Текст книги "Искатель, 2018 №12"
Автор книги: Андрей Швец
Соавторы: Станислав Росовецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
– Обойдусь. Ты…
– Я-то в порядке. Ты вот чего… Имеются ли у тебя в органах дедовы камрады? В смысле, до сих пор служащие?
– Есть один… Сын дедова приятеля.
– Позвони ему часа через два, именно сегодня ночью. Изложи свои подозрения насчет бедного Витюни, он-де исчез так не вовремя. Потом перескажи наш разговор, кроме, конечно, «паркеровской» самописки и моего предложения…
– Спасибо. Знаешь, мне кажется…
– Если не поможет, дави на свое личное дело. Ты ведь лечился, так ведь?
– Тут я и сам не дурак. Прорвемся. Знаешь, кем бы ты ни был, но командир из тебя получился бы. Увидимся.
– Yes. Чем черт не шутит. Да, и выходи завтра на дежурство, как ни в чем не бывало.
– ОК, командир. Да вот она, мужик, твоя труба, видишь, вот… С чемоданом в одной руке, и с теплой, домашней пятерней душки-подружки – в другой, Роман скатился по лестнице – и вдруг замер в темноте, скопившейся под дверью подъезда.
– Можно вопрос? – завопила душка-подружка, перекрывая слышный и через дверь мощный гул машин. – Куда мы мчались под синею мглой и почему ты встал сейчас столбом?
– Тише! Ты можешь выйти здесь, а мне так лучше не соваться. До меня только сейчас дошло, что меня могут пасти. А время опасное для одиноких девичьих прогулок, мне бы хотелось тебя проводить. Поэтому позволь предложить тебе прогулку чердаком, но только в темпе.
– Великолепно! Экскурсия на чердак! Но почему в темпе, почему ты так спешишь? Боишься?
– Если идешь со мной, так пошли. А я мало чего боюсь, сладенькая. Больше нелепостей всяких, вроде ножа в спину на Сырце от шального наркомана. А спешу – так ведь надо еще такси поймать, чтобы тебя домой отправить, и частника – для себя.
– Я на колесах и могу тебя подвезти. Тачка во дворе припаркована – если во время наших нежностей не увели.
– Это меняет дело. Поднимемся снова по лестнице, ты уж извини.
– А ты зеленую лампу не выключил.
– Да забыл впопыхах, но теперь оно нам на руку.
Пока поднимались они на высокий тут восьмой этаж, пока открывал он заранее заготовленными ключами один за другим чердачные проходы, куда свет проникал только через загаженные мухами бойницы слуховых окошек, пока пытался пройти, не поломав четырех ног. за которые отвечал, там, где сам черт ногу сломит, пытался Роман прокачать новую ситуацию, и не очень у него это получалось…
– Эй! Постой!
– Что? Ну ладно, давай отдышимся, – согласился он.
– Ты почему это со мной не разговариваешь, амантус грандиозус?
– Занят был. Трудился мыслями. Однако давай пообщаемся. Что ты хочешь узнать?
– Долго нам тут лазить?
– Нет. Из следующего отсека мы выйдем в пятый подъезд, а там есть второй выход во двор, где стоит твой «мерс». Еще есть вопросы?
– Ты любишь меня хоть немножечко, Кот-Воркот?
– Самое время! Ответ откладывается на шесть часов вечера после войны.
– Весь в паутине и туда же – лезет с пыльными поцелуйчиками… Настоящий чердачный Кот, герой полуночных крыш! Теперь последний вопрос. Откуда ты знаешь мои анкетные данные? Я, впрочем, с девяносто седьмого на самом деле.
– А я тебе не дал бы больше девятнадцати, – не моргнув глазом, соврал Роман, только что решивший взять подругу в заложницы, если у машины засада. – Ответ откладывается, пока в тачку не сядем. Извини.
На всякий случай Роман скорчился на полу у заднего сиденья, когда выезжали они со двора, и старый друг его десантный штык-нож покалывал ему в брюхо, потому как спрятан был достаточно близко, чтобы успеть поднести его к белой шейке заложницы, но они со штыком-ножом не рассчитаны были на тесноту этой жестяной скорлупы!
– Мы где?
– Уже на бульваре.
– За нами кто-нибудь увязался?
– Да нет. Те, что поворачивали следом, быстро ушли вперёд.
– А ты не торопись. Права в порядке?
– Все у меня есть – и права, и доверенность… – она прикусила губу.
Роман выкарабкался из своей щели и сел наконец в позе, почти достойной человека. Положил локти на изголовье покрытого каким-то вышитым чехлом пустого правого сиденья, а на скрещенные руки – голову. Теперь щеки их были на одном уровне, а глаза могли встретиться только в мнимом отраженном пространстве карликового переднего стекла, за которым пролетала ночная, из-за контрастного освещения и пустоты на тротуарах почти киношная версия чужого города. Да, в таком городе можно прожить всю жизнь, а умереть чужим для него… Справа потянулась бетонная громада с большой неоновой вывеской «Все для вашего шитья», еще большей «Пивной ресторан» и маленькой «Мир книги». Красный свет. Первая передача. Тормоз. Нейтралка. Ручник. Не придерешься…
– Почему молчишь, Кот Котович?
– А ты почему к моей команде прилепилась? Вон только что проехали телефоны-автоматы. С одного из них Серж мне звонил на той неделе, вусмерть обдолбанный, – и не запомнил, наверное, что звонил. Предупреждал, что ты его охмуряла и в момент, когда узнала, что он у нас новичок, резко отлипла. Подробности опустим. До этого мне Корзухин докладывал – и ты знаешь, о чем. Я понимаю, конечно, что мужики в таких сообщениях всегда привирают, однако…
– Так ты ревнуешь, Кот Котович? – осведомилась она с надеждой, но с такой аффектированной, что он (чертовы девки!) загнул про себя матюк. Потом ухмыльнулся, зная уже, чем достанет ее:
– Ты мне скажи (я в спешке не рассмотрел): эта твоя таратайка – серенькая такая? Да? Последняя загадка разрешена (а не люблю я, признаться, неразгаданных загадок). Ломал себе голову, что за сумасшедшая девка…
– Мерси в боку, милый.
– …сумасшедшая мамзель в сером «Запорожце» гнала за нами от той глупой аптеки, о тебе даже в «Новостях» сказали, вот было смеху! А «горбатый» твой на доверенности – понятное дело, чьей доверенности. Твоего папика, к нему ты из общаги, где зарегистрирована, слиняла… Давай по этой же, по Дмитриевской, до Сечевых Стрельцов. Дальше от общаги в сторону папика копать я уже не стал.
– Спасибочки за деликатность. Почему ты решил, что имеешь право залазить в мою личную жизнь?
– Ах, какая обида… А в личную жизнь команды «эксов» кто дал тебе право совать свой нос?
– Нос… Нет чтобы сказать: чуточку длинноватый, как у Клеопатры, прелестный носик!
– Тебе виднее… Ты что ж, не подумала о том, как это опасно? Если б ты для угрозыска старалась или для репортажа какого, я бы с тобой так не разговаривал. Вообще бы не разговаривал… Прямо, потом по Миллионной.
– Кот, великий и ужасный! Ты хочешь меня запугать, чтобы я, как эта блондинка с накладными плечами, Марлен Дитрих в «Подвиге разведчика» свернула в первый попавшийся пылающий берлинский дом?
– Лидия Смирнова, в фильме «Секретная миссия». При чем туг она?
– При том, что, пока бы мы доехали до Берлина и пока нашли бы там пылающий дом, ты бы в меня влюбился окончательно, а наши детки пошли бы в школу… Так для чего я, по-твоему, старалась?
– Скучно тебе стало с твоим папиком, милая. Ты авантюристка по натуре, и тебе не по душе убогие микролитражки и копеечный покровитель. Ты хотела войти в команду и в следующем скоке взять долю. Правильно? Правильно. Предложение принимается. Ты принята на вакансию водилы.
– Послушай, но разве ты сейчас не линяешь куда глаза глядят?
– Милая Тося, твое дело вертеть баранку и знать только, куда тебе следует подъехать на этот раз. Поняла? Так не в пример безопаснее. Возьмут тебя в полиций за жабры, а ты им с этой твоей наивностью: «Мальчики попросили меня подождать, пока сгоняют за бутылкой».
– Слушаюсь и повинуюсь. Послушай, Кот, давай хоть пару минут поговорим серьезно. Мне не понравилось, как закончилось наше чудесное свидание. Переберись сюда ко мне, чтобы я могла положить головку тебе на плечо, похныкать, пожаловаться на жизнь…
– Извини, но вон уже на углу Иуда маячит. И прошу: не называй меня на людях Котом.
– А почему ты назвал его Иудой?
– Останови. Я сегодня полночи размышляю, кот ли я? И если каждый из нас немножечко кот, то чем именно я напомнил тебе это мерзопакостное животное?.. Здесь можно стоять, нет? Ага… Вон, припаркуйся у круглосуточного «Паштета» – видишь, по ходу? Деньги есть? Заплати за парковку, купи себе жвачки и жди нас. Пройдем мимо в сторону метро, выезжай и догоняй так, чтобы малый, что за парковку сшибает, нас с подельником не разглядел. Все, я исчез!
– Слушаюсь, командир!
Глава 12. Мика
– Командир! – провозгласил Мика. – Я так полагаю, на следующий раз вы подъедете на газонокосилке.
– Шутки в сторону, Майкл. Веди.
– Понял. Тут рядом.
Они зашли за угол и зашагали столь целеустремленно, будто и вправду отправились в экспедицию за бутылкой. Вот в девятом классе такое бывало, как соберутся бойцы на шмурдяк, сбивая разом наличность, мамашами спонсированную на завтрак в школьном буфете. Сама выпивка никогда не запоминается, но вот чистое наслаждение, о котором предварительно мечтаешь… Глаза у Мики щипало после слез, но духом он уже воспрянул. Командир проявил невиданное благородство: даже не упрекнул, а ведь есть за что, и Мика уверен был, что тот ему при встрече перво-наперво по морде врежет, может быть, и ногами добавит, а уж потом возьмет с собою.
– Мобилка и ханка с тобой?
– Да… То есть в пакетике осталось… Несколько хороших доз, командир.
– Я надеюсь, что этот поц устроил себе сегодня расслабон. Ведь завтра нас брать собрался! Поэтому спит сейчас пьяный… Возможны, правда, варианты. Ты парень веселый, будешь смеяться, но я по себе сужу: назавтра операцию планировали, вот и я сегодня вечером взял шампанское, тортик – и к одной там…
– К этой пигалице в «запоре»?
– Нет, к другой… Важен принцип.
– Силён, командир!
– Скорее слаб в этом разрезе, Майкл. Да, исходя из принципа расслабона перед операцией, очень надеюсь, что он откроет тебе, когда позвонишь в дверь. Откроет – висни у него на руках и старайся выдернуть фигуранта на площадку. А чтобы он тебе открыл, как в глазок посмотрит, показывай ему мобильник и руками крест составляй, а словами: сломался, мол, а дело срочное. Понятно? Не выйдет – пожми плечами и уходи, и тогда уж мы поставим крест на всем этом деле. Да, а дверь там какая?
– Нормальная, а что?
– А то, что мент обязательно укрепил себе дверь. И замок поставил такой, что ключ не подберешь – я и не взял с собой связку. А начнем ломать, он наряд вызовет. Понял?
– Я не понял, зачем мы вообще лезем в это логово фашистского зверя?
– А поучить хорошим манерам. Он с тобой скверно обошелся, теперь мы сделаем ему…
– Это здесь, командир. Код «66».
– Валяй! Какой этаж?
– А на каком этаже могут дать квартиру такой мрази? Пятый без лифта.
– Давай потише, герой. Народ спит.
Этаж сменялся этажом, и двери на площадках, как исторические полотна в музее, являли собою летопись успехов и неудач спящих квартиросъемщиков. Мика жил не в аристократическом бельэтаже, а в такой же хрущевке, и ему сейчас было плевать на всех здешних квартиросъемщиков, кроме одного. Глаза у него горели, он, подзадоривая себя, вспоминал, кто заставил его рыдать, но под крылышком у командира уже не боялся проклятого мента.
– Знаешь, Майкл, ты уж постарайся. Если не удастся выманить твоего обидчика из логова, тогда уж точно придется переквалифицироваться в управдомы где-нибудь в Старозыбкове. Бывал я в Старозыбкове и поразился…
Мика зашагал дальше совсем уж no-балетному, едва касаясь земли носками. Показал на дверь. Глазок в нее вставлен панорамный, и Роман растопырился на стене в двух метрах от двери, стараясь дышать потише. Звонок прогремел на весь подъезд. Послышались тяжелые шаги, кряхтенье, на двери легко засветилась точка. Мика начал свою пантомиму – и завершил ее, увы, безуспешно. Махнул уже рукой и, поворачиваясь на выход, вдруг так очаровательно и безыскусственно зевнул, что поц за дверью поверил ему и начал отодвигать засовы. Роман принял позу то ли стайера на старте, то ли греческого дискобола (что она там бормотала об Антиное?) и, как только дверь повернулась, по-прежнему закрывая от него хозяина квартиры, пустил в ход толчковую ногу. Правой, маховой, он что было сил зафитилил в дверь. Заталкивая потом в квартиру Мику и оглушенного хозяина, запираясь изнутри, он не сразу уяснил, что именно означал сухой щелчок, раздавшийся за долю секунды до глухого удара, им предвиденного.
Мика сползал. по двери с таким невинно-удивленным выражением, будто только что развернул конфету-пустышку, а на линолеуме валялся вытертый до белесости «ТТ» с самодельным, из проволоки навитым глушителем. Мгновенно распознаваемая, ни с чем не сравнимая вонь сгоревшего пороха прорезалась в коктейле запахов холостяцкой берлоги. Роман надежно отключил капитана Савенко и склонился над Микой. Тот не шевелился, а пульс его угас прямо под пальцами.
Роман поднес к глазам свои «Командирские». Всего-то половина второго, но он чувствовал себя словно в том часто повторявшемся кошмаре, когда должен уезжать; вечер неумолимо приближается, а ему не то чтобы собраться еще не удалось, он даже не знает, когда отходит поезд. «Сделаю главное, – принял решение Роман. – А если удастся сюда возвратиться, доделаю как следует. Если не удастся – тогда уж и совсем не нужно будет доделывать-то». Он вытащил из кармана щегольские легкие перчатки, натянул их, перечисляя в памяти, что должен сделать, зажег в комнате верхний свет, вздохнул – и начал копаться в чужих неопрятных вещах. Когда нашел наручники, перенес совсем, как оказалось, легонького Мику на кровать и приковал его к никелированной стойке. Вернулся в прихожую, убедился, что крови на полу не осталось, и перетащил хозяина на кровать. Обшарил у Мики карманы, вытащил полиэтиленовый пакетик (один из уголков был сперва оторван, видать, зубами, потом загнут и зажат бельевой прищепкой), осторожно сделал на прикроватной тумбочке экономную дорожку, и, притиснув лицо мента ладонью, заставил его оставшейся на свободе волосатой ноздрей засосать хотя бы часть ее. Оставшийся «снег» высыпал в недопитый стакан водки, красовавшийся тут же, принудил пациента заглотнуть и, весь перекошенный в приступе гадливости, стянул с него пижамные штаны. Стараясь не спешить, чтобы быстрее управиться, распахнул сталинских еще времен шифоньер…
Глава 13. Антонина
Он прошел мимо «Паштета», подняв воротник плаща, словно благородный шпион в фильме Хичкока. Скользящий, но всевидящий взгляд запустив, убедился, что подруга в «жучке», и, не торопясь, прогулочным шагом… Тонька врубила зажигание.
– Любимый, да на тебе лица нет!
– Мы с тобой опять наедине, прелестница. Иуда исправил свой проступок, но не уберегся, – выдал Роман отвратительно беспечным тоном, бросая на заднее сиденье пузатый полиэтиленовый пакет и полицейскую фуражку. – «Что, крыса? Увы, мертва!»
– Ты хочешь сказать, что этот смазливый юнец… Что его?.. – выдохнула Тонька. Ее затрясло, и, чтобы скрыть от бандита свой страх, она решила перейти в наступление: – Ты чего, ограбил квартиру?
– Его подстрелил мент, хозяин той квартиры. В пакете мой собственный костюм. На мне под плащом ментовский повседневный мундир, голубая рубашка… Что еще? Нет, грязные чужие подштанники мне не пришлось напяливать на себя… Да, забыл: вдобавок я прихватил галстук на резинке. Все это барахло я типа занял и верну сегодня ночью – если смогу, конечно.
– Знаешь, любимый, иногда мне кажется, что ты просто скотина бесчувственная, – и Тонька инстинктивно сжалась.
Напрасно она это сделала и теперь могла бы поклясться, что мгновенная ухмылка, мелькнувшая на красивом лице ее любовника (знала бы покойная бабушка, какие мужские лица кажутся ей нынче красивыми!), была следствием того, что он уловил этот ее испуг. Тонька подумала: если и вправду существуют какие-то биологические волны, подлец Корзухин должен сейчас увидеть страшный сон на своем матрасе – продавленном, в гадких пятнах и разводах.
– Святая правда. Мне самому это не по душе, но я и вправду скотина бесчувственная. Хоть и должен тебе признаться, что только что подавил жесточайшее желание зайти в «Паштет» и взять бутылку хорошей водки.
– А теперь хочешь послать за водкой меня? Как наемную рабочую силу?
– Нет. Я же сказал уже, что преодолел мгновенную слабость. Вот кофе бы выпил. Ты не знаешь тут поблизости места, где можно быстро глотнуть кофеину?
– Ты будешь смеяться, но я обычно не шляюсь по ночам.
– А не хочешь отвезти меня к себе домой? Ведь ты живешь где-то рядом. А у девушек на такой случай всегда должен быть запас. Вдруг захочется пригласить поклонника на чашечку кофе.
– С чего ты взял, что рядом?
– Elementaiy, my dear полногрудый Ватсон! Ты ехала весьма осторожно, пока не спустилась сюда, на Дмитровку.
– А ты начинаешь хамить, любимый. Тем более тебя опасно впускать в жилище одинокой девушки.
– Тем более что там тебя поджидает папик с бейсбольной битой.
– Не поджидает. Он уже тридцать лет как женат и мечтает побить этот рекорд. Нашей с ним жалкой любви – не ревнуй, мой Антиной, никакого сравнения с незабываемыми впечатлениями, пережитыми в твоей облупленной ванной! – да этим старпёрским усладам мой Филатыч предается днем, а если вечерком, так в детское время, и это называется знаешь как? Собрание кураторов, посещение общежития, совещание у декана… Но в мою квартирку тебе хода нет.
– Ты разлюбила меня, если не стесняешься говорить такие вещи… Кстати, я специально не запомнил, как его дразнят, этого мон риваль. Давай лучше решим с кофе.
– Давай лучше решим с моей долей. Если нас осталось только двое, моя доля увеличивается.
– Твоя доля шоферская, постоянная. Можешь дополнительно взять с меня натурой.
– Боже мой, и ведь это ты был так одет, Рома, так правильно говорил!
– Я и сейчас неплохо одет, разве нет? А говорю сообразно обстоятельствам. И вижу один выход – вернуться в «Паштет».
– Да нет там никакой кофейни!
– И не надо! Ты подожди тут немного, я скоро приду.
– Постой, Кот! – Тонька пришла уже немного в себя и решила, несмотря на всю нелепость и даже определенную призрачность происходящего, действовать так, будто бы по-прежнему рассчитывает оставить себе этого ускользающего Антиноя. – Из вини, что я выражаюсь высокопарно, но если ты, как я понимаю, попрыгал тут поблизости рядом с двумя жмуриками, разве не опасно тебе появляться в круглосуточной точке, где менты обязательно наведут справки?
– Мне с сегодняшнего вечера уже ничего не опасно. И кстати, в этом городе я покамест никого не убивал. Я, знаешь ли, как Зорро или вроде благородного Руматы Эсторского. А ты лучше не высовывай нос из машины.
Правая дверца тихо открылась и аккуратно защелкнулась, мимо стекла скользнула темная тень. Тонька откинулась на сиденье, закрыла глаза и постаралась расслабиться. Да, она вляпалась, связавшись сдуру с сумасшедшим убийцей, и самое разумное, что она сейчас могла бы придумать, – это отжать сцепление и умотать домой. И примириться с поражением. И признать, что все потери и все унижения были напрасны. Нет! Она просто утомилась, Тонечка-душечка – усталая, замученная любовью дегенерата. Пока остается хоть один шанс из тысячи, она должна быть в готовности его ухватить. И удержать в слабеющих изящных лапках… Вот чего он еще не делал – не целовал, в порыве страсти и благодарности, моих рук… Нечего привередничать, ведь этот антиноистый Роман, похоже, действительно готов максимально обезопасить ее участие в деле. Значит, тогда – сидеть, терпеть, ждать… Лежать, испытывая полное изнеможение, и слышать, как в этой мускулистой скале опять… Неужели на самом деле именно об этом вспоминала моя бедная мама, когда втолковывала: «А вот мы с твоим покойным отцом…»? Откуда здесь взялись те облупленные стены? И почему Антиной вдруг уцепился за ее плечо?
– Что значит – чистая совесть, а главное – духовная закалка, обретенная на чистом старозыбковском воздухе! Спит сном младенца, будто и не собиралась пойти на «экс»! Кстати, я как-то совершенно нечаянно оказался в твоем Старозыбкове. Просчитался, когда прокладывал железнодорожный маршрут. Бывал я в этом самом Старозыбкове и поразился…
– Дался тебе Старозыбков! Что-то много всего ты притащил…
– Ночные посещения круглосуточных точек невозможны без некоторого гусарства… Кофе будешь?
В тесноте «запора», зажимая хрупкие пластиковые стаканчики коленями, он засыпал в них светлые гранулы из маленькой банки дорогого растворимого, добыл непонятно откуда тесак и, доливая из бутылки «Миргородской», принялся вдумчиво размешивать. Потом протянул стаканчик Тоньке.
– За качество не ручаюсь, однако мозги продерет.
– Я черный без сахара не пью.
– Тогда давай вприглядку.
– Как это? – всерьез заинтересовалась Тонька. – Ты чего это: принес рафинад – и зажилил?
– Пей и гляди на меня. Или это не ты полчаса тому назад выдавала: «Ах, мой сладкий…»?
– Вранье! Нет, ты не сладкий, Кот Котович… Но вот о том, какой ты, честной одинокой девушке лучше промолчать.
– Как только вспомнишь о честной одинокой девушке, туг и… Но не могу я сейчас просить тебя свернуть в какой-нибудь тебе известный тихий двор и опустить сиденья… – Нет уж, пей – и до дна! Молодцом.
– Они не опускаются, – процедила Тонька, пытаясь выяснить, действительно ли ей хочется сейчас снова оказаться в объятьях своего Антиноя: не испоганит ли он, за последние полчаса сам изрядно попортившийся, то поистине незабываемое впечатление (ах, как слово на месте!), что до сих пор оставалось впечатанным в ней звенящей песнью… Ну как бы это сказать? Ага, песнью получившей свой кайф Сольвейг, вот как. «Ко мне ты вернешься, И будешь со мной», та-та, трах-трах-трах-трах… Вот только одна-единственная маленькая неувязочка: именно этот гад никогда не будет со мной. И не следует забывать, что вовсе не для меня он сегодня притворялся элегантным, брился и одеколонился. Откуда тогда такой пыл?
– Эй! Не спи! Паняй на угол Рогнединской и Ярославова вала! Ладно, поедем.
За спиной Тонька слышала легкое пыхтение, сталь разок лязгнула, а потом вроде как пикнул мобильник. Снарядился, однако…
– Приехали, Шеф. Ой, ты зачем это так потолстел?
– Я не настолько глуп, чтобы без бронежилета под пули лезть. Нас тут должны бы ждать только завтра – да чем черт не шутит… Твоя задача – не спать. А самое главное – сечь, когда подбегу. Движок не вырубай, понятно? Сейчас развернись – и жди. Если увидишь, что бегу, можешь подать ко мне задним ходом. Покажи часики. Годятся… Если меня не будет в четыре ноль-ноль, просто уезжай. Встретимся тогда, последняя май лав, на том свете.
«Какой стал красноречивый! – удивилась Тонька. – Прямо как препод по информатике. Но вот для персонажа постмодернистского романа слишком прост. Ему бы не бронежилет напяливать, а пули изо рта выплевывать – или это уже и не постмодернизм?»
– Что молчишь?
– А чего трепаться? Будь сделано, шеф. Вот только, если ранят тебя, чем прикажешь перевязывать?
– На заднем сиденье индивидуальный перевязочный пакет. Переложи сразу в бардачок, ладно? Но меня до сих пор ни разу не ранило – убьет сразу и навсегда, я просекаю… Ну, что нужно в таком случае папочке сказать?
– Ни пуха ни пера!
– К черту!
Он ушел, перегруженный всякими мужскими штуками, однако их все ж таки, по Тонькиному разумению, недостаточно было, чтобы в одиночку ограбить банк, пусть даже самый завалящий. Через несколько минут на улице резко потемнело. Разом погасли те окна в домах, что и в этот поздний час, как и всегда, впрочем, в веселом этом городе, продолжали светиться. Антонина встрепенулась: это был прием, отработанный во время ограбления обменного пункта в аптеке, но на этот раз главарь делал все сам.
У Антонины сна не было уже ни в одном глазу. Она быстро прикинула: в этом квартале имеется один только банк, занюханный такой, с обсыпавшимся фасадом, и название для него подходящее – «Копейка». Она выждала несколько минут, потом, проклиная собственное любопытство, отжала сцепление и двинула машинку-поползушку вперед. Вот и окна «Копейки», тускло подсвеченные дежурным освещением. Ей удалось увидеть, как Роман, в полицейской форме и с автоматом на плече, только что спокойно стоявший внутри, с той стороны двери, вдруг сделал правой рукой быстрый скользящий жест, тут же отпрыгнул в сторону, присел и поднялся на ровные ноги уже в противогазе. «Чтобы ты его теперь и не снимал никогда!» – пожелала ему Антонина, объехала темный квартал и встала на прежнем месте. Она начинала верить, что парень справится, добудет и пуха, и пера. А уж тогда она проделает свою часть работы.
– Как ты посмела взять без спроса машину?!
Глава 14. Пахомий Филатович
– Как ты посмела взять без спроса машину?
Пахомий Филатович понимал, что мог бы сформулировать вопрос и покорректнее. Попробуй, однако, сформулировать корректнее, если видишь такие синие круги вокруг глаз. Был в его жизни подобный момент, когда супруга вернулась из поездки на дачу к Фоменкам с такими же синяками вокруг честных глаз, но он тогда, как страус, засунул голову в песок. Но ведь вся жизнь была еще впереди, чтобы отыграться, и главное, обещали ему поставить на защиту кандидатскую, а развод перед защитой вте гады приравнивался к самоубийству. Однако теперь впереди остается мизер, ну двадцать, ну пятнадцать лет, и тогда…
– Что ты здесь делаешь, Пахомий?
Он хотел указать ей, что к ее рязанской мордуленции вовсе не идет одесское обыкновение отвечать вопросом на вопрос, чем, кстати, и Иисус Христос злоупотреблял, хотел было пожаловаться, что бегал, старый дурак, голову потеряв от тревоги за нее, неблагодарную, между квартирой сына и автостоянкой, – но задохнулся, а когда дыхание пришло наконец в норму, предпочел промолчать. В сущности, Пахомий Филатыч чувствовал сейчас величайшее облегчение, потому что успел себе напридумывать всяких страхов: эта дурочка могла, к примеру, нарваться на гаишников, да мало ли чего… Ладно, машина не пострадала, Нинон цела – это главное. Пахомий Филатыч крякнул, открыл правую дверцу и по-хозяйски основательно расположился в крошечном уюте салона.
– Поехали к тебе. Там все расскажешь.
Вороватая прелестница промолчала и посмотрела на него, как на пустое место. А точнее, так, словно сквозь него, задумавшись о чем-то своем, сейчас неизмеримо более важном. Пахомий Филатыч разозлился.
– Слушай, Евстигнеич мне сказал…
– Что за бред, кто такой Евстигнеич?
– Да сторож на автостоянке… Сказал, что ты не первый разберешь машину. Это правда, Нинон?
– Конечно, беру, а то для чего бы тогда я ключ у тебя вытащила и копию у слесаря заказала? Выгонишь теперь с квартиры, благодетель хренов? А впрочем, это даже неплохо, что я тебя встретила. Забери завтра… нет, уже сегодня утром свою тачку со стоянки в аэропорту, в том, ближнем. Врубаешься?
– Я не понимаю… Это моя машина… Что ты здесь делаешь в темноте?
– Конечно, твоя. Нормальному мужику такой драндулет и даром не нужен. Слушай, Пахомий, иди сейчас на мою… в эту твою гостинку, хорошо? Переночуй, а утром выброси мои вещи в мусорник. Я больше не вернусь, и я там не жила никогда – ты понял?
Пахомий Филатыч услышал в ушах тревожный звон. Знал, что лицо его сейчас налилось кровью и что вид у него не лучший для героя-любовника. Но при чем здесь любовник? А была у него уверенность, что провинившаяся Нинон пойдет сегодня на кой-какие поблажки, и чувствовал уже приятное физиологическое предрасположение, но теперь… Он схватил ее за руку – соприкосновение с шелковистой, юной кожей чуть не довело его до мгновенного, прямо на этом же месте, инфаркта. И тут он наконец понял, что именно его так раздражает последние несколько минут. Запах английского одеколона, которого Пахомий Филатыч так и не смог себе позволить ни при одном из правивших в стране режимов и несмотря на все свое профессорство… Фу!
– Чем это здесь так воняет, Нинон?
– Женишками, Пахомий, женишками… Не нагружай меня сейчас, ладно? Кстати, а как ты меня нашел?
– Не смеши меня, какие-такие женишки в три часа ночи в пустой машине? Это опять бензин просачивается, теперь в него хрен знает чего доливают… Как нашел? А куда ты денешься с твоим умением водить? Ты ж дальше двух кварталов не отъезжаешь. Ладно, я понял, не спалось тебе – так решила покататься по пустым улицам. Давай мы с тобой помиримся, а?
Нинон сбросила его руку со своего плеча – молча, и с такой знакомой ему упрямкой на усталой мордашке. Нет чтобы оценить заботу, беспокойство… Тут у Пахомия Филатыча мелькнула трусливая мыслишка: если бы он и впрямь заботился об этой испорченной девчонке, то не приневоливал бы к разным гадостям, а жил бы с ней в чистой любви, как отец с дочкой, – глядишь кой-чего в благодарность и перепало бы… Он начал было оправдывать себя всегдашней торопливостью и пылкостью не по годам, ведь он из тех, кто и жить торопятся (хорошо сказал поэт!), и чувствовать спешат…
Вспыхнули фонари, а Нинон прикусила пухлую нижнюю губку, с неожиданной ловкостью, не глядя, врубила заднюю передачу и мягко подала тачку назад. Пахомий Филатыч озадаченно проследил за ее озабоченным взглядом – и увидел силуэт женишка, который, дурацким клетчатым чемоданом помахивая, торопился им навстречу. Конечно же, это был он, тот самый ее дегенеративный звездострадатель – толстый, бесформенный, со скорее женскими, чем мужскими, бедрами… Пахомий Филатыч достал из бардачка заветную дубинку и выбрался из машины.
– Надо же, в такое время пьяный… Ты смотри, старпёр к тебе пристал, медовая ты наша!
Через несколько секунд Пахомий Филатыч уже лежал, разевая рот, как сом, выброшенный на берег, и пытался набрать в легкие воздуха. Сознания он не потерял, вот только не помнил, как оказался на твердом тротуаре. Щека Пахомия Филатыча расплющилась о холодную плитку, и он видел, как его машина, вначале с этой непривычной точки зрения такая высокая, словно «Волга», стала уменьшаться в размере и вдруг замерла. Он ясно услышал голосок предательницы Нинон:
– Заглохло, черт! Аккумуляторы просто никакие, придется подтолкнуть.
Пахомий Филатыч возмутился: и недели не прошло, как он поставил прекрасные немецкие аккумуляторы! Его обидчик, уже в длинном плаще, наброшенном на плечи, выбрался из «Запорожца» и принялся его подталкивать. Машина завелась, юркнула вперед и уже не останавливалась. Парень удержался на ногах, а распрямляясь, дернулся, доставая что-то из-под плаща. Этот парень повыше будет того толстого рохли: сейчас Пахомий Филатыч уже рассмотрел. Очередной развратный юноша? Он понял также, что Нинон удирает от этого незнакомца, и невольно тому обрадовался, но тут его машина, притормаживая на повороте, аж взвизгнула резиной – и Пахомий Филатыч болезненно поморщился. Парень помедлил секунду, тихо рассмеялся, махнул рукой – в ней ничего не оказалось – и, продолжая движение руки, резво зашагал, почти сразу же растаяв в темноте.
Пахомию Филатычу очень захотелось догнать поганца и стукнуть по голове чем-нибудь потяжелее, той же дубинкой, которая наверняка валялась на тротуаре где-то рядом, однако незнакомец (где все-таки его подцепила Нинон?) был явно не из тех, кто мог бы ему это позволить, да и догонишь разве теперь? Держи карман пошире! Он вдруг ощутил, что распластался на холодном по-майски асфальте, понял, что может серьезно простудиться, и попробовал перевернуться на живот. Получилось. Получилось наконец и вздохнуть поглубже. Впрочем, когда Пахомию Филатовичу удалось встать на ровные ноги, желудок подпрыгнул ему к горлу, и его вытошнило – отвратительно, побоялся даже посмотреть чем. Он достал из кармана носовой платок, аккуратно развернул, вытер рот и с неуместным сожалением выбросил в оказавшуюся рядом урну. Господи, мог ведь об нее голову разбить!
