Текст книги "Искатель, 2018 №12"
Автор книги: Андрей Швец
Соавторы: Станислав Росовецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
– Что за шутки? Заманил меня на пустой чердак!
– Так и задумано – чтобы от входа ничего не видно было. А жилье мое в третьей секции, некоторые удобства – в пятой, в конце. Тоже мне, заманил… – развеселился Серж. – Голову, голову береги. Это здесь… Милости просим! Вот только стоять у меня не совсем удобно. Пол тут покатый, и потолок низковат. Лучше сразу сесть.
– Или лечь? – Она плюхнулась на тахту с отпиленными ножками, мудро поставленную на высшей точке пола.
И тем самым ответила на первый вопрос теста (могла ведь выбрать и пуфик такого же происхождения), и нельзя было бы сказать, чтобы решительность ее или беспечность порадовали хозяина, в свою очередь осторожно присевшего в противоположном высоком углу. Впрочем, тревожиться и комплексовать было рано. Рано? Ноги в колготках телесного цвета, скорее пухлые, чем стройные, заполнили, как ему показалось, все пространство «секции», а чтобы не таращиться на них, оставалось только закрыть глаза вовсе.
– Ой, на что это я уселась?
Серж встрепенулся. На розовой ладони девицы лежала его фенечка. Ему стало на секунду стыдно засаленности своего старого, давно низложенного фетиша, потом представилось красное пятно в форме сердца на ее белой ягодице – белой, конечно же, белой, незагорелой по-весеннему. Дыхание у него пресеклось.
– Что с тобой?
– Да так. Это фенечка, заветная моя фенечка. Этакий знак принадлежности к хиппующим, с черной униформой несовместимый. Почему и снимаю перед дежурством.
– Я уважала бы хиппи, если бы не эта обязательная грязь. И грязная их, свальная… любовь, скажем так. И их потуги рабски! англизировать великий русский язык.
– Что значит – образованная, слова какие знаешь… Вот только хиппарям твое уважение, гёрла, сама можешь догадаться, до какого места! Про них много глупостей писали, особенно в «Вечёрке». А насчет любви, так в системе была действительно свобода – в том смысле, что никого не неволили факаться. В то время как наши высокоморальные современники в грош не ставили изнасиловать собственную жену. А утром потребовать от нее чистую рубаху. – Пардон.
– А твоя жена – тоже из системы?
– Нет, никогда. Да я и сам скорее присистемный. Где уж с моим характером жить беззаботно, порхать по жизни, облизывая чужие тарелки…
– Ничего себе беззаботность! Этого, кстати, я тоже никогда не могла понять. Доедать в кафешках объедки… А у тебя тут чистенько. И пахнет приятно.
– В следующей секции у дворника склад. Сейчас там ящики с лимонами.
– Так дворник в курсе?
– Федька-то? Свой человек.
Про себя Серж добавил с досадой: «И даже слишком освоился, хамло! Завел манеру девок сюда водить». Убирай потом после них, и эта назойливая сладкая вонь дешевых духов, тьфу! Сейчас ему не хотелось и напоминать себе об обстоятельствах, делавших эти непрошеные визиты для него особенно огорчительными. Чем черт не шутит, вдруг получится! И удачно, что после дежурства: телом чист, посетив душ в подвале у дяди Пети…
– И много девушек… ну, побывало на твоей тахте?
– Вопрос сложный. Тахту эту я приволок ночью с «газона»…
– Тахты, они у вас тут что – на газоне вырастают?
– У нас тут так называют площадки перед мусорными баками. А койка уже тогда была здорово засаленной. Пришлось жидкостью для мытья посуды отчищать, а потом одеколоном. Да и сейчас иногда ее Федька-дворник использует для удовлетворения своих мужицких страстей… Так что извините, мадмуазель.
– Извиняю.
– Вот и хорошо. А может, и не хорошо это.
Серж и не глядя рассекал, что теперь она осматривается. Что ж, стыдиться нам нечего.
– Это кто на стенке – дочка твоя?
– Она. Точнее, была такой когда-то.
– А мужик?
– Франциск Ассизский. То есть мне хочется думать, что это портрет Франциска Ассизского.
– Ну даешь! Он ведь совсем другой был.
– Это ты, мать, старинный фильм вспомнила, а в нем Жерар Филипп играл, красавчик. Бабник и, оказывается, от СПИДа помер.
– О, я понимаю, что у тебя такие очаровашки вызывают раздражение! А вот откуда ревность к Франциску Ассиз… к святому Франциску? Если не секрет.
– Какие ж теперь между нами секреты, когда ты возлегаешь на моей тахте и оцениваешь мужскую привлекательность моего святого Франциска! Кстати о секретах. Меня, между прочим, Сержем дразнят. А тебя, мать?
– А меня Ниной.
– Роковое для меня имечко.
– Что так грозно?
– Нет, в самом деле…
– Ну, ты славную кликуху себе выбрал: ведь Сергея модно теперь Серым называть…
– Какой же я Серый? Пегий скорее…
– Мужчину проседь скорее украшает. Послушай, теперь, когда формальности соблюдены, не перебраться ли и тебе на тахту? Тут ты сможешь уставиться в потолок, и мои коленки перестанут тебя смущать. И не называй, пожалуйста, меня больше матерью. Помнишь, у Маяковского сучка обижается: «Я честная девушка и мать»? Я тоже честная девушка, но отнюдь еще не мать и позабочусь, чтобы ты из меня матери не сделал.
– Вот, значит, как обстоят дела… Ты голубой?
– Упаси бог! Всего лишь технические сложности, подруга. Я заслуживаю сочувствия от сознательных гражданок, – потому как если и сам виноват, так только отчасти. Контузия в горячей точке… От головных болей на стенку лез. Уколы в госпитале, тяжелые наркотики на гражданке. Потом бросил колоться, ограничиваюсь травкой. Но – увы!
Девочка вздохнула. И Серж мог бы поклясться, что с облегчением. Теплая ее рука взъерошила ему волосы. Как здорово, что они сегодня сухие и пушистые! Впрочем, теперь уж все равно…
– …из-за этого и развелся?
– Да я ж не разводился, говорил уже! И вообще у вас, у соплячья, совершенно детское представление о браке – что люди женятся для траханья.
– Детское?
– Ну, тогда подростковое… Если хочешь знать, да мы с женой целый год постились, друг к дружке вовсе не притрагиваясь. Чтобы наш союз вызрел духовно. И потом: мне неловко тебе об этом рассказывать.
– Чего ж тут может быть неловкого теперь-то?
– Послушай… вот черт, вылетело из головы…
– Нинкой меня дразнят, – произнесла она сквозь зубы и с явной заминкой.
– Послушай, Нина, я ведь и без того в унизительном положении, давай не будем усугублять, а?
– Что вы, мужики, можете знать об унижении?
Серж покраснел.
– Если только я тебя правильно понял, ты говоришь о телесных унижениях. Знаешь, я согласен с теми, кто считает, что с телом человека ничего, его унижающего, произойти не может. А вот духовное унижение, оно действительно загрязняет человека. Есть в «Цветочках святого Франциска Ассизского» глава «Радость совершенная». Читала?
– А если не читала, так уж и не человек?
– Странные обиды. Мало кто это читал. Да и книжка редкая. Я выписал кусочек…
Протянул руку к тесно заставленной самодельной книжной полке и, не глядя, выдернул потрепанную тетрадь. Вместе с ней на одеяло выпал синий томик «Утешения философией» Боэция. Антонина прищурилась и вслух прочитала заглавие.
– Мы такого не проходили…
– Ты сюда послушай. Вот… Ну, короче, бредет этот монах, брат Лев, а он все сказанное Франциском записывает, вместе с ним из Перуджи в Ассизи, а на дворе зима. И, страдая от холода, беседуют они, и святой Франциск объясняет, в чем состоит «совершенная радость». Вот, говорит, если мы придем к воротам монастыря и постучимся, а привратник нас обругает и не отворит нам, мы же терпеливо перенесем эти оскорбления, это и будет «радость совершенная». И если снова примемся мы колотить в ворота и проситься в тепло, то выйдет разозленный привратник и прогонит нас от ворот с ругательствами и пощечинами. «Вот если и тогда мы весело и с добрым чувством любви все перенесем, – говорит Франциск, – запиши, брат Лев, что в этом и будет совершенная радость. Но мы не уйдем, и выскочит к нам брат-привратник с узловатой дубиной, и…»
– Чистый мазохизм, скажу я тебе! И запиши, брат Серж: теперь и в детском садике знают, что символизирует дубина, да еще и узловатая.
Серж хмыкнул, раскрыл уже было рот – и промолчал. Подумал, что если бы раньше, в ее вот щенячьем возрасте приобрел бы эту добродетель – умение промолчать вовремя, глядишь и… Уж лучше бы слиняла поскорее, фрейдистка доморощенная. Далась ей дубина, будто нет других, чистых радостей. Лежать вот так рядом, едва соприкасаясь, читать друг другу любимые стихи и понимать их совершенно одинаково – или притворяться, что понимаешь их точно так же… Что?
– …я бы пришла к тебе не в этой шкуре. Я бы всю общагу перетрясла, нашла бы длинную черную юбку с разрезом и шляпку с вуалью. Шляпку там, наверное, не найдешь – так сама бы сотворила, и явилась бы к тебе, дыша духами и туманами. Но и мой поезд ушел, извини. Я старше теперь не на эти два года (долго рассказывать, Серж), а на добрую сотню лет. Нет, правда, без дураков, встретить бы мне тогда кадра вроде тебя, да я бы глаз не сводила с такого придурка!
Серж прикинул: а не безопаснее ли было бы перевести разговор на героинь Крамского и Блока? И без того несладко, а нечаянная гостья, похоже, вот-вот начнет нагружать его своими бабскими разочарованиями. Тут он устыдился, подумал, что к старости, если доживет, рискует превратиться в совершеннейшего, махрового эгоиста, и спросил небрежно:
– Однако тебе хотелось бы вернуться к тому прежнему, романтическому мироощущению – разве нет?
– Твой Гераклит сказал, что нельзя войти дважды в ту самую реку. Я не про то, что мне теперь нужен мужик, – вот ведь глупость! Да рядом с таким, как ты, в тысячу раз лучше: и мужчина рядом, под бочком, а я ведь считаю тебя мужчиной…
– Благодарю покорно.
– …и человеком себя чувствуешь – потому как не ждешь, что к тебе в любую минуту станут приставать со своими доказательствами любви, желая это свое вонючее доказательство, хочешь ты или не хочешь, в тебя засунуть! С тобой мне хорошо, не в том дело…
– И мне с тобой, – машинально соврал Серж, а про себя добавил: «А было б еще лучше, если бы помолчала».
– Но на чердак я уже не согласна. Ворковать среди кабелей и труб водяного отопления? Ждать каждую секунду, что тебя накроют в кубле наркомана? – Серж молча убрал руку с ее бедра. – Обиделся? А ведь ты наврал мне тут с три короба, дорогой.
– То есть? – протянул он неохотно. Если сползти сейчас с тахты, не будет ли это невежливым намеком, что и гостье пора бы и честь знать? Да и за окнами, ты погляди, стемнело.
– Ты не живешь здесь. Где у тебя родители, где ваша квартира? Признавайся!
– Ну, на Печерске. На Шелковичной.
– Вот-вот, и ты с ними, у мамы под крылышком, куда ж ты от предков денешься, да и прописан у них? Это у вас, городских, обязаловка…
– В этом вопросе ты, мать, в десятку попала. Я тут околачиваюсь, чтобы сохранить свое присутствие…
– Чего?
– Ну, помнишь, в газетах: «Франция, уйдя из Алжира, стремится сохранить в Северной Африке свое военное присутствие»?
– «Военное присутствие»? Да ты таскаешься сюда, чтобы ширнуться, травки покурить, девчонку привести – ведь так?
– Ширнуться! Да я знаешь сколько месяцев уже не колюсь?
– А я слыхала, что бросить невозможно. Так ты у нас герой!
– Тоже мне герой… – Настроение у Сержа испортилось еще больше, хоть и казалось уже, что гаже просто некуда. – Какое же в том геройство, чтобы не колоться? Тоже мне нашли добродетель! «Я не колюсь и по вечерам регулярно чищу зубы»… Чем же тут гордиться? Я вон и к травке почти не прикасаюсь теперь. Да, во всю эту неделю, с тех пор как на свою новую смешную службу устроился… По мне, так это личное дело каждого, колоться или нет…
Что-то изменилось. Потому что бедро ее отвердело под его ладонью, затем вроде как снова расслабилось. И чего такого он сказанул, чем задел?
– Ой!
– Я же предупреждал тебя, мать, что потолок тут низкий… Или забыла?
– Или забыла… Ладно, засиделась я у тебя. Пойду к экзамену готовиться. Не провожай.
– Обижаешь, мать. И, ей-богу, не пойму я – за что?
– А и правда ведь – не за что… Бывай.
Серж остался в своей норе, за дверцей, и видна была ему Нина только снизу по пояс, прежде чем повернула и осторожно начала спускаться лестницей. И не видел он, собственно, а так, угадывал: на площадку свет проникает только из его конуры, а тусклые лампочки сверху и снизу сюда не добивают. Вот каблучки застучали поувереннее, а вот и дверью хлопнуло. Все. Все?
Он вернулся на тахту и втиснулся под стеночку, на место, нагретое нежданной гостьей. Муторно ему стало, и даже во рту горечь такая, что сплюнул бы, было бы куда. Темная волна вздымалась перед ним, и что тут поделаешь? Можно подняться к Оперному, на второе, уже бесплатное действие «Жизели», чтобы музыка вымыла из головы эту дрянь. Или взять ботл – давно ведь уже, слава Богу, универсам прямо в доме, а были бы деньги, нашелся бы и поприятнее способ… Только денег вовсе не имеется. Смешон этот Ромка-взводный, всерьез обещающий озолотить, ибо есть люди, которым безденежье на роду написано. Стоп! А если неспроста эта девка привязалась? Тогда Роману о том знать положено. От Ванды Васильевны можно позвонить, старушка добрая, разрешит. Вот только подслушивать станет. Выползти на угол к таксофонам, попросить у кого карточку или у прохожего трубу на минутку? Единственный выход… И если девице он, Серж, сам по себе и не нужен был вовсе, то не в счет и эта очередная неудача!
Вот только, как оказался Серж на лестнице, ноги понесли его сами вовсе и не вниз, а наверх по лестнице, к тайнику на чердаке, где держал он аварийный запас травки: надо же было обмозговать ситуацию. Поутру, выныривая из мутных волн беспамятства, он оставил в них не только большую часть ночных грез, но и давешнее решение позвонить новому своему отцу-командиру.
Глава 6. Тонька
Если Антонина и была раздосадована, то не слишком. Выпархивая из подъезда, успела она подумать без всякого озлобления, что столь милый Сержу этот серый домина смахивает на него самого. Так же импозантен снаружи, а вот внутри… Трещины на стенах, загаженная площадка, на голову капает… Блин!
Во дворе неладно. Нет, то не зануда Филатыч ее выследил. В оранжевом мареве фонаря над низкими поблескивающими кузовами иномарок маячит грузный силуэт иного мужчины в ее жизни. Если успеть сразу за пилон, потом за угол… Засек, тупарь! Топает наперерез.
– Добрый вечер, Тонечка!
– Привет, Корзухин. Какими судьбами?
– Какие уж там наши судьбы… Нам, дуракам, вечно не судьба. И где это ты была, Тонечка?
– Господи, сколько яду! Ну, сюда к подружке забежала, конспект переписывала. Разве я не говорила тебе, что досрочно сдаю сессию?
– Видел я этот твой конспект, Тонечка, уж видел я! Два часа по двору мыкался, менты у меня документ проверили, блин! Скажи, что ты в нем нашла, а, Тонечка?
Выследил-таки, подлец! Антонина внутренне подобралась, отвердела. Сунулась было молчком на выход, однако толстяк с неожиданной сноровкой снова перекрыл ей путь. Она затаила дыхание, пытаясь не впустить в себя запашок, которым обдавал ее Корзухин, в волнении страсти позабывший запрет дышать на нее открытым ртом. Много чести с ним объясняться, да придется, похоже. Ладно, тогда уж лучше сразу.
– Я, знаешь ли, давно с тобой хотела поговорить, – начала она, изображая внутри Тонечку-душечку. – Так, чтобы по-хорошему оно было, Коля, чтобы по-честному.
– Ты – и по-честному? Это у тебя называется по-честному? Мне. каждый раз: «Завтра, Коля, завтра; у меня, извиняюсь, месячные начались»! А с ним, со старпером, два часа…
– Мое знакомство с этим человеком, тебя, Коля, не касается. А относительно наших с тобой отношений я давно хотела тебе сказать, что… В общем, нам с тобой теперь лучше встречаться с новыми людьми.
– Зачем нам чужие люди, Тонечка? Разве нам с тобой плохо вдвоем?
– Да нет, порознь встречаться: мне с одними людьми, тебе с другими…
– Ах ты, мразь!
Боли она не почувствовала: ожгло скулу только, и было невыносимо прикосновение к лицу этой жирной, грязной руки. Мгновенно растворилась в ней Тонечка-душечка, идиотка, позволившая себе расслабиться, размечтавшаяся неизвестно о чем на наркоманской кушетке. В глазах потемнело. Придя в себя, Антонина увидела, что ее поклонник сидит на земле, согнувшись и прижав руки к грешному своему месту. И почему они всегда суют туда руки – ведь наверняка делают себе еще больнее? Менты, блин! Только протокола ей сейчас и не хватает! Нет их тачки во дворе, уехал патруль… Тогда полегче.
Корзухин, оставаясь в том же положении, подал голос. Сказанное им (не все слова прозвучали разборчиво) Антонина и не подумала принять на свой счет. Однако, исходя из соображений скорее. педагогических, примерилась и от всей души наподдала поклоннику ногой. Мельком пожалела, что острые носки вышли из моды, развернулась и постучала каблуками на выход. Под аркой стук неожиданно усилился эхом, она тряхнула головой и выскочила на площадь. Здесь, в центре, горели все фонари и рекламы забивали светом друг друга, но прохожих оказалось мало. Она вскинула руку, поднося к глазам часики, присвистнула и двинула к станции метро.
Постепенно успокаиваясь, подумала Антонина, что часы, проведенные с этим седым придурком Сержем, стоят, пожалуй, недели, потраченной на олуха Корзухина. Ведь не соврала тогда Сержу: случись их встреча года два назад, она и в самом деле наверняка бы к нему прилипла. Только не оценила бы тогда поистине прекрасного пренебрежения, проявленного Сержем к своему недостатку. Обычно мужчины преувеличивают значение таких вещей. А что? Если б не дела, она обязательно вернулась бы на эту тахту, и не раз. Интересно ведь! А ощутила б сама некую недостачу – так Филатыч на что? Этот-то всегда готов… Ведь не замуж же ей за Сержа выходить? Во-первых, женат, во-вторых, зачем ей торопиться замуж? Будут деньги, тогда и выбор получше… Вот о деньгах и думай, девушка.
Тупарь-то он тупарь, этот вонючка Корзухин, однако сумел ей лапши на уши навесить, как добыла она (самой не верится!) телефон того ржавого долгостроя на Малявской площади: начальник-де засекреченного объекта, подчиненные на руках носят… И сама она лажанулась, вообразив, что должность водилы для главаря банды самая выгодная: куда безопасней, чем прямой контакт, и слинять легче, если что не сладится. Однако живой, не телефонный Корзухин на главаря не потянул. И на источник полезной информации тоже. На свиданках, что называется, затыкался, как только речь заходила о его службе в охране, а напрямую расспрашивать Антонина не решалась. Пришлось по-мягкому отшить Корзухина (чего идиот, как выяснилось, не уразумел) и начинать разматывать клубок с другого конца.
Вооружившись очками, в сером бесформенном плаще с капюшоном идо пят, несколько дней отиралась она на Мулявской площади в пору, когда у Корзухина (а следовательно, и у его коллег) происходила пересменка. Сперва смешило ее, что мужики обращают на нее внимания не больше, чем на фонарный столб, потом начало просто раздражать. Отвлекалась, убеждая себя, что детские игры в шпионку в ее возрасте забавны.
На пятый вечер Антонина сочла возможным прекратить наблюдения. Не составило трудности вычислить еще трех охранников-бандитов, среди которых и следовало распознать главаря. Не колеблясь, отвела она кандидатуру светловолосого красавчика: чересчур уж беззаботно смотрится. Немыслимо представить, что его тяготит неудавшееся ограбление или одолевает груз ответственности перед бандой. Кроме того, Антонина была уверена, что не сможет его расколоть: чужой какой-то паренек, скользкий, не свой. Трудно было разобрать, чем именно зажигал в ее сознании «красный свет»: то воровская наглость угадывалась в его ухватках (а блатных она боялась), то вкрадчивая ласковость гомика. Оставались двое: мрачный пожилой мужик с длинными, перевязанными сзади в жидкую косицу волосами и наголо остриженный молодчик, похожий на демобилизованного десантника. В солдафоне она мгновенно распознала «Кота», громилу, грозившего ей кулаком; второй, задумчивый, характерно сутуловат, и Антонина могла поклясться, что если он и был во время налета в «Мазде», то оставался внутри. Антонина подумала, что главарь сам не выскочил бы тогда из тачки, послал бы шестерку – и снова попала пальцем в небо! Сержик по-своему прелестен, кто спорит, но трудно представить, что, бывши уже в банде, он после налета устроился работать охранником там же, где остальные. Что ж, теперь оставался «Кот».
На середине подъема к станции метро Антонина остановилась перевести дух. Дом, в котором сохранял свое присутствие бедняжка Серж, был виден и отсюда, и над крышей его проползала непонятная с обратной стороны строка световой рекламы. Прочесть-то можно бы, да не хотелось. Словно прохожий на улице: вот лицо его, вот одёжка, походка – а что ты знаешь о нем? Себе она могла признаться, что для нее такие встречи, как сегодня с Сержем, это и волнующая, иначе просто – неосуществимая возможность заглянуть в чужую, заботливо и ревниво укрытую от других душу, просто узнать поближе другого человека. «Корзухина, например!» – снова вспыхнула она. Жлоб недоделанный! Придется теперь на свету, в метро, щеку платочком прикрывать! Душа у Корзухина? Душа? Мерзкая лужа: вступишь не глядя, а потом хоть туфли выбрасывай! Испортить такой вечер… Антонина вспомнила странно горящие в полутьме глаза Сержа и светившуюся в них совершенно собачью преданность. Углядела все это, неожиданно для него подняв глаза… Она вздохнула. Сегодня же следовало придумать подход к «Коту», а завтра, в конце его дежурства, подваливать. От общения с этим солдафоном не ждала она ничего для себя хорошего, разве что улучшенный корзухинский вариант. И ошиблась.
Глава 7. Пахомий Филатович
И еще в одном ошиблась Антонина – когда подумала, что Филатыч не выследил ее в тот вечер. Вот именно выследил сучку, а не заметила его во дворе, потому что укрыл свой серенький «Запорожец» за блестящими иномарками. Вот чем хороша в наше время «ракушка», да еще жемчужно-серая, цвета сумерек. Вопрос напрашивается: раньше-то почему не углядела, пока выхаживала на этих своих каблуках, поджидая, как выяснилось, седого стилягу?
А просто не ждала от него подобной подлости, слежки, вот почему. Да он и сам от себя такой дурости не ожидал. «Седина в бороду…», дело известное, однако не до столь же высокой степени безумства! И было бы из-за кого, а то и поглядеть не на что. Пахомия Филатовича всегда втекло к женщинам красоты настоящей, а не намалеванной, и с волосами пышными, конституции же такой: если заберется прелестница в ванну, там и для воды места не останется, не только для тебя. Однако имеется у него правило: не упускать того, что само идет в руки. И тогда, как поймала она его на кафедре для пересдачи зачета, после фуршета (селедка-аспиранточка его прошла предварительную защиту), сытого, в ударе, сразу понял он, что эта блондиночка не прочь. Чему-чему, а уж этому в свои пятьдесят с хвостиком выучился: имеется указатель пониже пупка, распознает флюиды без ошибки.
И, как на грех, оказались они наедине. Коллеги-кафедралы отправились курить на лестницу, сплетницы-лаборантки – в женский туалет ополоснуть посуду. И он решился спьяну, рискнул. Открыл зачетку на первой странице: с фотки прищурилась на него другая, темноволосая. Та-а-ак, «Кротова Антонина». Запомнил: Ниночка, Нинон. Пролистнул вперед. Третий курс, это в самый раз. Пометил, что «зачтено», не спрашивая. Рядом расписался, как положено, и предложил сходить за угол, в гастрономчик, кофе попить. Правильно поступил, этично: вначале поставил зачет, а потом уже пригласил. И пошло-поехало. И приехало. Докатился до того, что выслеживает свою бывшую блондиночка, словно прыщавый старшеклассник или, избави господи, муж-рогоносец. А рогоносец и есть, хоть и не ее муж. Какая разница?
Пахомий Филатович с Дмитровки на метро вслед за нею сюда приехал и пешком шел. Оставил свои колеса в квартале от гостинки сына, куда, в ослеплении страсти пребывая, поселил сучку. Сын за бугром, и надолго, а вот надолго ли теперь Нинон застрянет на дармовой этой квартирке? Пахомий Филатович потому и унизился до слежки за ней, что появились признаки нарушения конвенции с ее стороны. По мелочам она и раньше нарушала; ежемесячный пост, например, в их интимном календаре растягивался порой чуть ли не на две недели, но это были обычные бабские заморочки, на них давно научился закрывать глаза. Однако неделю назад Нинон пришла к декану с заявлением на академотпуск и на досрочную сдачу сессии, причем нахально ссылалась на поддержку Пахомия Филатовича. Максим Петрович бумажку подмахнул (ему не жалко), но тут же звякнул давнему врагу-приятелю и ехидно осведомился, какую такую поддержку господин профессор оказывает молоденькой студентке?
А Пахомий Филатович и без того уже встревожился: стала Нинон этакой рассеянно-ласковой, поблажки начала делать, а это у хитрой бабенки верный признак, что на сторону поглядывает. Не сопливый ли «женишок» появился на горизонте? Следовало внести ясность, но перед разговором поднабрать информации. Вот он и набирал, наблюдая с автостоянки напротив, как светит она голыми ляжками, прогуливаясь под аркой «Книжного мира». Когда тормознула Нинон этого седого хиппаря и мордочку такую состроила, будто ключи от тачки выпрашивает, Пахомий Филатович опешил. В Нинон давно уже распознал он Растиньяка в юбке, но совсем иным предполагал ее следующий объект. Минимум сына посла в Венесуэле, однокурсника ее, пентюха, тупого настолько, что папаша не сумел пристроить в вуз за границей и даже в наш Институт международных отношений.
И до того изумился Пахомий Филатович, что в первую секунду не связал горестный стон, пронесшийся над автостоянкой, с поступком Нинон. Сам он уж точно безмолвствовал. Осторожно огляделся и установил, что тягостные звуки издает жлобского вида полноватый парень. Ошибки быть не могло: тупое лицо молодчика застыло в оскале неподдельного страдания. Пахомий Филатович определенно натыкался уже на него, фланируя вдоль заднего ряда машин, однако и помыслить не мог… Впрочем, чтобы так ревновать, нужно иметь на это право! Право?!
Положение Пахомия Филатовича, и без того нелепое, становилось просто унизительным. Он пожал плечами, развернулся на каблуках, сдвинул шляпу на затылок и направил свои стопы к станции метро. Почти сразу же оглянулся. Парочка под аркой, оживленно беседуя, углубилась в нее и скрылась за углом. Толстый парень, чудом увертываясь от транспорта, бросился за ними через улицу. Да плевать, дело у них молодое, сами пусть разбираются.
Увы, выдержать характер Пахомий Филатович сумел не более пяти минут. Поймал такси, безропотно сдался грабителю за рулем, уже через полчаса на собственной машине проехал через арку справа от вывески «Книжный мир» и припарковался во дворе. Почти сразу же засек давешнего молодчика, слоняющегося возле первого от арки подъезда, а это означало, что возможность недоразумения свелась к нулю. Ведь для того, чтобы передать посылочку от тети из Белой Церкви или вернуть взятый подругой учебник, девушке (ее словцо!) нет нужды так долго торчать в чужой квартире.
Солнце садилось, золотя окна и лоджии квартир, владельцам которых Пахомий Филатович всю жизнь мог только беззлобно завидовать. Сам он в центре работал, гулял, да еще – в старые времена – отоваривался, а вот жил всегда где-нибудь там, куда, если ты не на колесах, добираться отсюда час на метро и в автобусе. Теперь здешний житель увел к себе Нинон – и не тем ли заинтересовал ее, что здешний?
Пахомий Филатович скрипнул зубами и решил не забегать наперед. Достаточно и того, что вынужден тратить на глупости драгоценное время. А впрочем… Несмотря на затененные стекла, света в салоне достаточно, чтобы почитать. Хмыкнул и поднял он с сиденья черный том «Житий святых на русском языке», провел коротким пальцем вдоль шикарной пластиковой закладки, подарка шотландского коллеги. Хмыря того Пахомий Филатович принимал по поручению кафедры: три дня поил-кормил, водил в оперу и по музеям, вот тот и расщедрился на прощанье, подарил закладочку. Нашел отметку ногтем и, с отвращением спотыкаясь на «ятях», прочитал:
«Развратные юноши, упившись вином, послушались врачей и чародеев; они поспешно направились к Фекле, распаленные похотью и полные скверных мыслей и злого намеренья.
Увидя их, Фекла спросила:
«Чада! что вам нужно?» Они стали говорить ей в ответ срамные слова. Услышав сие и уразумевши их злое намеренье, святая Фекла убежала от них. Они погнались за Феклой и преследовали ее, как волки овцу. Когда они уже настигали ее, она помолилась Богу, чтобы Он избавил ее от рук беззаконников. Тотчас бывшая на том месте каменная гора Божиим повелением расступилась, приняла святую в свои недра и защитила девство ея. Сия гора сделалась гробом честного тела ея: там она предала душу свою в руки Божии. Всех лет жизни ея было девяносто».
Глаза все же устали. Пахомий Филатович пошевелил кустистыми бровями, отчеркнул ногтем слово «девяносто» и вернул книгу на место. Прочитанному не удивился. И зигзагам мысли руководства давно уже не удивляется. Желает начальство, чтобы народу такое вот втолковывали, да еще и в переводе на украинский язык – бог в помощь! Тем паче, что это, если он не ошибается, уже третья волна заигрывания с православием: Сталин (а какой был зверь!) сделал недобитым попам поблажки в конце войны, Хрущев – в начале «оттепели», и вот нынешние уже открыто пытаются возродить на Украине государственную религию. Юным ассистентом читал Пахомий Филатович студентам «Научный атеизм» и «Марксистско-ленинскую этику», теперь – «Религиоведение» и эту вот бодягу – спецкурс по агиологии. Но если прежде можно было (а негласно, чтоб от греха подальше, даже и рекомендовалось) дискредитировать святых, их жития не читавши, то теперь вот пришлось… И не по душе ему, что раньше хоть атеистическую доктрину мог излагать с полным внутренним убеждением, а теперь приходится талдычить одно вранье.
И в самом-то деле, какие такие нравственные постулаты руководят сейчас им, почтенным профессором, или тем развратным юношей, что вон опять мелькнул у подъезда? Похоть, скверные мысли да злое намеренье придержать молоденькую самочку только и исключительно для себя. А на каких основаниях, собственно? Чего там наобещала Нинон толстому юноше, неизвестно, но перед ним самим Нинон виновата только в одном. В одном только нарушении заключенной между ними конвенции, да и оно не доказано пока: провинилась, если пилится сейчас с этим мужиком в открытую, рискуя заразить Пахомия Филатовича какой-нибудь новомодной гнусностью. (Случилось ему лечиться у частника-венеролога, и теперь пуще смерти боялся повторения этих пыток.) Конвенция тоже мне… Спьяну откровенничал с нею, вроде как бы в шутку очерчивая условия их… союза, что ли. Временного брачного контракта? Как у незабвенного Аркадия Райкина: «Вы мне телевизор, я вам пылесос». И Нинон охотно, хихикая, поддержала игру. А какие к ней могут быть теперь санкции? Согнать с квартиры? Но Нинон и так берет академотпуск – следовательно, скорее всего, сама съедет. Конечно, пустив ее бесплатно в гостинку сына, он теряет минимум полтораста баксов ежемесячно. Да вот только кто кому останется должен в конечном счете, это ведь тоже вопрос. В его-то годы! Что значат полтораста баксов в сравнении с тем, что огребли бы с него за месяц профессионалки? И вообще его вариант не худший.
