Текст книги "Искатель, 2018 №12"
Автор книги: Андрей Швец
Соавторы: Станислав Росовецкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Опомнившись метрах в десяти от дуба, «Роман» отряхивается от узорных ярко-зеленых листьев и черных сухих веток и смотрит на «Командирские». Те не подводят и показывают, что он был в отключке секунд двадцать, не больше. За стрелками пред ним по-прежнему сияет улыбающееся, счастливое лицо Тоськи, снова полное жизни и куража… Как же он рассмотрел – ведь уже опустил тогда бинокль? Роман закрывает и снова открывает глаза, избавляется от наваждения и, наконец, осматривается. За дубом полыхают остатки сторожки, снесенной противопехоткой направленного действия, замаскированной под старым пнем, а от крыши, по которой ударил заряд второй такой же мины, осталось несколько стропил. «Где сейчас пятый?» – задает себе вопрос. «Роман». Сознавая, что мог не услышать, как вернулся «джип», встает, разыскивает в траве покореженный пульт и зигзагами, согнувшись, бежит к лесу. Никто так и не пальнул ему в спину.
За опушкой, на просеке, «Роман» сметает со своей «Нивы» уже пожухлые зеленые ветви, на себя накидывает поверх камуфляжного комбинезона и бронежилета длинный пыльник, скрывающий автомат пол правой рукой и с прорезью для нее, достает из бардачка и натягивает перчатки, запускает движок. Просека выводит его на шоссе, и через десяток минут он въезжает в город с противоположной от спичечного комбината стороны. Его обгоняет неистово сигналящая пожарная машина. Словно испугавшись ее, «Роман» съезжает на обочину, чтобы подумать. Дворняга за невысоким штакетником трясет цепью, облаивает взахлеб две полицейские машины с мигалками, потом «Романа», а на всякий случай виляет мохнатым хвостом. Внимание ментов, несущихся на взрывы и пожар, псу привлечь не удается. Да и «Романа» тоже. Лай, электронное улюлюканье, бряцанье в рельс с каланчи пожарной части он, конечно же, слышит, но словно из-под воды. Есть шанс, что покойница Тоська (ведь предупреждал же ее!) спрятала деньги «Копейки» где-то в этих краях. Ее привезли сюда на тот случай, чтобы, если наврала, выбивать от нее правду по-новой, ну и чтобы его, обидчика, прищучить. Они не хотят его захватывать, догадываются, что ловок, вот и решили, выманив на деньги, расстрелять наверняка. Троих для этого мало, четверых достаточно, но нужен еще один – чтобы выпустить подсадную утку. Вопрос: если чемодан с деньгами у них, где они должны были его оставить в случае, если уходят все пятеро? В домике Тоськиной матери (едва ли она жива) или в гостинице, где четверо из них остановились? Да и здесь ли чемодан? Конечно же, здесь: их старший не мог отправить его в «Копейку», потому что не мог бы доверить полтора миллиона кому-то одному из них. Будь они дома, давно бы вывезли чемодан вертолетом, но здесь они должны прятаться. Пятьдесят на пятьдесят, что деньги остались в Старозыбкове (да и кого им здесь бояться – местной шпаны?) – и в гостинице.
Решившись, «Роман» отжал сцепление… Остановил тачку за углом, у торговых рядов, двигатель рискнул не выключать, но кабину запер. Вышел на площадь, у гостиницы не увидел черного «джипа». Неужто ошибся? Перед массивной дверью «Путника» (а почему не «Приют паломника»?) вытащил из-за пазухи и напялил черную десантную маску с прорезями для глаз.
– Веди в камеру хранения! Быстро!
– Это ты, Петенька?
«Романа», несмотря на уютную прохладу полутемного вестибюля, обдало жаром: из-за ободранного письменного стола на него смотрела подурневшая и растолстевшая красавица Анфиска.
– Ты-то чего тут делаешь? Не твое ведь дежурство…
– Да Шурку заменяю… А ты чего?
– Потом объясню! Там, за твоей спиной, камера хранения? Те, четверо, утром сдавали тебе чемодан, такой в коричневую клетку?
– Это твой, что ли? Нет, чемодана не сдавали…
– А что сдавали? Быстро неси сюда!
Анфиска, с несчастным выражением лица, не пошевелилась. Он подскочил к столу, схватил лежавшую там связку ключей, быстро подобрал нужный, локтем нажал на выключатель. Камера хранения оказалась обычным чуланом, на стене которого, оклеенной обоями, были толсто намалеваны цифры от «1» до «14» и под каждой забито по здоровенному гвоздю. На гвозде под номером «7» одиноко висел большой грязный рюкзак. «Роман» сжал его с двух сторон руками, удовлетворенно кивнул и вскинул на плечи.
– Анфиса, это бандиты! Бросай все, бежим со мной! Есть еще места, где можно спрятаться. А жить там веселее, чем у вас здесь…
Дверь стукнула, пахнуло с улицы горячим, а «Роман» полетел в сторону лестницы на второй этаж, одновременно ударив очередью из автомата прямо через пыльник. Шапочка и рюкзак смягчили удар о ступеньки, а вот правый локоть ушиб сильно. Крохотный вестибюль затянуло сизым дымком, в пыльнике тлели алые края дырки.
– Это что же за безобразие, дежурная? – раздался начальственный басок со второго этажа. – Я спрашиваю, кто разрешил детям взрывать здесь петарды?
«Роман» подскочил к мужику в футболке и джинсах, согнувшемуся – в три погибели у двери. Бело-голубые внизу, сверху его джинсы темнели прямо на глазах. Неладное за спиной творилось, но сейчас надо было заняться бандитом. «Роман» вырвал у него из руки пистолет и бросил под стол, ухватил за подбородок и дернул кверху. Кровавая дыра в челюсти уродовала это грубое, незнакомое лицо. Сказать боевик уже ничего не мог. Блокируя выход со второго этажа, «Роман» бросил бесполезного раненого на ступеньки.
– Анфиса, мы не успеваем заехать за твоими вещами… – начал было «Роман» и замолчал. Анфиса уже не слышала: пуля, ему предназначавшаяся, попала в ее полное белое горло. Задыхаясь от ярости, «Роман» повернулся к боевику, чтобы сломать ему шею, но тот уже затих.
– Дежурная, пожар! Горим! – завизжало со второго этажа.
Он сбросил пыльник, затоптал огонь ногами. Сорвал с плеча автомат, поставил на предохранитель и, стиснув зубы, прижал теплые ладони Анфиски к накладке и рукоятке, а палец с фиолетовым маникюром (для кого, интересно, потратилась?) – к спусковому крючку, сдвинул флажок вниз и отпустил автомат. «Вот вам и версия, ребята! – обратился к старозыбковским Шерлокам Холмсам. – Извините, лучшей нет». Повернулся спиной к бедной Анфисе, сбросил рюкзак на пол и принялся расстегивать камуфляжный комбинезон…
На залитую солнцем площадь из парадного входа Путника» вышел молодой человек в темных очках и огляделся. «Роман» – не сомневался, что с рюкзаком на плече выглядит как командированный, только что. аккурат перед полуденным расчетным часом, выписавшийся из гостиницы. Площадь была пустынна, если не считать телеги с одиноким сгорбленным седоком. Телега пересекала ее в направлении «Гастронома»; битюг, с достоинством влекущий ее, напомнил «Роману» богатырского коня из старого фильма «Илья Муромец». «Роман» подумал, что старый богатырь просто не поместился бы, наверное, в крохотном гостиничном вестибюле, пожал плечами и, прижимаясь спиной к стене, чтобы не разглядел его крикун со второго этажа, продвинулся к углу «Путника», обогнул его и неторопливо зашагал к своей «Ниве».
Из Старозыбкова он решил выехать со стороны, противоположной спичечному комбинату, за городом свернуть на лесную дорогу, поставить настоящие номера и убрать в тайник багаж, а там уж выбираться на жлобельское шоссе.
Эпилог
– …И я благодарю всех избирателей, голосовавших за меня! И всех тех, кто хотел проголосовать за меня, своего кандидата, но не смог прийти из-за болезни или усталости! В последний раз благодарю и поздравляю всех! А теперь прошу к нашему скромному столу!
В ответ на довольно жидкие аплодисменты (избирательная кампания вымотала всех, как никогда) новоиспеченный депутат встряхнул светлыми волосами, причесанными на косой пробор, легко поклонился и направился к длинной, похожей на школьный пенал тачиле. Надо было перемещаться к следующему пункту питания, или, как сострил вчера его спичрайтер, на кормораздатчик. Слишком уж циничный интеллигенток, хамло длинноволосое, надо будет сменить. Водитель уже открыл перед ним дверцу, когда охранник, во главе кортежа учтиво таранящий зевак, репортеров и телеоператоров, замешкался, нелепо переступил ногами и начал падать. Раздался второй, уже более отчетливый хлопок, и за охранником обозначился плохо одетый мужчина с бледным, смутно знакомым лицом. Депутат прыгнул, проскочил в уже закрывающуюся под весом убитого водителя дверцу и, на лету развернувшись, шлепнулся на сиденье. Монитор компа глухо ахнул, но рука депутата, разминувшись с залетевшей в салон пулей, уже нажала на кнопку блокировки дверей. Пули теперь бесполезно стучали по бронированному стеклу, выли рикошеты, а в толпе вопили и визжали.
К стеклу прижалось лицо киллера, и в нем, искаженном гневом и страхом, проступили черты бывшего капитана полиции Савенко. Тот раскрывался, но слов было не разобрать.
– Так, говорите, вас уже выпустили из сумасшедшего дома? – пробормотал депутат. – А ведь мне никакая сволочь не доложила.
Стукнуло еще раз, лицо злодея распухло и исчезло, на месте его явилось красное пятно и медленно поползло вниз. Толпа охнула и заворчала. – Визг умолк.
Депутат выключил блокировку, открыл левую, свободную дверцу и выбрался из машины, на всякий случай растянув губы в улыбке. «Подлецы, всех выгоню, – стучало у него в голове. – И за что только плачу им такие деньги?»
Андрей Швец
БРАТСТВО БЕЛОЙ МЫШИ
Глава 1
Капля воды, готовая сорваться с крана, неестественно замерла. Но время, безусловно, продолжало течь. Марк наблюдал, как его мама неторопливо поправляла на себе одежду и как над ее головой постепенно образовывалось розовое облако.
– Ты должен выйти, – продолжала она какую-то мысль, – я не должна это говорить, потому что я – мать, но именно поэтому и говорю… Я даже не верю сама, что это говорю… Я теперь ни в чем не уверена. Но уверена, что ты должен выйти.
Розовая субстанция поднялась из ее тела и собралась в покачивающийся пузырь. Тени в прихожей стали мяте и теплее, сбалансировав композицию.
– Я, может быть, и заперла бы тебя здесь, огородив от всего в этом и других мирах… Я, может быть, этого больше всего бы хотела, но сейчас я как не в себе.
Розовый пузырь, оторвавшись от ее макушки, стал плавно подниматься и приближаться к потолку.
– Ты должен выйти…
Она бросила еще один взгляд на зеркало и посмотрела внимательно на свои туфли, как будто пыталась их запомнить. Розовый пузырь, нисколько не задерживаясь, прошел сквозь потолок. Тени стали резче. Дверь открылась, впустив звуки городской улицы, и снова закрылась за женщиной.
Композиция изменилась, и взгляд Марка автоматически выбрал более удачный ракурс прихожей. Неестественно замершая капля воды обостряла ощущение нереальности происходящего.
Марку хотелось спать. Он колебался и смотрел то на ванную, то на кровать. Ложе, выпрямляя образовавшиеся за ночь неровности, стало медленно раскачиваться из стороны в сторону. В движении было столько томности и почти эротичности, что Марк не выдержал и снова лег. О странном розовом пузыре решил подумать потом.
Но только юноша закрыл глаза – раздался сигнал вызова. Парень вытянул руку из-под одеяла, пытаясь жестом включить громкую связь, но ничего не происходило. Марк опять поднялся с кровати, подошел к лежащему на столе гаджету и закрепил его на своем виске.
– Слушаю.
– Выходи сейчас же, – произнес уверенный женский голос.
– Зачем выходить? И кто это говорит?
– Встретишь меня на улице. А разве можно кого-нибудь встретить на улице, не выходя из дома? Ты ведь хочешь, чтобы к твоей матери вернулось ее осознание?
Разговор прекратился. Встревоженный Марк прошел в ванную. Сначала он не придал большого значения увиденному розовому пузырю, привыкнув к тому, что его воображение часто дополняет и приукрашивает действительность. Но слова о покинутом осознании его беспокоил и. Капля воды наконец сорвалась вниз.
Марк, словно опьяненный, оделся и вышел из квартиры, однако отрезвление не наступало. На другой стороне улицы от прохожего, который прогуливался с собакой, отделился такой же розовый пузырь. Собака на него гавкнула и продолжила обнюхивать куст, стараясь успеть считать всю информацию до того, как натянется поводок.
Марк шел привычной дорогой к центру. По пути его взгляд выхватывал наиболее интересные кадры, автоматически меняя оттенки цветов и контрасты контуров. Самые удачные ракурсы он, моргая, фотографировал. Почти перед всеми людьми на уровне лица висел полупрозрачный голографический экран, позволяющий видеть окружающее и следить за новостями одновременно. Среда – день выборов, и на улице было полно политиков, с которыми прохожие старались не встречаться взглядами, чтобы кто-нибудь из них не увязался следом.
На площади выступал один из невыбранных в мэры политиков. Марк не помнил, как его зовут, но помнил, что его не выбрали. Присутствовало лишь небольшое число зевак, привлеченных аттракционом – куском купола Золотого Города, главного в Содружестве Городов. Купол показывал каждому смотрящему ту часть планеты, которую он хотел бы разглядеть.
– Хотите чувствовать себя особыми и значимыми – выберите нас, – обращался политик к десятку зевак. – А мы обещаем вам быть невзрачными и безликими винтиками системы, и, во всяком случае, не лучше вас.
Юноша находился в состоянии, близком к гипнотическому трансу. Розовые пузыри по-прежнему покидали тела то одного, то другого человека. Марку исполнилось восемнадцать, и он давно не удивлялся тому, что его воображение изменяло мир, поправляя его. Но в пузырях чувствовались самостоятельность и самодостаточность. Даже если кроме него их никто не видел, они не были лишь плодом его воображения. Тело его матери, как и тела других людей, покинуло нечто очень важное. Непостижимость происходящего, как это ни странно, завораживала и даже успокаивала. Юноша ощущал себя наблюдателем из другого мира.
Неожиданно возникшая перед ним женщина протянула листовку. Марк всегда их брал и выбрасывал, как только скрывался за углом, объясняя такое свое поведение нежеланием обижать распространителей. Но скорее он избегал необходимости отстаивать свое решение и свою позицию. Ему было проще взять, улыбаясь, а затем незаметно выкинуть.
Марк скользнул взглядом по листку и вздрогнул. Крупным шрифтом было написано: «Ты должен выйти…» Юноша поднял глаза. Красивая дама с гордым; почти высокомерным выражением лица была одета в подобие длинного греческого хитона с вышитыми на нем не то козами, не то баранами. В руках у нее ничего не было. Наверное, подумал Марк, листовка была последней.
– Я тебя нашла, Марк, – произнесла женщина, удивив юношу тем, что знала его имя. – Я – Гера.
Она сделала паузу, видимо, ожидая какой-то реакции на свои слова, но Марк стоял растерянный, не проявляя никаких эмоций. Он не знал эту женщину, и ее имя ничего ему не говорило. Имя Гера у него ассоциировалось только с древними мифами, и то юноша не помнил, с какими именно.
– Пузыри, которые тебя удивляют и пугают, – осознания, покидающие бренные тела. Обычно это происходит, когда живое создание погибает, но тогда тела покидают и фантомы-переносчики тоже. Сейчас же осознания покидают ваш мир, а фантомы остаются, и живые создания превращаются в биологических роботов. Это все равно, как если бы Гомер превратился в компьютер, пишущий стихи. Ты же читал стихи, написанные компьютером?
Улыбаясь, Гера взяла юношу за локоть и увлекла за собой, вокруг площади. От ее высокомерности не осталось и следа, а в манере говорить появилось что-то располагающее к себе и очень расслабляющее. Марк был рад, что кто-то может объяснить происходящее, но пока ничего не понял из этого объяснения и ждал его продолжения.
– Ваши ученые мужи полагают, что знают, как работает мозг. Но он почти так работает, и это «почти» – осознание. И когда оно покидает тело, то тело либо погибает, либо превращается в этакий бездушный компьютер, который «почти» думает и «почти» осознает. Но на самом деле, увы, не умеет ни того ни другого.
– Разве человек может превратиться в компьютер? – спросил Марк, думая о своей матери.
– Ну, разумеется. Шизофреник – частично ангел, а частично – биологический компьютер, потому что часть его осознания уже воспарила, оставив тело, которое продолжает действовать как программа. Ты же читал стихи шизофреников?
– Шизофрения, – повторил Марк, – и моя мама?
– И твоя мама тоже, – подтвердила Гера.
– Но они же не похожи на… – начал было возражать юноша.
– Поверь мне, дорогой мой, не всегда узнать шизофреника легко. Он прекрасно себя чувствует в упорядоченном мире. Но боится любой неопределенности, любой энтропии, любой нестабильности. Хотя даже и не боится, скорее, просто не приспособлен к ней, энтропия – лакомство, амброзия для осознаний, но яд для компьютеров и механизмов, в том числе и биологических.
– А почему… – начал было формулировать новый вопрос Марк и запнулся.
– Ой, тут запутанная семейная история, – покровительственно улыбнулась Гера, продолжая вести юношу вокруг площади, но уже отпустив его локоть. – Мой братец Боб – текущий бог-покровитель вашего мира, известный экспериментатор и авантюрист, решил от вашего мира избавиться. Захотел стать свободным богом-магистром, видите ли. Но, являясь богом-покровителем, он не может не помогать своему миру, то есть этому. Он связан, как и все мы, Небесной Офертой. И тогда он превратил себя в белую пушистую мышку. Перевоплотившись полностью в земное существо, он уже не может выполнять свои покровительские функции. Это то же самое, как если бы весь мир покинуло осознание. Он почти такой же, но только почти. И он начинает саморазрушаться, что мы сейчас с тобой и наблюдаем.
Произнося последние слова, Гера отмахнулась от очередного розового пузыря, который пролетел совсем рядом. Марк отметил, что если, как он уже изучил, другие пузыри не реагировали ни на предметы, ни на ветер, то этот от взмаха Геры отлетел в сторону, как воздушный шарик.
Парню начало казаться, что его заманивают в какую-то секту, и он стал озираться вокруг, в поисках пути отступления. Политик уже прекратил выступление и разговаривал с двумя мужчинами, на майках которых было написано «Гога» и «Магога». Один из них неожиданно посмотрел в глаза Марку, и юноша сразу отвел взгляд. Гера тоже глянула в сторону мужчин и даже кивнула им.
– Хорошо, я пойду, – сказал Марк, пытаясь сбежать.
– Ну, не для того я тебя искала, чтобы так просто отпустить, – опять улыбнулась Гера, и юноша почувствовал себя приклеенным к тротуару.
– Вы меня искали? – изумленно спросил Марк.
– Да, меня попросили это сделать в обмен на ответную услугу. Я нахожу сон третьего, а может, и больше уровня, а они помогают мне разрушить тюрьму для осознаний на вашей планете.
– Они?..
– Да, я поклялась своим собственным именем, что освобожу осознание матушки Сью, но мне нужна помощь.
Марку показалось, что упоминание о необходимости чьей-то помощи было не очень приятно для его собеседницы.
Женщина опять посмотрела в сторону, где стояли Гога и Магога, а Марк почувствовал, что снова обрел возможность ходить. Буркнув что-то вроде извинения, он воспользовался тем, что внимание Геры отвлечено, и поспешил прочь. Но женщина внезапно снова оказалась перед ним, преградив путь.
– Ты должен выйти. Выйти не только из квартиры и своего уютного мира, ты должен выйти за пределы своего представления о мире. Это не просто, но я тебе помогу, желаешь ты этого или нет. – Выражение лица женщины снова стало холодным и высокомерным. – Я, пожалуй, буду убивать людей вокруг тебя, если ты меня не послушаешь.
И Гера исчезла так же неожиданно, как появилась, а Марк почувствовал досаду из-за того, что кто-то заставляет его принимать решение, да еще такими нелепыми и театральными, как ему тогда показалось, угрозами.
Юноша пошел обратно, по направлению к своему дому, выбросив в урну листовку. Он всегда выбрасывал мусор в урны. Все происходящее напоминало ему дурной сон – нужно было быстрее вернуться домой, встретить там маму, нормальную, или… проснуться. Но то, что произошло, заставило Марка поменять планы.
Сначала прямо перед юношей у прохожего открылся чемодан, и его содержимое вывалилось на тротуар. Мужчина смущенно и суетливо принялся собирать вещи, а Марк в нерешительности остановился перед ним, не зная, помочь или нет. Проходившие мимо люди разглядывали выпавшие вещи, а затем один за одним поднимали головы, наблюдая, как с высокого здания, замедленно, словно сухой лист, падает человек. Мужчина уложил одежду и собирал рассыпавшиеся флаконы. Падающий перевернулся в воздухе и облетел фонарный столб. Мужчина пытался закрыть чемодан, надавливая на его крышку коленом, и, когда замки щелкнули, человек упал на тротуар.
Бледный розовый пузырь, в какой-то желтой и еще более прозрачной оболочке, отделился от лежащего и поднялся над обступившими его людьми, которые часто моргали, фотографируя происходящее. Красивая дама с длинными каштановыми волосами сказала, что она врач, пробралась к упавшему и через несколько секунд произнесла что-то, что заставило стоящих заохать. Марк тоже машинально изобразил горе.
– Ничто так не оберегает смерть, как жизнь, не так ли? – сказал, обращаясь к Марку, человек с чемоданом. – Все живое заботится о своей смерти больше, чем о жизни. И не стоит стесняться, если тебе не жаль умерших. Может, ты просто живее всех остальных, если не разделяешь жизнь и смерть.
После этих загадочных слов человек с чемоданом исчез на другой стороне улицы. Марк всегда стеснялся быть в числе зевак и торопливо, не оглядываясь, пошел дальше. Он еще не был готов к тому, чтобы всерьез относиться к словам Геры, но и полностью игнорировать их не мог. Поэтому, пройдя немного по улице, свернул в подворотню. Что было своего рода компромиссом между требованием Геры и собственным желанием поскорее вернуться домой.
Воображение Марка сразу принялось преобразовывать увиденный двор. Дома вытянулись, а красное пятно сместилось влево, уравновешивая композицию. Однако пятно вздрогнуло, начало самостоятельно приближаться и оказалось бездомным в ярких лохмотьях.
Как и многие люди, очутившиеся на самой нижней ступени социальной лестницы, этот бездомный тоже жил в собственной, придуманной им среде, в которой играл не последнюю роль. Его манера говорить должна была показать собеседнику, что ему многое известно и доступно благодаря многочисленным связям, бывшим заслугам и еще чему-то такому, про что он не собирается рассказывать каждому встречному.
– А я смотрю, кто это меня тут двигает? А это сон третьего, а может, и большего уровня… Все, как она и говорила. Полдня тут тебя дожидаюсь.
– Меня? – машинально переспросил Марк.
– А кого же? Мы должны дать тебе шанс самому сделать шаг навстречу судьбе. Она так и сказала: этот шаг должен сделать он сам, по собственной воле.
– Она?
– Да, она у нас иногда появляется и обязательно ко мне заходит, за помощью всякой. Много бы я мог рассказать, – захихикал бездомный, тоже беря за локоть Марка, – но всего нельзя рассказывать.
Юноше было неприятно, что этот человек держит его и ведет к двум серым дверям в стене, но ему не хватало решимости выдернуть руку и отстраниться.
– Ты должен сам сделать выбор, – мужчина показал на двери, – в какую из них войти.
– А что за ними?
– Страдания и сомнения.
– За обеими?
– Да.
– Как же я выберу?
– Если бы за одной были страдания, а за другой – счастье, разве это был бы выбор? Выбирает ли греющаяся кошка, перебираясь опять на солнце, когда ее настигнет тень? А если бы за обеими дверями таилось благоденствие, то это и не выбор, а баловство.
– Но эти двери одинаковы.
– Вот и нет. Произнеси «счастье», и каждый себе представит определенный единственный образ, свой личный рай, а скажи «страдания» – и у каждого возникнет сонм видений. Все страдания – разные. Поэтому и двери эти разные.
– Но я не хочу выбирать из страданий!
– Ты просто не привык быть свободным. А ведь свобода и есть трудный выбор. Если выбор легок, то тобой руководят либо изнутри, либо снаружи, это легкость марионетки, возомнившей себя свободной. А трудным может быть выбор только между страданиями.
Бездомный с всезнающей ухмылкой отошел в сторону, предоставляя юноше свободу выбора. Марк чувствовал, что над ним либо потешаются, либо хотят унизить, что, как правило, одно и то же. Он хотел уйти, но не решался, потому что просто уйти нельзя, а чтобы что-то решительное сказать или сделать – не хватало духу. Бездомный отвлекся, прогоняя кошку, и это оказалось как нельзя кстати. Марк повернулся, сделал шаг и… провалился в открытый люк.
Глава 2
Марк не успел ни о чем подумать, пока летел вниз. Последнее, что он увидел, – ухмылка бездомного, как будто именно этого он и ожидал. И как бы то ни было, но юноша сам сделал шаг навстречу своей судьбе, которая с этого момента круто изменилась.
Марк приземлился на стул, который сначала спружинил, опустившись под ним почти до пола, потом снова распрямился и… побежал по длинному блестящему коридору. Юноша прижался к спинке и ухватился за нее руками. Свет от ламп, которые зажигались при их приближении, отражался от стен коридора, и воображение Марка превратило эти отсветы в завораживающую игру света и тени, в которой за кажущимся хаосом угадывалась некоторая скрытая закономерность.
Стул вместе с Марком вбежал в просторный полутемный зал и остановился перед двумя незнакомцами в старомодной одежде. Марк автоматически отметил, что они похожи на профессоров. Один – среднего возраста, уверенный и импозантный, второй – гораздо старше, растерянный и сутулый.
– Слава Гере, она нашла тебя, – произнес «уверенный». – Я – магистр Генри. А мой друг – магистр Петр.
Стул под Марком заерзал и подбросил его немного вверх, заставив встать.
– А многоуважаемый стул, который тебя встретил, – Леопольд.
Стул оббежал юношу, встал перед ним и сделал ножками подобие реверанса.
– Я, конечно, не магистр, но на мне восседали великие ученые и маги, и многим они обязаны, без лишней скромности…
Магистр Генри жестом прервал поток слов, исходящий неизвестным образом от стула. Леопольд сразу замолчал, но недовольно передернул своей спинкой.
– Наша задача – предотвратить разрушение этого мира, вернуть осознания в тела, в том числе и в тело твоей матери, – сказал магистр Генри. – Мы тебя оставим с Леопольдом и пастором ненадолго. А чуть позже к вам присоединятся и Белла с Сергеем.
Петр с любопытством оглядывался вокруг и, казалось, не совсем понимал, где находится. Магистр Генри тронул его вежливо за рукав, возвращая к реальности и поворачиваясь, чтобы уйти. Петр закивал и засеменил за товарищем.
Оба магистра исчезли в неосвещенной части зала. Марк по-прежнему оставался на удивление спокойным. Его человеческая, эмоциональная составляющая отошла на второй план, уступая метафизической сущности, которую, видимо, удивить гораздо сложнее. И как ни странно, но говорящий стул удивлял менее всего, потому что с развитием технологий говорящих предметов, выполняющих роль домашних роботов, становилось все больше.
Пастор и стул оказались в некотором замешательстве, оставшись без магистров. Первым прервал затянувшуюся паузу пастор.
– Я покажу наш скромный храм, – произнес священник, как потом оказалось, Церкви Святой Энтропии, и жестом пригласил к экскурсии.
– Ну, я-то здесь и так все знаю, да и мне ли не знать: кто только на мне не сидел, и некоторые из них были адептами Церкви, – вставил слово Леопольд.
Они двинулись в глубь зала. За ними свет гас, а перед ними загорался. Контрастное освещение делало всю работу за воображение. Выхватываемые светом предметы и их резкие тени составляли неожиданные композиции.
– А это наш новый алтарь, – указал пастор на полупрозрачное сооружение, напоминающее кристалл, внутри которого мерцало множество огоньков.
– Старый мне нравился куда больше, – опять обратил на себя внимание Леопольд.
– Этот лучше передает суть учения, – наставническим тоном заметил пастор, сразу превратившись в мудрого служителя культа. – Рост энтропии – высшее благо и высшая цель развития осознания любого уровня.
– Ну, об этой сути я бы еще поспорил, ведь изначально…
Чувствовалось, что стул мог долго рассуждать на эту тему, но его прервало появление девушки и парня, ровесников Марка. Композиция зала перестала быть гармоничной, возможно, еще и потому, что Марк был смущен и растерян, как и всегда в таких случаях. Он отвел глаза и какое-то время не знал, куда деть руки, пока не свел их за спиной, предварительно потерев ладонью шею. Пастор представил их друг другу. Парня звали Сергеем, а девушку Беллой. Белла смотрела доброжелательно, а Сергей, смерив взглядом, больше уже не удостаивал Марка таким пристальным вниманием. Даже руку пожимал, смотря по сторонам, с видом если не хозяина, то очень своего здесь человека.
– Значит, мы можем уже отправиться в путь, раз его нашли, – сказал Сергей пастору.
– Магистры просили подождать, – ответил тот, – и вы еще не посмотрели наши новые инсталляции!
Священнослужитель несколько суетливо повел их по периметру зала, показывая голограммы. Первая из них являла собой черный объемный шар. Он выглядел абсолютно мертвым и холодным, но стоило посмотреть на негр внимательно – начиналось погружение, и по мере погружения усиливалось ощущение хаоса, потом шар опять удалялся, снова становясь холодным и безжизненным.
– Красиво, но тоже не оригинально, одно лето я работал в Федеральном музее и не такое там видел, – комментировал Леопольд.
– Тепловая смерть, – с видом знатока пояснил Сергей Белле.
– Я слышала, – сказала девушка, лишь вскользь проведя взглядом по голограмме.
– Совершенно верно, – подтвердил пастор, к удовольствию Сергея. – Если энтропия системы равна нулю, то она – мертва, то есть может находиться только в одном состоянии. И – это может произойти, если энтропия частиц, ее составляющих, либо максимальна, либо тоже равна нулю.
– Две крайности в одинаковой степени приводят к смерти всей системы. Как это поэтично! – воскликнул стул. – Так Дедал не может опускаться слишком низко к морю, чтобы не намочить крылья, и не может подниматься слишком высоко, чтобы не растопить воск, скрепляющий перья.
Сергей, по-прежнему не глядя на Марка, держался как равный пастору и пытайся привлечь внимание девушки. Он бесцеремонно трогал экспонаты и даже попытался шутливо усесться на Леопольда, что, впрочем, ему не удалось.
– А это наш основатель Кларк Л., похищенный и замученный врагами Церкви, – сказал пастор трагическим голосом, указывая на абстрактную композицию.
– Но ведь это не смогли доказать, ясно было только одно – Кларк пропал, – уточнил Леопольд.
– Он же не мог просто так пропасть, а враги у Церкви были всегда.
Пастор попросил Марка распутать узел ремня, обвязанного вокруг большой коробки, а сам взялся задругой. Юноша уже понял, как можно распутать, но Сергей его отстранил, развязал узел и подал ремень Марку, как бы говоря «ну, и что ты тут копался?».
