Текст книги "Шестой разряд 2: 90-е (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Андрей подбирался к разговору неделю.

Краснов это заметил – он замечал такие вещи, привычка технолога видеть, где деталь не садится в посадку. Сын стал чаще оказываться рядом по вечерам: садился с книгой в той же комнате, где отец разбирал заводские бумаги, не мешал, но и не уходил. Один раз принёс чай, которого никто не просил. Другой раз спросил что-то про немецкие станки – мимоходом, как будто просто интересно, – и Краснов ответил, и заметил, что Андрей слушает внимательнее, чем требует праздное любопытство.

Значит, что-то готовит, подумал Краснов. И ждал.

Андрей пришёл в пятницу вечером. Сел напротив – не на диван, а на стул, прямо, как садятся, когда собираются говорить о деле. Краснов отложил бумаги.

– Папа. У нас в школе программа обмена. – Андрей говорил ровно, видно было, что репетировал. – Три месяца в Германии. Штутгарт. Языковая школа при гимназии, живёшь в семье, ходишь на занятия. Уезжают в январе, возвращаются в апреле. – Пауза. – Я хочу поехать.

Краснов смотрел на сына. Четырнадцать лет. Высокий уже, выше матери, голос почти установился. Серьёзный – он всегда был серьёзный, с самого детства, не угрюмый, а именно серьёзный, как человек, который рано понял, что слова чего-то стоят.

Штутгарт.

Внутри что-то отозвалось – коротко, глухо. В первой жизни Краснов не жил в Штутгарте, он жил под Ингольштадтом, работал у конкурентов. Но в Штутгарте был Хаус. В Штутгарте было Porsche Engineering, куда Хаус ушёл после совместного проекта. В Штутгарте была вся та инженерная культура, на которую Краснов когда-то смотрел снаружи, эмигрантом, человеком без места, – а теперь его сын собирался поехать туда учеником, законно, по обмену, и вернуться домой.

Разные жизни, подумал он. Совсем разные.

– Почему Германия? – спросил он.

– Потому что ты всегда говорил, что там хорошая инженерная культура. – Андрей смотрел прямо. – Ты про это говорил больше, чем про что-либо ещё. Про допуски, про дисциплину, про то, что у них деталь делают один раз и правильно. Я хочу посмотреть сам.

Краснов молчал секунду дольше, чем нужно.

– Это дорого, – сказал он. Не главное, но надо было сказать.

– Я узнавал. Часть платит программа, часть город – есть фонд. Остаётся немного. – Андрей уже всё посчитал, конечно. – Я знаю, что сейчас с деньгами трудно. Если нельзя – я пойму. Но я хотел спросить.

Краснов смотрел на него и думал о том, что когда-то, давно, в другом разговоре, он сказал сыну: я не буду против, если ты захочешь уехать. Это была твоя жизнь, и я не стану её держать. Тогда Андрею было лет десять, и это была скорее идея, чем решение. Теперь идея превращалась в первый, маленький, на три месяца, шаг.

– Ты помнишь, что я говорил? – спросил Краснов. – Что не буду держать.

– Помню. Поэтому и спрашиваю спокойно. – Андрей чуть улыбнулся, впервые за разговор. – Но это три месяца, пап. Не уехать. Я вернусь.

– Я знаю, что три месяца.

– Так ты не против?

Краснов посмотрел на сына ещё раз. На человека четырнадцати лет, который сам нашёл программу, сам узнал про фонд, сам посчитал деньги и пришёл говорить прямо, без нытья и без давления. Так, как он сам учил. Так, как делал бы он сам.

– Не против, – сказал Краснов.

Что-то в лице Андрея отпустило – он сдерживался сильнее, чем показывал.

– Спасибо.

– Матери сказал?

– Нет. Хотел сначала с тобой.

– Скажи. – Краснов взял бумаги обратно. – Она будет волноваться. Дай ей поволноваться заранее, не в последний день.

Андрей кивнул, встал. У двери остановился.

– Пап.

– Да.

– Ты сам там был? В Германии? – Андрей спросил это легко, между прочим, но смотрел внимательно. – Ты так про неё говоришь, как будто видел сам, а не по командировкам.

Краснов поднял глаза от бумаг.

– Был, – сказал он. – По делу. Давно.

– А-а. – Андрей принял ответ. – Ну ладно.

Он ушёл. Краснов остался с бумагами, но не читал их минут пять – смотрел в окно на заводские огни и думал о том, что вопросы сына с каждым годом подходят всё ближе к тому, на что он не сможет ответить.

Хаусу он позвонил через неделю, когда отъезд был уже решён и оформлен.

Звонок в Германию из Тольятти в девяносто четвёртом был делом небыстрым – заказ через коммутатор, ожидание, плохая слышимость на дальнем плече. Но Хаус снял трубку быстро, и голос пришёл чисто, как будто из соседнего города.

– Хаус.

– Краснов.

Пауза – короткая, в ней Краснов услышал, как Хаус узнаёт его и переключается. Они не разговаривали почти год.

– Краснов. – В голосе – что-то вроде сдержанной радости, насколько Хаус вообще позволял себе радость. – Вы живы. Я слежу за вашими новостями. У вас там… – он подобрал слово по-русски, потом сдался и сказал по-немецки, – … interessante Zeiten.

– Интересные времена, – согласился Краснов по-русски. И дальше перешёл на немецкий – так было проще, и так Хаус был самим собой. – Я звоню не по делу. Мой сын едет в Штутгарт. По школьному обмену, на три месяца, с января.

Молчание на том конце – Хаус осмысливал.

– Ваш сын, – сказал он наконец. – Сколько ему?

– Четырнадцать.

– И он едет в Штутгарт. – Хаус помолчал. – Вы говорите мне это зачем? Просить меня о чём-то?

– Нет. – Краснов сказал твёрдо. – Не просить. Просто сказать. Чтобы вы знали, что в вашем городе будет мой сын. Если вы захотите его увидеть – это ваше дело. Если нет – тоже.

Хаус издал короткий звук – у него это означало одобрение.

– Вы не меняетесь, Краснов. Другой бы попросил пристроить, показать завод, замолвить слово. Вы звоните, чтобы ничего не просить.

– Я звоню, чтобы вы знали.

– Хорошо. – Хаус помолчал. – Пусть заходит, если захочет. У меня теперь больше времени, чем работы, – я почти на выходе. Дам ему адрес через ваш телекс. Если придёт – поговорю с ним. Если не придёт – не обижусь. Он мальчик, у него в Штутгарте будут дела поинтереснее старика.

– Спасибо.

– Не за что. – Пауза. – Краснов. Ваш сын знает немецкий?

– Учит. Поэтому и едет.

– Хорошо. Пусть учит. – И, после короткого молчания: – Странно думать, что у вас взрослый сын. Я помню вас молодым. В восемьдесят пятом, в Женеве. Вы тогда были моложе, чем он сейчас будет в Штутгарте, по ощущению.

Краснов усмехнулся.

– Время идёт, Хаус.

– Идёт, – согласился Хаус. – Bis dann, Краснов.

– Bis dann.

Краснов положил трубку. Посидел. Странное чувство – два конца его жизни, та, которой не было, и эта, которая есть, на секунду коснулись друг друга через телефонный провод, протянутый из Тольятти в Штутгарт. Хаус, который не знал и десятой части. Андрей, который не знал ничего. И Краснов посередине, единственный, кто видел оба берега.

Он встал и вернулся к работе. Работы было много – её всегда было много, и это было хорошо, потому что работа не задавала вопросов.

Андрей уехал в январе, и дом стал тише на одного человека.

Краснов почти не заметил бы этого – он и так пропадал на заводе с раннего утра до позднего вечера, – если бы не Рита. Она ходила по квартире так, будто прислушивалась к отсутствию. Заходила в комнату сына, поправляла что-то, выходила. По вечерам молчала чуть больше обычного.

– Долетел, – сказала она на третий день. – Звонили из школы, по списку обзванивали родителей. Все долетели, разместились по семьям.

– Хорошо.

– Его семья – инженер с женой и двумя детьми. Младше Андрея. – Рита держала в руках бумажку, на которой записала. – Отец работает на каком-то заводе. Мать – учительница.

– Нормальная семья.

– Нормальная. – Рита посмотрела на бумажку ещё раз, потом убрала. – Витя, а если ему там понравится?

– Понравится – хорошо.

– Я не про это. – Она села. – Я про то, что если понравится так, что он потом захочет туда совсем.

Краснов отложил бумаги. Этот разговор он знал заранее – не дословно, но по сути.

– Тогда поедет совсем. Потом. Когда вырастет.

– И ты так спокойно?

– Не спокойно. – Он сказал честно. – Но это его жизнь. Я могу сделать так, чтобы у него был выбор. Не могу сделать выбор за него. И не хочу.

Рита смотрела на него.

– Ты всегда так говоришь. «Это его жизнь». А внутри?

– А внутри то же самое, – сказал Краснов. – Просто внутри ещё и тихо.

Рита помолчала. Потом кивнула – она понимала его, после стольких лет понимала с полуслова, даже когда слов было мало.

А завод тем временем жил своей жизнью, и жизнь эта вопросов о чувствах не задавала. В феврале встал на три дня смежник по электрике – тот самый, что подбирал заказы после АЗЛК и не справился с объёмом; Краснов с Петуховым перекраивали график, искали временную замену, нашли. В марте Ряжских объявился снова – не лично, через реестр: «Инвест-Капитал» добрала ещё полпроцента, тихо, у наследников умершего рабочего. Краснов отметил это в тетради и не стал реагировать – реагировать было не на что, полпроцента не повод, а Ряжских этого и ждал бы, реакции. Не дождался.

Письма от Андрея приходили раз в две недели – короткие, деловые, в отца. «Язык идёт. Семья хорошая. Был на экскурсии на заводе Mercedes, водили класс. Много думал про то, что ты рассказывал». Краснов читал их по нескольку раз, не показывая, что по нескольку раз. Рита читала вслух за ужином и потом перечитывала про себя.

Про Хауса в письмах не было ничего. Краснов не спрашивал – захочет, скажет сам.

Андрей вернулся в апреле.

Краснов встретил его на вокзале – школьная группа ехала поездом из Москвы, куда прилетела из Франкфурта. Андрей вышел из вагона с той же сумкой, с какой уезжал, и Краснов в первую секунду увидел, что сын тот же – и не тот. Что-то сдвинулось. Не во внешности – мальчишка за три месяца не сильно меняется лицом. В том, как он держался, как смотрел, как нёс себя по перрону среди других. Чуть взрослее. Чуть отдельнее.

– Папа.

– С возвращением.

Они не обнялись – у них это было не принято, обнимались редко. Пожали руки, и Краснов взял у него сумку, хотя сын не отдавал, и они немного потянули её в разные стороны, и оба усмехнулись.

Дома Рита обняла сына за двоих – долго, и Андрей терпел, и было видно, что не только терпит, но и сам рад. Потом сели ужинать, и Рита расспрашивала про семью, про еду, про то, тепло ли было, и Андрей отвечал, и постепенно разговор стал настоящим.

– Как там? – спросил наконец Краснов. – По-настоящему.

Андрей подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить на серьёзный вопрос, – этому Краснов его не учил, это было своё.

– Хорошо, – сказал Андрей. – И странно. – Он помолчал. – Там всё работает. Понимаешь? Не геройски, не напоказ. Просто работает. Автобус приходит, когда написано. В магазине есть всё. На заводе, куда нас водили, чисто, и никто не суетится, и при этом делают втрое больше нашего. Я смотрел и думал: почему у нас не так?

– И что надумал?

– Не знаю пока. – Андрей честно пожал плечами. – Сначала думал – потому что они богаче. Потом понял, что не только. Они богаче, потому что у них так работает. А работает так, потому что… – он замялся, – … потому что каждый делает свою деталь правильно, и можно на это положиться. У нас все стараются, но положиться нельзя. Я не знаю, как это назвать.

– Это называется система, – сказал Краснов тихо. – Когда не нужно проверять каждого, потому что система проверяет сама.

– Да. – Андрей посмотрел на отца. – Вот это. У них есть, у нас нет. И ты на заводе как раз это и строишь, я понял. Я раньше не понимал, чем ты занимаешься. Думал – ну, директор, командует. А ты систему строишь, чтобы можно было положиться. Да?

Краснов молчал. Рита перестала убирать со стола, стояла с тарелкой в руках.

– Да, – сказал Краснов. – Это я и строю.

– Это трудно?

– Очень.

– Дольше, чем построить с нуля?

– Гораздо. – Краснов чуть улыбнулся. – С нуля строят на пустом месте. А я строю на том, что уже есть, и нельзя остановить, и нельзя сломать, чтобы переделать. Меняешь на ходу, не останавливая. Как ремонтировать двигатель, пока он работает.

Андрей кивнул – медленно, переваривая.

– Я к этому, наверное, и приду, – сказал он. – К инженерии. Не знаю где. Может, тут. Может, там.

– Может, там, – согласился Краснов спокойно. – Это нормально.

– Ты не против?

– Я говорил.

– Помню. – Андрей помолчал, потом сказал, отдельно, как будто только сейчас вспомнил, хотя ясно было, что приберёг напоследок: – Я был у Хауса.

Рита поставила тарелку.

– Он меня принял, – продолжал Андрей. – Я нашёл по адресу, который ты дал. Думал, неудобно, чужой старик. А он провёл меня по заводу. Целый день. По Porsche, по конструкторскому. Показывал, объяснял. Я половину не понял, но половину понял, и это было… – Андрей подбирал слово, – … это было лучшее, что там было. Лучше всего.

– Я знаю, – сказал Краснов. – Он написал мне.

– Что написал?

Краснов посмотрел на сына.

– Что ты задавал правильные вопросы.

Андрей замер.

– Это… – он не сразу нашёлся. – Это он так сказал? Прямо так?

– Прямо так. На немецком, но смысл такой.

– Это комплимент?

– От Хауса, – сказал Краснов, – это больше, чем комплимент. Хаус не раздаёт похвал. За десять лет он мне их сказал, может, три. Если он написал, что ты задавал правильные вопросы, – значит, ты задавал правильные вопросы. Он не говорит из вежливости.

Андрей сидел тихо. Краснов видел, что сыну это важно – важнее, чем тот покажет, – и не стал смотреть прямо, дал ему время.

– Он странный, – сказал Андрей наконец. – Хаус. Сухой, как ты. Но когда он что-то объясняет про железо – у него глаза другие. Как будто железо для него живое.

– Для него живое, – сказал Краснов. – Для меня тоже. Это профессия такая.

– Я, кажется, тоже так начинаю.

– Знаю, – сказал Краснов. – Видел по твоим вопросам про станки зимой. Ты их не из вежливости задавал.

Андрей улыбнулся – пойманный.

Потом они ещё сидели, и Рита наконец села тоже, и разговор пошёл легче, про мелочи, про немецкую еду, про то, как Андрей объяснялся первый месяц на пальцах. И в какой-то момент Краснов поймал себя на том, что смотрит на сына и не знает, что будет дальше, – и это было единственное, чего он не знал во всей своей второй жизни. Завод он знал. Девяностые он знал. Ряжских, дефолт, что будет с заводом и со страной – знал в общих чертах. А вот сидящего напротив сына, который только что вернулся из Штутгарта другим, – не знал. Куда тот пойдёт, где осядет, кем станет.

И это незнание было хорошим. Едва ли не лучшим, что у него было.

– Спать, – сказала Рита наконец. – Поздно. Завтра доскажешь.

Андрей встал, пожелал спокойной ночи, ушёл к себе. Краснов слышал, как сын ходит по своей комнате – раскладывает вещи, обживается обратно. Знакомый звук, по которому Краснов скучал три месяца, не признаваясь себе, что скучает.

– Он вырос, – сказала Рита тихо.

– На три месяца.

– На больше, чем три месяца. – Она смотрела в сторону его комнаты. – Витя, он уедет. Когда-нибудь. Совсем.

– Уедет, – сказал Краснов. – Когда-нибудь.

– И ты правда не против?

Краснов подумал.

– Я против того, чтобы он не жил свою жизнь, – сказал он. – А куда эта жизнь его приведёт – это уже не моё дело. Моё дело было дать ему выбор. Я дал.

Рита кивнула. Они посидели ещё немного в тишине, в которой за стеной обживался вернувшийся сын, и эта тишина была хорошая, полная.

Потом погасили свет.

Глава 6

Петухов пришёл с таблицей в конце февраля.

Не с одной – с несколькими, скреплёнными в верхнем углу скрепкой, исписанными карандашом по полям. Это была его привычка: не стирать, а добавлять, так что края листов были серые от плотной карандашной работы.

– Первое собрание акционеров – апрель, – сказал он. – По уставу обязаны провести не позже четырнадцатого. – Он открыл верхний лист. – Вот расклад. У нас сейчас пятьдесят один и три. У Ряжских через «Инвест-Капитал» и ещё три прокладки – шесть и одна. Остальное – мелкие держатели, большинство из них рабочие, но есть несколько физических лиц, которых я не могу отследить чисто.

– Это опасно?

– Шесть процентов – нет. – Петухов перевернул лист. – Но он придёт не один. Он придёт с юристами, которые будут задавать правильные вопросы. И с аудиторами, которые будут просить документы. Это законно. Это его право как акционера. Вопрос в том, к чему они будут подводить.

– К дивидендам.

– Да. – Петухов кивнул. – Это единственный рычаг, который у него есть. Формально у нас три года прибыли без дивидендов. Мы всё реинвестировали. Это правильно, я в этом убеждён. Но это уязвимость – миноритарий имеет право спросить, почему он не получает ничего.

Краснов взял верхний лист, посмотрел на цифры. Три года – прибыль небольшая, потому что инфляция съедала номинал, но она была. Расходы на модернизацию оборудования, на стандартизацию операционных карт, на контрольную службу Климова. Всё это выглядело как трата, а не как инвестиция – для того, кто хочет так это выставить.

– Покажи, как они будут строить вопрос, – сказал Краснов.

Петухов взял чистый лист. Нарисовал таблицу от руки – три столбца: год, прибыль, дивиденды.

– Они скажут: вот прибыль за девяносто второй. Небольшая, но есть. Дивиденды – ноль. Вот девяносто третий – прибыль выросла. Дивиденды – ноль. Вот девяносто четвёртый. Прибыль выросла ещё. Дивиденды – ноль. – Петухов отложил карандаш. – Простая картина. Предприятие зарабатывает деньги, акционеры не получают ничего. На этом основании они потребуют изменения дивидендной политики.

– А контраргументы?

– Рекламации. Рост объёма. Что конвейер не останавливался. Что мы удержали поставщиков, когда вся отрасль сыпалась. – Петухов помолчал. – Это реальные аргументы. Но они не финансовые. Юрист Ряжских скажет: это хорошо, но акционеры хотят денег, а не историй.

– Тогда надо отвечать финансово.

– Я считал. – Петухов взял третий лист. – Вот: если бы мы выплачивали дивиденды в девяносто втором и третьем, и одновременно делали то, что делали, нам не хватило бы оборотных средств на закупку в феврале девяносто третьего. Та самая задержка зарплаты на три недели. Её бы не было три недели – она была бы три месяца. – Он говорил ровно, без драматизма. – Я могу это показать через баланс.

– Хорошо. – Краснов кивнул. – Готовь это. Полный расчёт, с балансом и движением денег. Чтобы видно было: дивиденды в девяносто третьем – это три месяца без зарплаты для тех, кто сейчас сидит в зале.

– Понял.

– И ещё одно. – Краснов помолчал. – Ряжских придёт с цифрами, подготовленными против нас. Мы должны прийти с цифрами, подготовленными за нас. Но не только цифрами. Рабочие-акционеры – они пришли не за финансовым отчётом. Они пришли посмотреть, как директор держит завод. Это другое.

Петухов смотрел на него.

– Вы хотите, чтобы я подготовил что-то для зала, а не для юристов.

– Для зала и для юристов. Одновременно. – Краснов встал. – У нас полтора месяца. Давай работать.

Они готовились три недели.

Петухов собрал документацию – не просто баланс, а полный разрез: откуда деньги пришли, куда ушли, что купили, что получили взамен. Километраж операционных карт, если пересчитать на сэкономленный брак. Стоимость рекламационных выплат в восемьдесят девятом – и в девяносто четвёртом, разница в шестьдесят процентов. Климов дал отдельную таблицу по качеству – он вёл её с восемьдесят пятого года, скрупулёзно, без пропусков. Рашидов написал справку по цеху три – кратко, в три абзаца, сухо, как он умел.

Краснов читал всё это по вечерам и думал: они строили девять лет, и вот оно, в бумагах. Девять лет работы – в таблицах Петухова и таблицах Климова, в трёх абзацах Рашидова.

За три дня до собрания Климов пришёл с другим.

– Виктор Семёнович. – Он сел, положил руки на колени, как всегда. – По Ряжских. Я посмотрел, кого он везёт.

– Откуда знаешь, кого везёт?

– У меня есть источник в регистраторе. – Климов сказал это без тени, просто факт. – Он подал список представителей для участия в собрании. Четыре человека. Двое – его юристы, я их нашёл через реестр адвокатов. Специализация – корпоративные споры и поглощения. Не просто акционерные вопросы – именно поглощения. – Пауза. – Третий – аудитор, работает с несколькими промышленными предприятиями, у двух из них сменилось руководство после аудита. Четвёртый – по документам финансовый консультант, по факту – я не нашёл о нём ничего. Пустой человек.

– Пустой – значит прикрытие?

– Или переговорщик. Тот, кто ведёт разговор, который не нужно записывать.

Краснов слушал.

– Это не собрание акционеров, – сказал Климов. – Это разведка боем. Они изучают нас, нашу документацию, наши реакции. Дивиденды – повод. Цель – понять, где давить дальше.

– Я знаю, – сказал Краснов.

– Я понимаю, что вы знаете. – Климов посмотрел на него. – Но я хотел, чтобы это было сказано вслух, не только у вас в голове.

Краснов кивнул. В этом был весь Климов: он никогда не держал важных вещей в одной голове, если их можно было произнести и таким образом закрепить. Надёжный человек.

– Ещё что-то?

– Один нюанс. – Климов не спешил. – Среди мелких держателей, которых Петухов не смог отследить, трое появились в реестре в последние полгода. Купили по одной-две акции. Адреса регистрации – Тольятти, всё чисто. Но один из адресов – это дом, где живёт родственник одного из уволенных в девяносто третьем. Того, что приходил с угрозами.

Краснов вспомнил. Молодой, нервный. «Вы не понимаете, с кем связались».

– Значит, у Ряжских есть уши в зале.

– Скорее всего.

– Это не меняет ничего. У нас нет секретов – документация открытая.

– Нет, – согласился Климов. – Но я хотел, чтобы вы знали.

Он ушёл. Краснов остался с этой информацией – не тревожной, скорее подтверждающей то, что он и так понимал. Ряжских работал методично. Шесть процентов. Юристы по поглощениям. Свои люди в зале. Не бандит – системный игрок, который читал книги и делал домашнюю работу. Против такого не машут кулаком. Против такого готовят свои бумаги.

Собрание открылось в одиннадцать утра, в актовом зале административного корпуса.

Зал был полон – на две трети из рабочих-акционеров, остальное технический персонал, бухгалтерия, цеховые мастера. Ряжских со своими четырьмя сидел в первом ряду слева. Краснов заметил его сразу: тот же хорошо одетый, спокойный, тридцать с небольшим. За три года он почти не изменился. Только взгляд стал чуть иным – не то чтобы тверже, скорее сосредоточеннее, как у человека, который давно решил, чего хочет, и теперь работает над этим методично.

Краснов открыл собрание коротко: повестка, порядок, кворум подтверждён.

Первый час шёл штатно – отчёт за год, Петухов представил баланс, вопросы из зала были разумные и несердитые. Краснов отвечал прямо, без украшений. Рабочие слушали внимательно – они всегда слушали внимательно, когда говорили про деньги.

Ряжских взял слово на втором часу.

Встал неспешно. Дождался тишины.

– Виктор Семёнович, у меня несколько вопросов по финансовым результатам. – Голос у него был ровный, правильный. – Если я правильно понимаю отчёт, предприятие три года подряд фиксирует положительный финансовый результат.

– Правильно понимаете.

– При этом дивиденды акционерам не выплачивались ни разу.

– Правильно.

– Вы могли бы пояснить, на каком основании?

Краснов ждал этого. Не стал смотреть на Петухова – тот всё равно сделает своё вовремя.

– На основании решения совета директоров о реинвестировании прибыли в производство, – сказал Краснов. – Это законное решение, принятое в соответствии с уставом. Геннадий Аркадьевич, вы можете вывести расчёт?

Петухов встал, повесил листы на доску – он сделал распечатки заранее.

– Вот движение средств за девяносто второй, третий и четвёртый годы. – Петухов говорил спокойно, как технолог на производственном совещании. – Красным выделено: январь девяносто третьего, закупка резины Нижнекамск, задержка оплаты поставщику из-за отсутствия ликвидности. Синим: задержка зарплаты на восемнадцать дней. Если бы в девяносто втором году мы выплатили дивиденды в размере десяти процентов прибыли – вот колонка – свободных средств в январе не хватило бы. Не на восемнадцать дней – на три месяца.

Зал молчал. Три месяца без зарплаты – это все понимали.

Один из юристов Ряжских что-то написал на листе. Ряжских смотрел на доску без выражения.

– Это гипотетический расчёт, – сказал он. – Вы не можете утверждать, что результат был бы именно таким.

– Не утверждаю, – сказал Петухов ровно. – Я показываю, что при нашем денежном потоке запас прочности был минимальным. Любое изъятие средств создавало риск остановки.

– Риск – это не факт.

– Риск в девяносто третьем году, – сказал Краснов, – стоил реализацией. Спросите людей в этом зале, что значило «риск остановки зарплаты» в январе девяносто третьего.

Несколько человек в зале – не сговариваясь, просто у людей одновременно одно воспоминание – переглянулись. Тот разговор в цехе, тот сварщик, те восемнадцать дней. Краснов не апеллировал к эмоциям – просто указал на факт. Зал понял.

Ряжских не стал давить на эту точку. Переключился.

– Хорошо. Скажите тогда: когда, по вашей оценке, предприятие будет готово выплачивать дивиденды? Через год? Через два?

– Когда завод будет устойчив настолько, что изъятие части прибыли не создаст риска, – сказал Краснов. – Не раньше.

– Это абстрактный критерий.

– Это производственный критерий. – Краснов смотрел на него ровно. – Если вам нужна цифра – Петухов посчитает. Но она будет зависеть от рыночной ситуации, которую мы не контролируем. Могу сказать точнее: не в этом году.

Один из аудиторов тихо что-то сказал второму юристу. Тот записал.

Ряжских сделал ещё несколько вопросов – про структуру расходов, про контракты с немецкими поставщиками, про планы модернизации. Краснов отвечал. Петухов доставал листы с цифрами. Климов сидел сзади и молчал – у него не было акций, он был здесь как сотрудник, и его присутствие само по себе было ответом: завод следит за собой сам, изнутри.

В голосовании выиграли без неожиданностей.

Реинвестировать прибыль, дивидендов не выплачивать – за: пятьдесят один и три процента. Против: шесть и один. Воздержались: остальные.

Граница. Та же граница, что в девяносто втором с ваучерами.

Ряжских не задержался. Собрал своих, встал, кивнул Краснову – вежливо, без злобы. У двери остановился – как будто что-то забыл, – обернулся.

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Хорошая работа. – Он сказал это без иронии – именно так, как говорят о работе, которую оценивают профессионально. – Расчёт Петухова – сильный ход. Не ждал.

– Мы работаем, – сказал Краснов.

– Я вижу. – Пауза. – В следующий раз будет сложнее.

– Знаю.

Ряжских ушёл. Краснов смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

Зал расходился. Петухов подошёл, начал собирать листы с доски.

– Геннадий Аркадьевич, – сказал Краснов.

– Да.

– Хорошая работа. Расчёт по ликвидности – это то, что нужно было.

Петухов кивнул. Принял не как похвалу, а как профессиональную оценку.

– Они вернутся, – сказал Петухов. Не вопрос.

– Вернутся. С другим подходом.

– С каким?

Краснов подумал секунду. Ряжских уходил спокойно, без поражения в лице, потому что для него это не было поражением. Это была разведка. Он узнал, как работает Петухов, как считает, как быстро достаёт цифры. Узнал, что Климов сидит в зале и молчит. Узнал, как зал реагирует на апелляцию к девяносто третьему году.

– Не знаю ещё, – сказал Краснов. – Он умный. Придумает.

Петухов собрал последний лист, скрепил скрепкой.

– Виктор Семёнович. – Он помедлил. – Мы выиграли сегодня. Но это же не конец.

– Нет, – согласился Краснов. – Мы выиграли время. Это другое.

Петухов кивнул. Понял.

Краснов взял пиджак со спинки стула, надел. Зал опустел. Стулья стояли вразнобой – след собрания, след разговора, который закончился, но не завершился.

Он вышел последним. Плотно закрыл дверь.

Дальше была работа. Конвейер, Климов с отчётом по качеству, письмо от курского поставщика с новым прайсом. Ряжских где-то думал про следующий ход, это было его дело. Краснов пойдёт делать своё.