо на крыше четырехэтажного цеха. Когда час тому назад «Роман» увидел, как они заняли эти угаданные им наперед позиции, то усмехнулся, но сейчас, когда успел прокачать ситуацию, ему было уже не до смеха. Во-первых, его готовились, не мудрствуя лукаво, расстрелять, а из этого следовало, что деньги уже у противника. Во-вторых, Тоську, если она вообще до сих пор жива, должен ведь кто-то привести и выпустить, а вот этого кадра проконтролировать он как раз и не сможет.
10.30. Полчаса до времени, указанного в его телеграмме. Тихое урчание – движка, слабый лязг дверцы, голоса, снова лязг дверцы… Уехал. Надо действовать скорее, пока этот невидимка не занял позицию у тебя за спиной. Из-за угла заводского забора показывается Тоська, медленно поворачивается и, еле переставляя ноги, движется к воротам. Останавливается, озирается. В бинокль «Роман» видит ее тщательно накрашенное, однако неподвижное, совершенно мертвое лицо. Он всматривается вторично, качает головой. «Я смогу тебе помочь только тем, что сейчас сделаю», – обращается к ней мысленно, а когда она, продолжив движение, почти уже доходит до сторожки, опускает бинокль, перехватывает автомат и аккуратно, прицелившись в круглую голову с торчащим у рта микрофоном, мочит мужика во ржи, который как раз привстал, чтобы поглядеть на Тоську: любопытно, небось, какая она накрашенная… Тем временем в лице Тоськи происходит изменение; однако, хоть и с заминкой, «Роман» носком кроссовки нажимает красную кнопку на ротном минном пульте. Прячется за дуб. Цепляясь из всех сил ногтями, закрывает глаза и раскрывает рот. Пуля, пронизавшая только что древесину толстенного ствола, бессильно тычется в его бронежилет, вторая свистит возле уха, потом почти одновременно его накрывает грохот и бьет взрывная волна.
