Текст книги "Шестой разряд 2: 90-е (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Переговоры с итальянцами начались в феврале.

Не первые переговоры – с итальянцами разговаривали ещё в девяностом, и в девяносто четвёртом, и каждый раз что-то не складывалось: то деньги, то политика, то партнёр менял приоритеты. Теперь – другое время и другой партнёр. Небольшая инжиниринговая группа из Турина, специализировалась на кузовных платформах для среднего сегмента. Не Фиат – партнёры Фиата, выросшие рядом, умеющие работать в условиях ограниченного бюджета. Это было важно.

Краснов летел в Турин в конце февраля – один, без свиты, с папкой технических требований, которую готовил три месяца вместе с Климовым. Папка весила, в переносном смысле, много: там были требования к геометрии кузова, к весовым характеристикам, к совместимости с существующими узлами, к технологичности сборки. Это был не запрос – это было техническое задание, от которого он не собирался отступать.

Итальянцы встретили его в небольшом офисе на окраине Турина – три человека, все инженеры, никаких пиджаков. Говорили по-английски, иногда переходили на итальянский между собой и спохватывались. Краснов понимал примерно треть – итальянский он не учил – но по интонациям и жестам улавливал больше.

Главный – Карло Маринелли, лет пятидесяти, с сединой и руками человека, который не только рисовал чертежи, но и держал в руках реальный металл, – читал требования молча. Долго. Остальные два ждали.

Потом Маринелли поднял голову.

– Вы хотите российскую платформу, – сказал он по-английски. – Не нашу платформу под Россию. Российскую.

– Да, – сказал Краснов.

– Разница большая.

– Я знаю разницу.

Маринелли смотрел на него.

– Геометрия дорог, – сказал он. – Клиренс. Температурный диапазон. Коррозионная стойкость. Простота обслуживания в условиях, когда дилерской инфраструктуры нет. – Он перечислял не с листа – наизусть, как перечисляют то, что уже думал. – Вы не можете взять европейскую платформу и поставить её в России. Она не переживёт дорог.

– Я знаю, – сказал Краснов. – Поэтому я здесь.

Маринелли помолчал. Потом что-то сказал коллегам по-итальянски. Один из них засмеялся – не обидно, скорее с облегчением, как смеются, когда клиент оказывается умнее, чем ожидали.

– Хорошо, – сказал Маринелли. – Давайте работать.

Они проговорили два дня. Краснов вернулся с предварительным соглашением и списком вопросов, на которые нужно было ответить в Тольятти, прежде чем двигаться дальше. Соглашение было не обязывающим – рамочным, как договорённость о намерениях. Но это был первый раз за несколько лет, когда разговор с иностранным партнёром шёл по делу, а не вокруг да около.

Немцы пришли в апреле.

Не те немцы, что раньше, – не Porsche Engineering, не Stuttgart Consulting. Другие – небольшая группа из Штутгарта, специализировалась на силовых агрегатах. Хаус упомянул их год назад в письме – мельком, в контексте другого, – и Краснов запомнил название.

Он написал им сам. Через два месяца они ответили. Ещё через три – приехали.

Группа была небольшой: главный инженер и двое специалистов. Главный инженер – пожилой, лет шестидесяти пяти, говорил по-русски с сильным акцентом, но говорил – учил когда-то, в советские времена, по техническим текстам. Это оказалось неожиданно удобным.

Они ходили по заводу вдвоём с Красновым – как Краснов ходил когда-то с Хаусом, только теперь он был принимающей стороной. Немец смотрел на двигательный участок долго, молчал, потом спросил что-то технически конкретное. Краснов ответил. Немец кивнул, записал.

Вечером сидели в переговорной. Немец разложил листы – характеристики агрегата, который они предлагали. Не готовый двигатель – концепцию, которую предстояло адаптировать под требования завода.

– Вот что нас беспокоит, – сказал он, указывая карандашом. – Ваши мощности. Термообработка – у вас старое оборудование. Для этого блока нужна точность, которую ваша термичка сейчас не даст.

– Мы это знаем, – сказал Краснов.

– Вы готовы менять?

– Готовы. Это часть программы.

– Тогда разговор есть.

Немец убрал листы, закрыл папку. Посмотрел на Краснова.

– Вы знаете Хауса? – спросил он.

– Знаю.

– Он писал о вас. – Немец говорил прямо, без предисловий. – Сказал: если встретите директора ВАЗа – послушайте внимательно. Это редкий человек.

Краснов молчал секунду.

– Он так сказал?

– Такими словами. Хаус не расточает слов. – Немец чуть улыбнулся. – Я проверил. Приехал посмотреть. – Пауза. – Он прав.

Краснов кивнул. Принял это без лишних слов.

Переговоры с немцами заняли ещё три месяца – технические, подробные, с чертежами и расчётами. К июню был готов протокол о сотрудничестве. Маринелли из Турина к тому времени уже прислал первый эскиз кузовной платформы – сырой, но с правильными идеями. Краснов передал его немцам, немцы передали итальянцам свои комментарии по силовому агрегату. Цикл начинал работать.

Это была долгая работа – три-четыре года до первого реального результата. Краснов знал это и не торопил. Торопить хорошую инженерию – значит получить плохой результат быстро.

Denso ответили в июне.

Письмо пришло на электронную почту – Власов распечатал, принёс. Японцы отвечали аккуратно, по пунктам. Изучили предложение. Готовы к встрече. Предпочтительный формат – визит в Тольятти, осмотр производства.

Краснов прочитал письмо дважды.

Denso – это была история длиной в двенадцать лет. Первый контакт – восемьдесят девятый год, Женева, короткий разговор на стенде, обмен визитками. Потом – переписка, которая велась вяло, с японской стороны всегда вежливо и всегда с формулировкой «мы изучаем возможности». Это означало «нет, но не хотим обидеть». Краснов ждал. Посылал данные по качеству раз в год – тихо, без напора. Ждал.

Теперь «нет» стало «да».

Он показал письмо Климову.

Климов прочитал. Помолчал.

– Они готовы к визиту, – сказал он. – Это серьёзно. Японцы не приезжают смотреть, если не собираются работать.

– Знаю.

– Тогда надо готовиться. – Климов положил письмо. – Виктор Семёнович, у Denso другие стандарты входного контроля. Они привезут своих аудиторов, будут смотреть на каждый процесс. Нам надо показать не то, что мы хотим, а то, что есть. Если будем прятать – они увидят. Если не прятать – увидят тоже, но это честно.

– Не прятать, – сказал Краснов. – Показывать всё. И где слабые места – тоже.

– Они не испугаются слабых мест?

– Испугаются лжи, – сказал Краснов. – Слабые места исправляются. Ложь – нет.

Климов кивнул. Это был его принцип тоже.

Японцы приехали в октябре. Четверо – инженер по качеству, технолог, финансовый аналитик и переводчик, который почти не говорил, потому что инженер по качеству говорил по-английски лучше него. Они ходили по заводу три дня – методично, с блокнотами, фотографировали всё, что разрешали фотографировать, и спрашивали про всё остальное.

Краснов не водил их сам – Климов водил. Это был правильный выбор: Климов знал каждый процесс изнутри и не уклонялся от неудобных вопросов. Если что-то было не идеально – говорил прямо, объяснял, что делается для исправления.

На третий день вечером японский инженер пришёл к Краснову – один, без коллег.

– Виктор Семёнович. – Он сел. – Ваш человек – Климов – очень честный.

– Я знаю.

– Это редкость. Обычно показывают хорошее, плохое прячут. – Он помолчал. – Он показал нам дефектную партию крепежа прямо на складе. Не скрыл.

– Мы её не скрываем, – сказал Краснов. – Мы её разбираем. Это два разных действия.

Японец смотрел на него.

– Да, – сказал он наконец. – Это разные действия. – Пауза. – Мы дадим положительный ответ. Детали – письмом, через месяц. Но вы можете считать, что да.

Краснов кивнул.

– Спасибо.

– Не за что. – Японец встал. – Это хороший завод. Не идеальный. Но честный. С честным заводом можно работать.

Он ушёл.

Краснов сидел в тишине. Denso – двенадцать лет. Итальянцы – три подхода за десять лет. Немцы – год переписки. Всё это складывалось сейчас, в одном году, потому что наступило то время, когда могло сложиться.

Он думал про Хауса. Про то, что тот написал немцам: «редкий человек». Краснов не думал о себе в таких словах – не потому что был скромен, а потому что не думал о себе вообще в таком разрезе. Он думал про завод, про следующую задачу, про то, где слабое место и что с ним делать. Это было его способом работать.

Хаус понял это за двенадцать лет совместной работы. И написал немцам. Это был подарок – не сентиментальный, рабочий. Хаус не умел дарить сентиментальные подарки.

Инвестор нашёлся не через Ряжских.

Это стало ясно в августе, когда Власов и Краснов провели три ночи с юристами над документами. Инвестор пришёл сам – крупная российская промышленная группа, которая в начале двухтысячных скупала активы в машиностроении. Не агрессивно – методично, выбирая работающие предприятия с историей.

Они вышли напрямую. Без Ряжских.

Это само по себе говорило о многом.

Переговоры шли три месяца. Краснов взял список Климова – условия, которые нельзя трогать – и положил его на стол в начале первой встречи. Не как ультиматум – как факты. Вот что есть, вот что не меняется. Если это приемлемо – разговор.

Инвестор читал список. Молчал. Потом задал несколько вопросов – технических, не финансовых. Это был хороший знак.

Один из юристов инвестора – молодой, в хорошем костюме – сказал на второй встрече:

– Виктор Семёнович, при этих условиях экономика сделки для нас неоптимальна.

Краснов смотрел на него.

– Я понимаю, – сказал он. – Тогда, может быть, не надо этой сделки.

Юрист замолчал. Главный от инвестора – немолодой, из производственников, это чувствовалось – посмотрел на юриста, потом на Краснова.

– Продолжим, – сказал он. Юристу, не Краснову.

Они продолжили. Ещё два месяца переговоров, ещё два раза юрист говорил про «неоптимальную экономику», и оба раза главный от инвестора говорил «продолжим».

В ноябре подписали.

Инвестор получал двадцать пять процентов плюс одно место в совете директоров. Условия Климова вошли в соглашение отдельным приложением – юридически обязывающим. Деньги на платформу, на линию окраски и на сварочное – траншами, привязанными к этапам программы.

Краснов подписал последним. Посмотрел на документ.

Двадцать пять лет он держал этот завод без внешних денег. Теперь – с внешними. Это было правильным решением, он был в этом уверен. И всё равно – что-то менялось. Не в заводе – в том, как завод принадлежит.

Он убрал ручку.

Власов стоял рядом – молодой, с очками на носу, с папкой документов.

– Виктор Семёнович, – сказал он.

– Да.

– Это хорошая сделка.

– Хорошая, – согласился Краснов. – Посмотрим, как работать будем.

– Будем нормально.

– Посмотрим, – повторил Краснов.

Он встал, пожал руки людям на другой стороне стола. Потом – Власову, Климову, которые стояли у стены. Климов пожал руку коротко, как всегда.

– Список условий сработал? – спросил Климов тихо, пока все расходились.

– Сработал.

– Хорошо.

Климов кивнул и пошёл к выходу. Он не задерживался дольше нужного.

Краснов последним вышел из переговорной. Коридор, лестница, выход на улицу. Ноябрь, холодно, первый снег уже лёг и не таял. Завод за забором – корпуса, трубы, огни. Его завод. Теперь с двадцатью пятью процентами чужих денег. Но всё равно – его.

Он постоял минуту. Потом пошёл к себе.

Письмо от Андрея пришло вечером – короткое, деловое, в него. Стажировка продлевается. Компания предложила постоянное место, он думает. Нравится работа, интересные задачи, хорошие люди.

Краснов прочитал дважды. Написал ответ: «Думай. Торопиться не надо. Пиши».

Отправил. Закрыл компьютер.

За окном шёл снег. Завод светился в темноте.

Глава 17

Климов пришёл в марте – без предупреждения, что было для него нормой, и без папки, что было не нормой.

Сел на стул напротив. Сложил руки на коленях. Молчал секунду, как человек, который подбирает начало.

– Виктор Семёнович. Я хочу понизиться.

Краснов отложил бумаги.

– В смысле?

– Уйти с должности начальника службы контроля. – Климов говорил ровно. – Стать обычным технологом. В производственный отдел, или в технологический – где скажете. Не уходить с завода. Просто – вниз.

Краснов смотрел на него.

– Почему?

– Служба работает без меня. – Климов говорил без пафоса, просто как факт. – Назарова ведёт все ключевые процессы уже год. Я смотрю – не вмешиваюсь. Она не спрашивает. Это значит, что я лишний на этом месте. – Пауза. – Я не люблю быть лишним.

– Вам шестьдесят лет.

– Да. И я хочу последние рабочие годы делать что-то руками. – Климов помолчал. – Новая платформа. Там интересная технологическая работа – кузовная геометрия, стыки, допуски. Это не управление. Это то, с чего я начинал.

Краснов молчал. Думал.

Климов пришёл в семьдесят восьмом. Краснов помнил это точно – не первый день, а первую неделю: тихий человек в очках, который ходил по цехам и молчал, а потом принёс акты на три нарушения, которые до него никто не видел. Один из актов – на Верещагина, начальника участка, который держался как скала. Климов написал акт без колебаний, передал по форме, не пришёл объяснять и извиняться.

Краснов тогда подумал: этот человек будет здесь долго.

Двадцать четыре года.

– Назарова готова? – спросил Краснов.

– Готова. – Климов сказал это без паузы. – Я три года её растил. Не специально – она сама росла, я только направлял. У неё системное мышление лучше, чем у меня было в её возрасте. Она видит не отдельные нарушения, а паттерны. – Он помолчал. – Это важнее.

– Она молодая.

– Тридцать семь. Когда я пришёл на эту должность, мне было тридцать два. – Климов смотрел на него. – Молодость не аргумент.

– Я знаю Назарову.

– Тогда вы знаете, что я прав.

Краснов встал. Подошёл к окну. Апрельский двор, первая трава у бордюров, люди между сменами.

Он думал о Климове – не о том, что тот говорил сейчас, а о том, что было раньше. Двадцать четыре года независимого контроля. Это значит: двадцать четыре года человек смотрел на завод без лояльности к его директору, без желания угодить, без страха сказать неудобное. Просто смотрел и говорил что видит.

Это – редкость. Это, может быть, было важнее всего, что Краснов сделал сам. Потому что любая система умнее, когда в ней есть честный наблюдатель, которому не нужно ни с кем дружить.

– Сергей Сергеевич, – сказал Краснов.

– Да.

– Вы помните первую неделю? Когда пришли?

Климов смотрел на него. Что-то промелькнуло – не удивление, что-то тише.

– Помню.

– Три акта за первую неделю. Один – на Верещагина.

– Верещагин был нарушение по третьей операции, – сказал Климов. Точно, как называют то, что не забывается. – Отклонение по шероховатости. Он держал это так три года, потому что никто не мерил.

– Вы пришли и померяли.

– Это моя работа.

– Вы пришли на завод, где уже работали люди, которые знали друг друга десять лет. И в первую неделю написали акт на начальника участка. – Краснов повернулся от окна. – Вы не боялись?

Климов думал секунду.

– Нет, – сказал он. – Я боялся бы, если бы не написал. Это было нарушение. Нарушения нужно фиксировать. Если начать выбирать – какие фиксировать, какие нет – служба теряет смысл.

– Именно, – сказал Краснов. – Поэтому я вам доверял двадцать четыре года. Вы никогда не выбирали.

Климов принял это без слов. Просто смотрел.

– Ряжских, – сказал Краснов. – Батурин. Прокурорская проверка. Всё это – вы держали. Не я.

– Вы держали завод, – сказал Климов. – Я держал контроль. Разные вещи.

– Одно без другого не работает.

– Не работает, – согласился Климов.

Краснов вернулся к столу. Сел. Посмотрел на Климова – на человека, которого знал двадцать четыре года и который за всё это время ни разу не попросил ничего лично.

– Хорошо, – сказал он. – Назарова.

– Назарова.

– Когда?

– С первого мая, если вам удобно.

– Мне удобно. – Краснов взял листок. – Я напишу приказ сам. Не через кадры – сам.

Климов кивнул. Это был жест, которого он, видимо, не ожидал – или ожидал, но не принял как само собой разумеющееся.

– Куда вы хотите? – спросил Краснов. – Конкретно.

– Платформа. – Климов сказал без колебаний. – Там работает группа по кузовной геометрии. Три человека, молодые. Я мог бы быть технологом в этой группе.

– Технологом.

– Технологом.

– Не руководителем группы.

– Не руководителем. – Климов смотрел прямо. – Там есть руководитель, хороший. Не нужно его двигать.

Краснов смотрел на него. Человек, который двадцать четыре года занимал ключевую позицию, просился в рядовые технологи – не из слабости, а потому что там была интересная работа. Это было в характере Климова: место не важно, важна задача.

– Хорошо, – сказал Краснов.

Климов встал. Пожал руку – коротко, по-деловому.

У двери остановился.

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Назарова независимая. Это главное, что я в ней вырастил. Если кто-то будет давить – она не поддастся. – Пауза. – Но ей нужно знать, что вы это поддержите. Что независимость службы – это не мой каприз, а политика.

– Она знает, – сказал Краснов.

– Знает от меня. Пусть услышит от вас.

Краснов кивнул.

– Позову её. На следующей неделе.

Климов кивнул. Вышел. Тихо закрыл дверь – как всегда.

Назарову Краснов позвал в среду.

Она пришла точно в назначенное время – не раньше, не позже. Тридцать семь лет, невысокая, с короткими тёмными волосами и привычкой держать ручку в руке даже когда не пишет – рабочая привычка, записывала на ходу. Краснов видел её несколько раз в год: на совещаниях, на обходах. Каждый раз она говорила мало и точно.

– Елена Владимировна, – сказал Краснов. – Садитесь.

Она села. Ручку убрала в карман.

– Климов передал дела?

– Передаёт, – сказала Назарова. – С первого мая официально. До этого – параллельно.

– Как вам?

– Хорошо. – Она говорила без лишних слов, как Климов. Он хорошо учил. – Я знаю все процессы. Климов систему строил так, чтобы она работала без него. Поэтому она работает.

– Я знаю. – Краснов посмотрел на неё. – Я хочу сказать вам одну вещь, которую Климов, думаю, говорил – но пусть скажу и я.

Назарова ждала.

– Независимость службы контроля – это не традиция и не личная позиция Климова. Это политика завода. Она не меняется. Если кто-то давит – приходите ко мне. Если давлю я – идите к председателю совета. – Краснов говорил ровно. – Служба не работает, если она лояльна. Она работает, если она честна. Я это понимаю и поддерживаю. Всегда.

Назарова смотрела на него.

– Климов говорил, что вы так скажете, – сказала она.

– И что вы ответили?

– Что подожду и услышу сам. – Пауза. – Услышала.

Краснов кивнул.

– Есть вопросы?

– Один. – Назарова взяла ручку из кармана – рефлекторно. – По платформе. Служба должна войти в проект на каком этапе?

– На каком считаете нужным.

– На нулевом. До начала проектирования, не после. – Она говорила без агрессии, просто точно. – Климов входил в проекты после. Я хочу иначе. Дешевле исправлять на бумаге, чем в металле.

– Согласен, – сказал Краснов.

– Тогда мне нужен доступ к переговорам с итальянцами. К техническому заданию.

– Будет доступ.

– И к немецкому протоколу по двигателю.

– Будет.

Назарова кивнула. Встала.

– Виктор Семёнович. – Она помялась секунду – редко она мялась. – Климов сказал мне про Верещагина. Что это был его первый акт.

– Да.

– Я запомнила. – Она посмотрела на него прямо. – Если мне придётся писать акт на кого-то важного – я напишу.

– Знаю, – сказал Краснов. – Поэтому вы здесь.

Назарова кивнула. Вышла.

Краснов сидел один. За окном апрель перешёл в тепло – по-настоящему, не понарошку. Листья на тополях во дворе уже развернулись полностью.

Он думал о Климове. О том, что тот пошёл в группу по кузовной геометрии – три молодых человека, которые, скорее всего, не знали, кто такой Климов и сколько лет он держал независимый контроль. Для них он будет просто технолог, пожилой, аккуратный, который точно меряет и точно говорит.

Это было правильно. Климов не нуждался в том, чтобы его знали. Ему нужна была задача.

Краснов вспомнил их первый разговор – семьдесят восьмой год, первая неделя Климова. «Отклонение по шероховатости. Верещагин держал это так три года, потому что никто не мерил». Просто сказал. Без предисловий, без извинений, без «понимаю, что неудобно».

Двадцать четыре года этого – вот что было.

Он взял чистый лист. Написал наверху: «Приказ о переводе». Начал писать.

Это был один из тех документов, которые он писал сам.

Климов появился в группе по платформе в мае – тихо, как он всё делал. Не представился начальнику группы как бывший начальник службы контроля – просто пришёл, сказал что его перевели, попросил показать рабочее место.

Краснов узнал об этом от начальника группы – молодого инженера Соловьёва, которому было двадцать восемь лет. Соловьёв пришёл немного растерянный.

– Виктор Семёнович. У нас в группе новый технолог. Климов Сергей Сергеевич.

– Знаю.

– Я не знал, что он… – Соловьёв замолчал.

– Что именно?

– Ну, что он столько лет… что это он строил всю систему контроля. – Соловьёв смотрел на него. – Он не сказал. Я случайно узнал, коллега рассказал.

– И что?

– Ну… – Соловьёв помолчал. – Я думаю, может, его лучше поставить старшим? Или…

– Нет, – сказал Краснов. – Он сам попросил место технолога. Это его выбор. Ваша задача – дать ему задачу, которая требует его уровня. А уровень у него высокий – вы это скоро поймёте.

Соловьёв кивнул. Ушёл немного озадаченный.

Через три недели пришёл снова – уже не озадаченный.

– Виктор Семёнович. По Климову.

– Да.

– Он нашёл проблему в стыке A-стойки с порогом. Мы туда месяц смотрели, ничего не видели. Он посмотрел два дня и нашёл. – Соловьёв помолчал. – Объяснил – просто, понятно. Не как старший младшему. Просто как коллега коллеге.

– Хорошо, – сказал Краснов.

– Очень хорошо. – Соловьёв помолчал ещё. – Можно я скажу кое-что?

– Говори.

– Я рад, что он у нас. – Он сказал это просто, без украшений. – Это другой уровень мышления. Мы учимся просто находясь рядом.

Краснов смотрел на него.

– Скажите ему это, – сказал Краснов. – Не мне.

Соловьёв кивнул.

– Скажу.

Он ушёл. Краснов остался с документами.

Климов нашёл проблему в стыке A-стойки за два дня. Конечно нашёл. Двадцать четыре года он искал проблемы – это стало способом видеть мир. Это не выключается, когда меняется должность.

Правильный конец, думал Краснов. Не уход – продолжение. Другое, но продолжение.

Он взял следующий документ.