Текст книги "Шестой разряд 2: 90-е (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Петухов пришёл в сентябре, после обеда.

Краснов был за столом, работал с документами по новой линии окраски – Климов прислал первый вариант технического задания, семьдесят страниц, которые требовали внимания. Петухов постучал, вошёл, сел на стул напротив. Не положил ничего на стол – пришёл без бумаг. Это само по себе было необычно.

Краснов отложил техзадание.

– Геннадий Аркадьевич.

– Виктор Семёнович. – Петухов сидел прямо, как всегда. – У меня заявление.

Он достал из кармана пиджака сложенный лист. Положил на стол. Краснов взял, развернул, прочитал.

Заявление об уходе по собственному желанию. Дата – первое ноября.

– Почему? – спросил Краснов.

– Мне шестьдесят два, – сказал Петухов. – Я работаю здесь двадцать два года. – Пауза. – Я сделал что мог. Хочу отдохнуть.

Краснов смотрел на него.

Двадцать два года. С семьдесят седьмого – с самого начала, с рацпредложения по операционным картам, с той первой встречи, когда Петухов пришёл с ошибкой в расчёте и сказал об этом прямо, без стеснения. Тогда Краснов ещё был токарем четвёртого разряда, только-только переведённым на участок рационализации. Петухов – плановиком, дотошным и точным.

С тех пор – двадцать два года рядом.

– Кто вместо? – спросил Краснов.

– Я подготовил Власова. – Петухов говорил ровно, как говорил всегда. – Два года я его учил. Сначала рядом, потом он вёл сам – я смотрел. Последние полгода я практически не вмешивался. Он справляется.

– Я знаю Власова.

– Он справится, – повторил Петухов. – Он другой, чем я. Быстрее думает, лучше с компьютером – он это всё умеет. Иначе устроен. Но устроен правильно.

– Он молодой.

– В девяносто девятом это хорошо, – сказал Петухов. – Дальше будет ещё лучше. Заводу нужен такой человек на этом месте. Не я.

Краснов молчал. Смотрел на заявление.

– Геннадий Аркадьевич, – сказал он наконец.

– Да.

– Вы помните, как мы познакомились?

Петухов смотрел на него. В глазах было что-то – не удивление, нечто тоньше.

– Помню, – сказал он.

– Расскажите.

Петухов помолчал секунду.

– Вы пришли в плановый отдел с рацпредложением. По операционным картам. Декабрь семьдесят седьмого, перед новым годом. – Он говорил размеренно, как человек, который помнит точно. – Я вас не знал – вы были токарь, новенький, пришли с бумагой, которую сами написали. Я посмотрел расчёт. Там была ошибка.

– Коэффициент перевода.

– Коэффициент перевода, да. – Петухов кивнул. – Вы посчитали нормо-часы неправильно, перепутали со станко-часами. Это меняло экономический эффект. – Пауза. – Я мог завернуть расчёт, написать замечание, отправить переделывать. Так обычно делали. Но я посмотрел на суть предложения, не только на цифры. Суть была правильная.

– Вы пошли ко мне в цех.

– Пошёл в цех. Нашёл вас у станка. Показал ошибку. – Петухов помолчал. – Вы не обиделись, не стали объяснять, почему так посчитали. Просто спросили: как правильно? Я объяснил. Вы пересчитали тут же, на листе бумаги.

– На обороте технологической карты.

– На обороте технологической карты. – Петухов слегка улыбнулся – совсем немного, едва. – Пересчитали, спасибо сказали. Ушли. – Пауза. – Я тогда подумал: этот человек умеет учиться. Это редкость.

Краснов смотрел на него.

– А я тогда подумал, – сказал он, – что человек, который пришёл в цех сам, вместо того чтобы завернуть бумагу, – такой человек нужен рядом.

Петухов принял это. Не смутился, не отмахнулся.

– Двадцать два года, – сказал Краснов.

– Двадцать два, – согласился Петухов.

– Это была хорошая работа.

Петухов посмотрел на него – долго, по-настоящему.

– Ваша тоже, – сказал он.

Это были те же слова, что всегда. Петухов всегда так отвечал на любую оценку: «ваша тоже». Не из вежливости – из точности. Он считал, что честная оценка требует симметрии.

Краснов взял ручку. Подписал заявление. Поставил дату.

Петухов взял лист, сложил, убрал в карман. Встал.

– Геннадий Аркадьевич, – сказал Краснов.

– Да.

– Куда вы?

– Домой. – Петухов подумал секунду. – У меня дача под Жигулёвском. Жена давно просит заняться огородом. Я всё время говорил – некогда. Теперь – есть когда.

– Огород.

– Огород, – подтвердил Петухов. Без иронии. – Там тоже нужны точные расчёты. Сроки посева, температура, полив. Это системная работа.

Краснов смотрел на него – и вдруг увидел в этом что-то точное, петуховское. Огород как система, требующая аккуратных расчётов. Конечно. Иначе он не умел.

– Удачи с огородом, – сказал Краснов.

– Спасибо. – Петухов помял. – Если Власов будет спрашивать – я доступен. Первое время.

– Он знает.

Петухов кивнул. Пошёл к двери.

– Геннадий Аркадьевич.

Петухов обернулся.

– Приезжайте иногда. Не по делу. Просто так.

Петухов смотрел на него секунду.

– Приеду, – сказал он. И вышел.

Краснов сидел в тишине.

За окном был сентябрь – тёплый ещё, почти летний, листья только начинали желтеть. Завод шёл второй сменой. Власов сидел у себя, считал квартальный отчёт, не знал пока, что через месяц станет не и.о., а просто директором по финансам.

Краснов думал о Петухове.

Двадцать два года – это не срок работы, это другое. Петухов знал всё. Каждый бартерный договор, каждую схему, каждую задержку зарплаты. Он был тем человеком, который не только считал, но и держал – молча, методично, без того, чтобы это замечали. Краснов часто принимал решения, зная, что Петухов их удержит. Что цифры будут точными. Что если где-то закралась ошибка – Петухов найдёт.

Теперь этого не будет – в том смысле, что это перейдёт к Власову. Власов хороший. Петухов прав. Но это будет другой человек с другой историей, и первое время – первые месяцы – Краснов будет проверять то, что раньше не проверял. Это нормально. Это цена смены.

Он думал о том, как уходят люди, с которыми строил. Не уходят – завершают. Гаврилов умер в восемьдесят восьмом – он не уходил, просто кончился. Хаус уехал на пенсию – это было завершение. Теперь Петухов.

Каждый уход менял что-то неуловимое. Не структуру – структура оставалась. Что-то в ткани. В том, на что можно было положиться, не думая. Положиться на человека – не потому что ты его проверяешь, а потому что знаешь его двадцать лет, и знание стало телесным.

Климов ещё здесь. Рашидов здесь. Они не уходят – пока. Но когда-нибудь уйдут тоже. Это нормальное течение.

Краснов вспомнил Гаврилова. «Не останавливайся». Он слышал это в восемьдесят восьмом, на заводской территории, в день смерти учителя. Потом сам говорил это другим – Рашидову, однажды, в разговоре про усталость. Рашидов запомнил. Цепочка шла дальше, не потому что её специально выстраивали, а потому что слова, которые правда, прилипают и передаются.

Не останавливайся.

Краснов встал. Подошёл к окну. Двор, корпуса, небо над ними – то же небо, что в семьдесят седьмом, только он сам другой.

Петухов уедет на дачу под Жигулёвском и будет считать сроки посева. Климов будет строить новую линию окраски. Власов будет держать финансы. Рашидов будет в цехе три.

А он – он будет делать то, что следующее. Всегда есть следующее.

Он вернулся к столу. Техзадание Климова лежало раскрытым на двадцать третьей странице. Семьдесят страниц – и в них было будущее завода на ближайшие три года. Это требовало внимания.

Он взял карандаш и стал читать дальше.

Власов пришёл в конце дня – без стука, заглянул в дверь.

– Виктор Семёнович. Петухов сказал мне.

– Заходи.

Власов вошёл, сел. Молодой – тридцать один год, Краснов помнил точно. Тёмные волосы, очки, которые он снимал, когда думал, и надевал обратно, когда говорил. Сейчас очки были на носу.

– Я понимаю, что это большая ответственность, – сказал Власов.

– Понимаешь – хорошо.

– Я не уверен, что готов полностью.

– Никто не готов полностью, – сказал Краснов. – Петухов в семьдесят седьмом тоже не был готов полностью.

Власов помолчал.

– Он два года меня учил.

– Знаю. Я видел.

– Я буду спрашивать его – он сказал, что доступен.

– Спрашивай. Это правильно.

Власов снял очки, потёр переносицу.

– Виктор Семёнович. Петухов сказал мне кое-что перед уходом.

– Что?

– Он сказал: главное – не бояться говорить директору плохие новости быстро. – Власов смотрел на него. – Сказал, что это главное, что он понял за двадцать два года.

Краснов молчал секунду.

– Он прав, – сказал он. – Это главное.

– Я запомнил.

– Хорошо. – Краснов посмотрел на него. – Власов. Ты справишься. Не потому что уверен в тебе полностью – я ни в ком не уверен полностью. Потому что ты умеешь учиться и умеешь говорить плохие новости быстро. Этого достаточно для начала.

Власов надел очки.

– Спасибо.

– Не за что. Иди считай отчёт – он нужен в пятницу.

Власов встал. У двери задержался на секунду.

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Петухов сказал ещё одно.

– Что?

– Он сказал: у Краснова всегда есть следующий документ. Это значит, что работа не кончается. Не бойся этого.

Краснов смотрел на него.

– Иди, – сказал он.

Власов ушёл.

Краснов остался один. За окном темнело – сентябрьские вечера короткие. Завод шёл своим ходом, Власов считал отчёт, Климов составлял техзадание, Рашидов был в цехе. Петухов ехал домой – может быть, уже думал про огород.

Краснов взял следующий документ.

Работа не кончалась. Это было правдой. И это было хорошо.

Глава 14

Андрей улетал в конце августа двухтысячного.

Не на стажировку – насовсем, или насколько получится. Он окончил технический в июне, получил диплом, провёл лето в Тольятти, потихоньку собирался. Нашёл место в небольшой инжиниринговой компании под Мюнхеном – через знакомого по переписке, с которым познакомился ещё на студенческой конференции. Компания занималась промышленной автоматизацией, место было не громкое, но настоящее.

Краснов узнал об этом в июне, когда всё уже было решено. Андрей пришёл вечером, сел, рассказал – спокойно, по-деловому, как всегда сообщал важное. Краснов выслушал. Спросил про компанию, про условия, про визу. Андрей отвечал точно – он готовился.

– Ты доволен? – спросил Краснов под конец.

– Да, – сказал Андрей. – Это то, что я хотел.

– Тогда хорошо.

Рита узнала в тот же вечер. Она слушала, пока Андрей рассказывал, сидела тихо, лицо держала ровным. Потом, когда сын ушёл к себе, вышла на кухню, начала мыть посуду, которая и так была чистой.

Краснов зашёл, встал рядом.

– Рит.

– Я знаю, – сказала она. Не оборачиваясь. – Ты говорил, что это правильно. Я помню.

– Это правильно.

– Я помню, – повторила она. – Дай мне сейчас помыть посуду.

Он дал.

Аэропорт был самарский – Курумоч, серое здание, толпа у стоек регистрации. Они приехали втроём на машине: Краснов за рулём, Рита рядом, Андрей сзади с рюкзаком и одним большим чемоданом.

Дорогу ехали почти молча. Рита смотрела в окно. Андрей – в телефон, что-то проверял. Краснов вёл машину и думал о том, что эта поездка чем-то похожа на другую – ту, в январе девяносто пятого, когда везли Андрея на поезд в Штутгарт. Только тогда он возвращался, и это знали. Сейчас – не знали.

У стойки регистрации Андрей сдал чемодан, получил посадочный. Повернулся к ним.

Рита обняла его первой – долго, крепко, как обнимают, когда хотят запомнить. Андрей стоял тихо, держал её, не торопил.

Потом – Краснов. Они пожали руки, как всегда, и Краснов добавил второй рукой – коротко, поверх. Андрей это почувствовал.

– Пишите, – сказал Андрей.

– Ты пиши, – сказала Рита.

– Буду.

– И звони.

– И звоню.

– Андрей. – Краснов смотрел на сына. – Там будет трудно сначала.

– Знаю.

– Не потому что плохо – просто другое. Дай себе время.

– Дам.

Андрей посмотрел на отца – долго, как смотрят, когда хотят запомнить лицо.

– Пап. Спасибо.

– За что?

– За то, что не держал.

Краснов смотрел на него.

– Это твоя жизнь, – сказал он. – Я говорил.

– Говорил. – Андрей чуть улыбнулся. – Я помню.

Он подхватил рюкзак, кивнул им обоим и пошёл к паспортному контролю. Краснов и Рита стояли рядом, смотрели. Андрей шёл не оглядываясь – длинный шаг, прямая спина. Предъявил паспорт, прошёл, исчез за поворотом коридора.

Рита взяла Краснова за руку. Молча.

Они постояли ещё немного – зачем, непонятно, он уже ушёл. Просто стояли.

– Вернётся? – спросила Рита тихо.

– Не знаю, – сказал Краснов. – Может, нет.

– Может, нет, – повторила она. Не вопрос – принятие.

– Это правильно?

– Это его жизнь, – сказал Краснов.

Рита кивнула. Отпустила его руку. Повернулась к выходу.

Они пошли к машине.

Дома было тихо.

Не так, как бывает тихо в пустом доме, – иначе. Андрей жил здесь редко последние два года, приезжал на выходные, на каникулы, летом – и всё равно его присутствие было. Теперь его не было.

Рита разогрела ужин, поставила на стол. Они ели молча. Потом Краснов убрал посуду, Рита вытерла стол. Привычные движения, которые делали тысячи раз.

– Витя, – сказала Рита.

– Да.

– Я хочу спросить кое-что.

– Спрашивай.

Она села. Посмотрела на него – серьёзно, не тревожно.

– Ты не жалеешь, что остался?

Краснов поставил чашку.

– Ты спрашивала меня об этом.

– Спрашивала. Год назад, когда Андрей уехал в первый раз – на стажировку. – Рита смотрела на него. – Тогда ты сказал: нет. Я помню. – Пауза. – Сейчас спрашиваю снова, потому что сейчас – другое. Он уехал не на три месяца.

Краснов молчал.

– Ты мог уехать, – сказала Рита. – В девяносто первом, когда всё рассыпалось. Или раньше. Ты знал немецкий, ты знал людей там. Хаус. Ты бы устроился.

– Мог.

– Ты выбрал остаться. – Рита говорила не с обидой – просто называла. – Я тоже выбрала остаться. Но я не знала тогда, что выбираю. Просто была рядом. А ты знал. – Пауза. – Жалеешь?

Краснов смотрел на неё.

Рита была рядом двадцать три года. Она видела всё – ваучеры, бартер, задержки зарплаты, прокурорскую проверку, дефолт. Она не спрашивала лишнего, не давила, не жаловалась. Иногда просто ставила тарелку на стол и уходила, давая ему тишину. Это было больше, чем многие могут дать.

Он думал о её вопросе честно. Не о том, что надо ответить – о том, что правда.

– Нет, – сказал он.

– Почему?

– Потому что там была бы другая жизнь. Хорошая, наверное. – Он говорил медленно. – Но не эта. А эта – была настоящей. Не потому что правильной или лёгкой. Потому что здесь было что держать, и я держал, и это имело смысл.

– Завод.

– Завод. Люди на нём. – Краснов помолчал. – И ты.

Рита смотрела на него.

– Ты редко говоришь такое.

– Я редко говорю лишнее.

– Это не лишнее.

– Я знаю. – Краснов смотрел на неё прямо. – Ты держала всё это рядом. Ты не выбирала завод – выбирала меня. Это другое и, может быть, труднее.

Рита помолчала.

– Иногда труднее, – сказала она. – Но я не жалею тоже.

– Я знаю.

– Ты знаешь?

– Вижу по тому, как ты живёшь. – Краснов смотрел на неё. – Человек, который жалеет, живёт иначе.

Рита смотрела на него – долго, по-особенному, как смотрят на что-то знакомое, в котором вдруг увидели новое.

– Витя, – сказала она.

– Да.

– Ты устал?

– Немного.

– От завода?

– От всего сразу. – Он сказал честно. – Не так чтобы невмоготу. Просто много лет.

– Долго ещё?

Краснов думал.

– Года три, наверное. – Он говорил не уверенно, просто прикидывал. – Новая платформа – это большая работа. Довести её – и тогда можно думать о следующем этапе.

– Следующий этап – это что?

– Уйти, – сказал Краснов. – Правильно. Не когда выгонят, а когда завод не будет нуждаться в том, чтобы я держал.

Рита кивнула.

– Ты думал об этом?

– Думаю последний год. – Краснов посмотрел в окно. За стеклом был поздний август, тёмный двор, далёкие огни завода. – Уйти вовремя – это тоже работа. Может, самая трудная.

– Почему трудная?

– Потому что надо знать, когда. – Он помолчал. – Не раньше, чем готово. Не позже, чем нужно другой человек.

Рита смотрела на него.

– Ты знаешь, когда?

– Пока нет. Но буду знать.

Она встала, убрала чашки, прошла мимо него в комнату. Остановилась в дверях.

– Витя.

– Да.

– Когда уйдёшь с завода – отдохни. По-настоящему. Не два дня.

– Отдохну.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Рита кивнула. Ушла.

Краснов сидел на кухне один. За окном завод светился в темноте – корпуса, трубы, редкие огни третьей смены. Двадцать три года он смотрел на эти огни из этого окна. Это было привычно, как привычна комната, в которой живёшь давно.

Андрей сейчас в самолёте или уже в Мюнхене – Краснов не считал время. Там другой часовой пояс, разница небольшая, но другой. Там его сын начинает что-то своё, и это хорошо, и Краснов это знал, и всё равно в тишине квартиры было что-то, чего раньше не было.

Не пустота – не то слово. Просто другая тишина. Тишина, в которой стало на одного человека меньше.

Он сидел с этим, не торопясь никуда. Завод подождёт до утра. Документы подождут.

Иногда нужно просто сидеть.

Утром он поехал на завод раньше обычного.

Не потому что торопился – просто проснулся в шесть и понял, что не заснёт. Рита спала. Он оделся тихо, вышел, сел в машину.

Дорога была пустая – августовское утро, рано. Он ехал медленно, смотрел на просыпающийся город. Ларьки закрыты ещё, дворники метут тротуары, первые автобусы.

На заводе в такое время – тишина между сменами. Ночная уже разошлась, утренняя ещё собирается. Краснов прошёл через проходную, охранник кивнул, не удивился – директор иногда приходил рано.

Краснов пошёл в цех три.

Рашидов был там – конечно, был. Он, кажется, и не уходил. Стоял у второго участка, смотрел, как наладчик выставляет резец на ночном станке – что-то сбилось за смену, сейчас правили.

Краснов встал рядом. Молча.

Наладчик работал сосредоточенно – молодой парень, лет двадцати пяти, третий разряд, Краснов угадывал это по движениям. Правил геометрию аккуратно, без лишних движений, проверял индикатором.

– Хорошо держит резец, – сказал Краснов тихо – Рашидову, не наладчику.

– Учится, – сказал Рашидов. Тоже тихо. – Полгода назад держал по-другому.

– Кто учил?

– Сам учу. Некому больше.

Краснов кивнул.

Они стояли и смотрели, как парень заканчивает настройку, снимает первую пробную деталь, промеряет. Смотрит на размер. Удовлетворённо убирает штангенциркуль.

– Пойду, – сказал Краснов.

– Андрей уехал? – спросил Рашидов. Не глядя на него.

Краснов остановился.

– Вчера.

– В Германию?

– В Германию.

Рашидов помолчал.

– Правильно, – сказал он. – Пусть смотрит. Молодой.

– Да, – сказал Краснов.

Рашидов больше ничего не сказал. Он умел это – сказать ровно столько, сколько нужно, и остановиться.

Краснов пошёл к выходу из цеха. У двери остановился по привычке, обернулся – посмотрел на цех. Наладчик уже запустил станок, первая деталь шла. Рашидов стоял рядом, смотрел. Свет ламп, ровный гул, стружка.

Всё на месте.

Он вышел. Утро разгоралось – небо над заводом светлело, розовело на востоке. День начинался. Работа начиналась.

Пустота внутри – та, что появилась вчера в аэропорту – никуда не делась. Но она была маленькой рядом с тем, что было вокруг. Рядом с Рашидовым и наладчиком. Рядом с заводом, который шёл своим ходом. Рядом с Ритой, которая сейчас спала дома.

Это была правильная соразмерность вещей.

Краснов пошёл к себе. Впереди был день, и в нём была работа.

Глава 15

Ряжских позвонил в марте.

Не через секретаршу – сам, напрямую, на заводской номер Краснова. Краснов снял трубку и услышал голос, который не слышал с девяносто седьмого. За три года голос не изменился – тот же ровный, правильный, без интонационных украшений.

– Виктор Семёнович. Это Ряжских.

– Слушаю.

– Я хотел бы встретиться. Есть разговор.

– О чём?

– О заводе. О будущем. – Пауза. – Я думаю, что у нас есть общие интересы, которые мы раньше не обсуждали.

Краснов смотрел в окно. Март, первый снег начинал таять, во дворе лужи.

– Хорошо, – сказал он. – Приходите.

Ряжских пришёл через три дня – один, без юристов. Это было новым. Сел напротив, положил руки на стол – спокойно, открыто.

Он изменился за три года. Не внешне – те же тридцать с небольшим, то же хорошее пальто. Но что-то в манере стало другим. Меньше игры, больше прямоты. Как будто дефолт снял с него какой-то слой, который раньше был частью метода.

– Виктор Семёнович, – начал он. – Я не буду делать вид, что между нами не было того, что было. Прокуратура, акционерное собрание, Батурин. – Он перечислил ровно, без оправданий. – Это была работа. Моя работа. Вы держались – ваша. Я уважаю это.

– Говорите, зачем пришли.

– Заводу нужен инвестор, – сказал Ряжских. – Не потому что я так думаю – потому что это факт. Новая платформа, линия окраски, модернизация сварочного. Я смотрел ваши отчёты – у вас акционерное общество, отчётность публичная. Собственных средств не хватает на всё сразу. Чтобы сделать всё за три-четыре года, нужны внешние деньги.

– Это не новость.

– Нет. – Ряжских смотрел на него прямо. – Новость в другом. Я готов привести стратегического инвестора. Не финансового спекулянта – промышленного. Человека, которому интересен работающий завод, а не актив под перепродажу.

– Кого?

– Есть несколько вариантов. – Ряжских назвал три имени – две российские структуры и одну европейскую. Краснов знал их все. Они были реальными. – Я веду переговоры с двумя из них уже несколько месяцев. Есть предварительный интерес.

– Почему они идут через вас?

– Потому что я знаю этот завод изнутри, – сказал Ряжских. – Семь лет слежу. Знаю риски, знаю сильные стороны. Инвестору нужен проводник, который понимает актив. Я этот проводник.

Краснов молчал. Смотрел на него.

Ряжских говорил правду – по крайней мере, в той части, которую можно было проверить. Деньги на новую платформу действительно нужны были. Климов написал техническое задание, Власов посчитал финансирование – своих средств хватало примерно на шестьдесят процентов того, что нужно. Остальное – или внешнее финансирование, или растягивать программу на семь лет вместо четырёх. Семь лет – это значит, что через четыре года конкуренты окажутся впереди. Иномарки дешевели относительно рубля, покупатель становился разборчивее.

– Что вы хотите взамен? – спросил Краснов.

– Честный разговор, – сказал Ряжских. – Я не прошу вас принять предложение прямо сейчас. Я прошу встретиться с инвесторами. Послушать. – Пауза. – И я хочу, чтобы мои четырнадцать процентов получили нормальное представительство в совете. Не контроль – место.

– Четырнадцать?

– С девяносто восьмого. – Ряжских кивнул. – Я не скупал во время дефолта – у меня были свои проблемы тогда. Это старый пакет.

– Я знаю, что четырнадцать, – сказал Краснов. – Я слежу за реестром.

Ряжских чуть улыбнулся – коротко.

– Знаю, что следите. Климов хороший.

Краснов принял это без реакции.

– Я подумаю, – сказал он. – Дайте мне время.

– Сколько?

– Месяц.

Ряжских кивнул. Встал.

– Виктор Семёнович. – Он помялся секунду – редко он мялся. – Мне нужно сказать кое-что.

– Говорите.

– Батурин. И тот, в девяносто третьем. – Ряжских смотрел на него. – Это не я. Фраза «не понимаете, с кем связались» – они это говорили не от меня. Я не работаю угрозами.

Краснов смотрел на него.

– Тогда кто?

– Не знаю точно. – Ряжских говорил ровно. – Есть люди, которым интересен ваш завод помимо меня. Я знаю о них – в общих чертах. Они работают по-другому, чем я. – Пауза. – Это не моя проблема, я не буду вам помогать с ними. Но я хотел, чтобы вы знали: граница проходит не там, где вы, может быть, думаете.

Он ушёл.

Краснов сидел с этим долго. Потом записал в тетрадь: «Ряжских, март 2001. Стратегический инвестор. Место в совете. Угрозы – не его. Третий игрок?»

К Климову он поехал в тот же день, после обеда.

Не вызвал – поехал сам, в цех технического контроля. Климов сидел за столом с новыми чертежами – линия окраски, которую разрабатывали уже полтора года. Поднял голову, кивнул.

– Сергей Сергеевич. Поговорить нужно.

– Садитесь.

Краснов сел, рассказал про разговор с Ряжских. Коротко, по существу. Климов слушал, не перебивал, смотрел на стол.

– Инвестор нам нужен, – сказал Краснов. – Это факт. Я не могу от него отмахиваться потому, что не люблю источник.

– Источник важен, – сказал Климов.

– Важен. Но давайте от другого конца. Что заводу нужно в следующие пять лет?

Климов встал, подошёл к стенду – там висела схема, которую он сам рисовал, поэтапная. Посмотрел на неё.

– Новая платформа – основа. Без неё через пять лет мы теряем рынок. Это первое и главное. – Он говорил методично, как всегда. – Второе – линия окраски. Без неё новая платформа будет продаваться хуже, потому что покупатель смотрит на кузов. Третье – сварочное. Там узкое место, мы уже упёрлись в объём. Четвёртое – входной контроль по электрике, я уже начал, но это требует нового оборудования. – Климов повернулся. – По моим расчётам, всё вместе – это больше, чем у нас есть. Примерно в полтора раза больше.

– Власов считал то же самое.

– Власов хороший счётчик.

– Значит, инвестор нужен.

– Нужен. – Климов вернулся к столу. – Вопрос – какой. – Он помолчал. – Виктор Семёнович, Ряжских умный человек. Он понял, что лобовым давлением вас не взять. Теперь идёт через деловое предложение. Это другой подход, и он честнее – но цель та же.

– Какая цель?

– Войти, – сказал Климов просто. – Сначала место в совете. Потом – представительство инвестора, которого он привёл. Потом – когда у инвестора и у Ряжских вместе будет достаточно – вопрос о контроле. – Пауза. – Это не завтра. Это через три-четыре года. Но это сценарий.

– Я понимаю сценарий.

– Тогда что делать?

Краснов думал.

– Встретиться с инвесторами, – сказал он. – Без Ряжских. Напрямую, если они серьёзные – они пойдут на прямой контакт. Если серьёзный инвестор, который хочет промышленный актив, – ему не нужен посредник с четырнадцатью процентами. Посредник нужен тому, кто хочет что-то ещё.

Климов смотрел на него.

– Умно, – сказал он. – Если инвестор откажется от прямого контакта – значит, он в связке с Ряжских, и тогда не надо.

– Да.

– А если согласится?

– Тогда разговор. На наших условиях. – Краснов помолчал. – Сергей Сергеевич, я хочу, чтобы вы подготовили список того, что нельзя трогать. Не я – вы. Что является условием для любого инвестора.

Климов кивнул – медленно, значимо.

– Понял. – Он взял листок, записал. – Программа качества. Служба контроля – независимая, не подчинённая инвестору. Рашидов остаётся. Численность ниже определённого уровня – не трогать. – Он писал, не спрашивая – знал сам. – Что ещё?

– Платформа, – сказал Краснов. – Решение о новой платформе не пересматривается. Это не обсуждается с инвестором – это уже решено.

– Хорошо.

– И ещё одно. – Краснов помолчал. – Климов, Ряжских сказал, что угрозы – не от него. Что есть третий игрок.

Климов перестал писать. Поднял голову.

– Он назвал кого?

– Нет. В общих чертах.

– Я поищу, – сказал Климов. Без вопроса – просто принял к действию.

– Аккуратно.

– Всегда аккуратно.

Краснов встал. Взял пальто.

– Сергей Сергеевич. Список условий – к следующей неделе.

– Будет.

– Хорошо.

Он уходил, когда Климов сказал:

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Вы думаете, это в итоге закончится инвестором?

Краснов остановился. Думал секунду.

– Не знаю, – сказал он честно. – Может, да. Деньги нужны, и правильный инвестор лучше, чем неправильный или никакого. – Пауза. – Но правильный инвестор должен понимать, что покупает не актив. Покупает живой организм. Если он это понимает – разговор есть.

– А если не понимает?

– Тогда нет разговора.

Климов кивнул.

Краснов вышел в коридор. Шёл по заводу обратно к кабинету, мимо цехов, мимо людей, которые шли со смены и на смену. Обычный день, обычный завод.

Ряжских снова в игре. Это было неудобно, но не страшно. За девять лет Краснов научился думать о нём не как о враге – как о давлении. Давление существует, с ним работают, его направляют туда, где оно безопасно. Это производственное мышление, и оно работало.

Власов пришёл вечером – сам, без вызова.

– Слышал про Ряжских, – сказал он. – Петухов позвонил, рассказал. Они до сих пор разговаривают.

– Петухов в курсе?

– Я сказал. – Власов сел. – Он всё ещё следит. Не вмешивается, просто следит. – Пауза. – Я посчитал ещё раз. Если инвестор даст нужную сумму под нормальные условия – это укорачивает программу с семи лет до трёх с половиной. Это важно.

– Важно.

– Тогда имеет смысл говорить?

– Имеет смысл слушать, – сказал Краснов. – Говорить – потом, если будет что.

Власов кивнул.

– Виктор Семёнович. Можно личный вопрос?

– Давай.

– Вы не доверяете Ряжских. Понятно почему. Но если его инвестор окажется чистым и условия нормальными – вы сможете работать с ним?

Краснов думал.

– Смогу, – сказал он. – Если условия нормальные – это не вопрос симпатии. Это вопрос дела.

– Хорошо. – Власов встал. – Я буду считать варианты. Несколько сценариев финансирования – с инвестором и без. Чтобы вы видели, что теряем, если откажемся.

– Правильно. Делай.

Власов ушёл.

Краснов остался один. За окном темнело – ранняя весна, быстрые сумерки. Он думал о том, что следующие два года будут непростыми. Не потому что Ряжских – Ряжских он понимал. А потому что нужно было принять решение, которое меняло структуру завода, и принять его правильно. Не из страха, не из жадности, не из усталости – из понимания того, что нужно делу.

Пятнадцать лет назад он принял решение держать завод через путч. Десять – через бартер и задержки. Пять – через дефолт. Каждый раз было ощущение, что вот это – самое трудное. И каждый раз оказывалось, что следующее – другое.

Может быть, это и есть жизнь директора. Не одно большое решение, а череда следующих – каждое важное, каждое новое.

Он взял листок, написал наверху: «Условия для инвестора». Начал писать.

Работа не кончалась. Это было хорошо.