Текст книги "Шестой разряд 2: 90-е (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Шестой разряд 2: 90-е

Глава 1

Петухов пришёл с распечаткой в начале апреля.

Не с одной – со стопкой. Положил на стол Краснова, сел напротив. Стопка была сантиметра три толщиной: постановления, разъяснения, методические указания, примеры расчётов. Сверху – пометки карандашом, как всегда.

– Читал? – спросил Краснов.

– Всё. – Петухов открыл верхний лист. – Схема простая. У нас примерно девяносто тысяч работников, включая смежников. Каждый получает ваучер номиналом десять тысяч рублей. Ваучер можно вложить в акции своего предприятия по льготной цене – с дисконтом тридцать процентов к номиналу. – Он помолчал. – Или продать.

– И продадут.

– Часть – да. – Петухов перевернул лист. – Я считал. Если сорок процентов продадут – мы теряем пакет. Если меньше тридцати – держим контрольный. При нашей численности это примерно двадцать семь тысяч человек, которые должны вложить ваучеры в акции завода.

Краснов смотрел на цифры.

– Сколько у нас сейчас?

– Формально – пятьдесят один и три десятых, с тех пор как Вершков нашёл. Но это реестр образца декабря. С тех пор несколько человек умерли, наследники объявились не все. Ещё несколько ушли на другие заводы – их акции технически висят в воздухе. – Петухов закрыл папку. – Реально уверен я только в сорока восьми.

– Три процента под вопросом.

– Да. И сейчас у проходной стоят люди и скупают ваучеры.

Краснов встал. Подошёл к окну. Двор, корпуса, апрельское небо – серое, не решившее ещё, весна оно или зима.

– Сколько времени на регистрацию акций?

– До первого июля. Два с половиной месяца.

– Значит, два с половиной месяца.

Он начал на следующий день – не с собрания, не с плакатов. С обходов. Один по одному, малыми группами – бригада, смена, участок. Приходил сам, без свиты, садился на лавку или на ящик, говорил коротко.

– Вы сейчас акционеры этого завода. Если сохраните ваучеры и вложите в акции – останетесь акционерами. Если продадите – через год здесь будет другой хозяин. Со своими правилами.

Вопросы были разные. Кто-то спрашивал, сколько стоит акция сейчас. Кто-то – сколько будет стоить через год. Кто-то молчал и смотрел в пол.

Один пожилой токарь из цеха семь – Краснов видел его несколько раз на обходах, лет шестидесяти, с руками, которые знали своё дело – сказал напрямую:

– Виктор Семёнович, вы говорите держать. А у меня дочь замуж выходит. Ваучер – это живые деньги сейчас. Акция – это бумага непонятно чего.

Краснов смотрел на него.

– Сколько дают за ваучер у проходной?

– Вчера предлагали восемь тысяч.

– При номинале десять.

– При номинале десять.

– Значит, они покупают за восемь то, что стоит десять, потому что знают: через год это будет стоить больше. – Краснов говорил спокойно, без давления. – Я не прошу вас жертвовать свадьбой дочери ради завода. Я прошу понять: те, кто стоит у проходной, – они не дураки. Они видят ценность. Вопрос в том, увидите ли вы её сами.

Токарь молчал. Потом кивнул – не соглашаясь, просто принимая к сведению.

Часть всё равно продавала. Это было неизбежно – инфляция пожирала зарплаты, деньги нужны были сейчас, не через год. Краснов не мог это запретить. Мог только разговаривать.

У заводской проходной стояли двое – молодые, лет двадцати пяти, в хороших куртках, с пачками наличных. Меняли ваучеры на деньги прямо у ворот. Это было законно. Охрана не могла их прогнать – территория не заводская.

Краснов подошёл к ним однажды. Просто подошёл, встал рядом. Они посмотрели на него – немного напряглись, узнали, наверное.

– Чьи деньги? – спросил Краснов.

Молчание.

– Я не угрожаю. Просто интересно.

– Частные, – сказал один. – Всё законно.

– Я знаю, что законно. – Краснов смотрел на него. – Просто хочу понять: вы работаете на себя или на кого-то?

– Это не ваше дело.

– Справедливо, – сказал Краснов. Повернулся. Пошёл обратно.

Петухов отслеживал реестр каждую неделю. В мае – сорок восемь и семь. В начале июня – сорок девять и один. Середина июня – сорок девять и восемь.

– Не хватает, – говорил Петухов каждый раз. Без паники, просто фиксировал.

– Ищем, – говорил Краснов.

Нашли за десять дней до дедлайна.

Петухов раскопал: несколько ваучеров, которые скупщики взяли у пенсионеров в январе, потом перепродали посреднику, тот не успел оформить на конечного покупателя – документы лежали в каком-то офисе на Куйбышевском шоссе, ждали очереди нотариуса. Посредник – небольшая фирма, никакого отношения к Ряжских или другим структурам, просто спекулянты средней руки.

Петухов нашёл директора этой фирмы. Предложил выкупить по рыночной. Тот согласился без лишних разговоров – проблем не хотел, деньги брал.

Первого июля Краснов подписал последний документ. Петухов положил перед ним распечатку реестра.

51,3%.

Краснов смотрел на цифру. Та же, что в начале. Та же граница, которую держали с декабря. Удержали.

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо, – согласился Петухов.

Они сидели ещё немного. Не праздновали – просто сидели.

– Геннадий Аркадьевич, – сказал Краснов.

– Да.

– Это были трудные три месяца.

– Были. – Петухов смотрел на распечатку. – Но правильные.

Краснов кивнул.

За окном был июль – тёплый, первый нормальный июль за несколько лет, без путча, без дефолта, просто июль. Завод работал в три смены. Конвейер шёл.

51,3%.

Он убрал распечатку в папку. Взял следующий документ – их всегда было много.

Глава 2

К осени стало ясно, что деньги – это условность.

Не в философском смысле. В практическом: рубль падал так быстро, что к моменту, когда платёж проходил от покупателя к поставщику – через банк, через корреспондентские счета, через московский клиринг, – реальная стоимость успевала измениться на десять, а то и на двадцать процентов. Поставщики это знали и либо требовали предоплату в долларах, либо отказывались от денег вовсе.

Отказывались от денег – это звучало абсурдно, но именно так и было.

Петухов принёс схему в октябре – нарисовал от руки на листе А4, паутина линий и квадратиков.

– Вот что происходит, – сказал он. – ВАЗ отдаёт Нижнекамскому нефтехиму машины. Нижнекамск даёт нам резину. Резина идёт на конвейер. Машины идут к Нижнекамску – они их продают своим работникам по внутренней цене или перепродают дилерам.

– Это работает?

– Работает. – Петухов постучал карандашом по квадратику. – Но цепочки длинные. Вот здесь – стекло. Чтобы получить стекло из Борисова, нам нужно дать борисовскому заводу что-то, что им нужно. Им нужна сталь. Стальной прокат у нас есть от Магнитки. Но Магнитка хочет не деньги и не машины – им нужны трубы. Трубы – Волжский трубный завод. А Волжский хочет…

– Стоп, – сказал Краснов.

– Вот именно. Это три звена только для стекла. Каждое звено – согласования, документы, транспорт, время. – Петухов отложил карандаш. – Нерационально.

– Но работает.

– Работает. – Петухов смотрел на схему. – Я думал об этом. Знаете, что это напоминает?

– Что?

– Средневековые ярмарки. Когда монет не хватало и все менялись товарами. – Он взял схему, сложил вдвое. – Мы вернулись в средневековье. Только с автомобилями.

Краснов усмехнулся – коротко.

– Главное, чтобы конвейер не стоял.

– Конвейер не стоит.

Они провели в этом режиме весь 1993-й и половину 1994-го. Петухов вёл схемы – они стали сложнее, появились четырёх– и пятизвенные цепочки, иногда круговые. Краснов подписывал соглашения об обмене с директорами заводов из разных городов. Иногда встречался с ними лично – короткие переговоры, мужской разговор, рукопожатие.

В такие моменты советская система ощущалась не как прошлое, а как что-то, что никуда не ушло – просто сменила вывеску. Те же директора заводов, те же интересы производственников, то же понимание: главное, чтобы работало.

Зарплаты задерживали трижды. Первый раз – на неделю, деньги нашлись через партию автомобилей, которую Петухов быстро конвертировал в наличные через дилера. Второй раз – на две недели. Третий – на три.

Третья задержка была в январе 1993-го.

Краснов вышел в цех на второй день задержки. Прошёл по участкам, остановился в нескольких местах. Разговаривал.

– Задержка три недели, скорее всего, – говорил он прямо. – Деньги будут. Я вас не обманываю.

Люди слушали. Кто-то спрашивал – когда точно. Краснов отвечал: не знаю точно, знаю что будут. Кто-то молчал. Один молодой сварщик из третьего корпуса – Краснов не знал его по имени – сказал:

– Виктор Семёнович, а если не будут?

– Тогда я первый скажу, что не будут, – ответил Краснов. – И мы будем решать вместе.

Сварщик кивнул. Это, кажется, было важнее любого обещания – то, что директор не обещает невозможного.

Деньги появились на восемнадцатый день – Петухов нашёл схему через московский банк, который принял автомобили как обеспечение краткосрочного кредита. Выплатили. С задержкой, но выплатили.

Вечером того дня Краснов приехал домой поздно. Рита была на кухне – убирала посуду, не спала.

– Ты ел? – спросила она.

– Нет.

– Сядь.

Она поставила на стол. Краснов ел – молча, торопливо сначала, потом медленнее. Рита сидела напротив с чашкой чая.

– Это надолго? – спросила она, когда он отложил вилку.

– Года три, – сказал Краснов. – Может, два с половиной.

– Ты знаешь?

– Думаю.

Рита кивнула. Встала, убрала тарелку.

– Андрей завтра спрашивал, почему у нас нет денег на велосипед.

– Что ты ему сказала?

– Что велосипед будет. Потом.

– Правильно.

– Витя.

– Да.

– Ты справляешься.

– Стараюсь.

Она ушла. Краснов сидел ещё немного. За окном был январь, тёмный, дальний заводской свет. Тот же, что всегда.

Три года, думал он. В первой жизни он смотрел на это из Ингольштадта – в немецких газетах, в разговорах с другими эмигрантами. Знал в общих чертах: бартер, задержки, криминал, выживание. Теперь – изнутри.

Смотреть издали и жить внутри – разные вещи.

Это он понимал теперь точнее, чем раньше.

Глава 3

Ряжских появился в феврале 1993-го.

Не сам – сначала звонок из секретарши: «Некий господин Ряжских просит о встрече, говорит – по вопросу инвестиций». Краснов попросил узнать, от чьего имени. Перезвонили: «Говорит, представляет частный консорциум».

Краснов назначил встречу на следующий день – в своём кабинете, в рабочее время.

Ряжских оказался моложе, чем Краснов ожидал. Лет тридцати, не больше. Хорошо одетый – не кричаще, но дорого, это чувствовалось в деталях. Чёткая речь, правильные слова. Говорил уверенно, но без наглости. Производил впечатление человека, который умеет производить впечатление.

– Виктор Семёнович, мы видим в ВАЗе очень перспективный актив, – начал он. – В нынешних условиях многие заводы испытывают трудности с ликвидностью. Мы готовы обсудить вхождение в капитал – это дало бы вам доступ к финансовому ресурсу.

– Чьи деньги? – спросил Краснов.

– Частный капитал.

– Конкретнее. Физические лица, юридические лица, откуда происхождение средств?

Ряжских улыбнулся – спокойно, как улыбаются на ожидаемый вопрос.

– Это конфиденциальная информация на данном этапе.

– Тогда разговора нет, – сказал Краснов. – Приходите с документами о происхождении средств, с раскрытием структуры собственности консорциума. Тогда разговор.

Ряжских кивнул. Встал.

– Понимаю. – Пауза. – Мы можем начать с меньшего. Небольшой миноритарный пакет – несколько процентов. Это не требует полного раскрытия.

– Акции не продаются.

– У ваших рабочих есть личные акции. Это их право – продавать.

– Их право, – согласился Краснов. – Но не наше обязательство с вами разговаривать о том, что не продаётся.

Ряжских посмотрел на него – без враждебности, оценивающе.

– Хорошо. – Встал. – Мы вернёмся к этому разговору.

– Двери открыты, – сказал Краснов. – Если придёте с документами.

Ряжских ушёл.

Краснов записал в тетрадь: «Ряжских. Частный консорциум. Интерес к акциям. Источник не раскрывает. Следить».

Следил. Через полгода Петухов доложил: в реестре акционеров появился новый держатель – ООО «Инвест-Капитал», зарегистрировано в Москве три месяца назад, уставный капитал минимальный. Владеет двумя процентами акций ВАЗа, купленными у физических лиц.

– Ряжских?

– Скорее всего. Прямой связи пока нет, но структура характерная.

Два процента – это не опасно. Это ноготь. Но ноготь, который начинает расти.

К концу 1993-го – три процента. Краснов смотрел на цифру в еженедельном отчёте Петухова и думал о том, что это медленно, методично, без спешки. Именно так, как работает он сам – только в другую сторону.

Ряжских появился второй раз в декабре – снова без предупреждения, снова через секретаршу. На этот раз Краснов попросил его подождать двадцать минут. Просто чтобы было понятно, кто здесь хозяин времени.

– Виктор Семёнович, – начал Ряжских, садясь. – Я вижу, что вы серьёзный человек. И я хочу говорить серьёзно.

– Говорите.

– У вас есть проблема с ликвидностью. Задержки зарплат, бартерные схемы – всё это временные решения. Завод нуждается в нормальных деньгах. Мы можем их дать.

– Чьи деньги, – повторил Краснов.

Ряжских на секунду изменил выражение – что-то промелькнуло, не раздражение, что-то другое. Потом снова спокойно.

– Я готов раскрыть часть информации. Основной источник – коммерческий банк, работаем с несколькими промышленными предприятиями.

– Какими предприятиями?

– Это конфиденциально.

– Тогда это не раскрытие, – сказал Краснов. – Это декларация о намерении раскрыть. Мне нужны документы, а не слова.

Ряжских смотрел на него. Потом встал.

– Хорошо. Я вернусь с документами.

Он вернулся – через месяц, с папкой. Краснов передал папку Петухову и заводскому юристу. Они изучали три дня.

– Что там? – спросил Краснов.

– Банк реальный, – сказал юрист. – Но конечный бенефициар – через три оффшорных уровня. Нидерланды, Кипр, ещё один уровень не раскрыт.

– Деньги чистые?

– Не знаю. Это не то, что можно проверить на нашем уровне.

Краснов подумал секунду.

– Нет, – сказал он.

– Вы уверены?

– Да.

Он позвонил Ряжских сам – это было впервые.

– Ваши документы изучили. К сожалению, структура собственности не раскрыта в достаточной мере. Мы не можем работать с капиталом, происхождение которого непрозрачно.

– Виктор Семёнович, – сказал Ряжских. Голос был по-прежнему ровный. – На рынке мало капитала с полностью прозрачным происхождением.

– Я знаю, – сказал Краснов. – Это наш выбор.

Молчание.

– Хорошо, – сказал Ряжских наконец. – До следующего разговора.

– До следующего, – сказал Краснов.

Он положил трубку и записал в тетрадь: «Ряжских – 3%. Второй разговор. Отказ. Вернётся».

Вернётся, думал он. Это не конец разговора. Это первые ходы.

Глава 4

Рогов позвонил в марте 1994-го, в пятницу, под вечер.

Краснов узнал звонок раньше, чем услышал голос, – секретарша сказала: «Москва, АЗЛК, Рогов лично», и в самом этом «лично» было что-то не то. Рогов не звонил лично уже года полтора. Они переписывались через помощников, обменивались сводками, поздравляли друг друга с Новым годом короткими телеграммами. Последний живой разговор был зимой девяносто второго, и тогда Рогов ещё держался – рассказывал про новую модель, про переговоры с французами, про то, что мэрия обещала поддержку.

Краснов снял трубку.

– Витя.

Связь была плохая – Москва шла с эхом, голос Рогова приходил с задержкой в полсекунды, как будто из-под воды.

– Слушаю.

– Нас останавливают.

Краснов не ответил сразу. Стоял, прижав трубку плечом, смотрел в окно на двор. Шёл мокрый снег, последний в эту зиму, оседал на крышах корпусов и тут же таял.

– Кто?

– Мэрия. – Эхо повторило: «…рия». – Говорят, земля нужна под другое. Под застройку. – Пауза, длинная, в ней щёлкало и шипело. – Не сразу, конечно. По частям. Сначала один корпус, потом второй. Производство сворачивают «в плановом порядке».

– Это решённое?

– Это решённое, Витя.

Краснов слушал, как Рогов дышит на том конце. Тяжело, с присвистом – Рогов всегда курил много, а теперь, видно, ещё больше.

– Я пытался, – сказал Рогов. – Ездил, писал, поднимал старые связи. Бесполезно. Это не производственный вопрос. Это земля и деньги. Против земли и денег я ничего не могу.

– Я понимаю.

– Ты был прав.

– В чём?

– Что начал раньше. – Рогов кашлянул. – Помнишь, в восемьдесят восьмом мы спорили? Ты говорил – надо менять технологию сейчас, пока ещё есть запас прочности. Я говорил – рано, успеем. – Пауза. – Ты начал. Я успел меньше. Нам не хватило времени.

Краснов молчал. Снег за окном валил гуще.

– Ты тоже делал правильные вещи, – сказал он наконец.

– Делал. – Длинная пауза, в ней – только эхо линии. – Просто не успел.

Они проговорили ещё минут восемь. Рогов рассказывал – без жалоб, ровно, как человек, который уже всё пережил внутри и теперь просто отчитывается. Половину инженеров он пристроил на другие заводы, кого мог. Технологов разобрали быстро – хорошие технологи нужны везде. Хуже было с рабочими, особенно с пожилыми, под шестьдесят: их никто не брал.

– Ты их куда? – спросил Краснов.

– Кого куда. – Рогов помолчал. – Кто на пенсию досрочно, кто на рынок торговать. Один мой токарь, седьмого разряда, знаешь, чем теперь занимается? Челноком. Возит куртки из Польши. Седьмой разряд.

Краснов закрыл глаза на секунду.

– Витя, – сказал Рогов. – Ты держись. Слышишь? Ты из нас всех самый упрямый. Держись.

– Держусь.

– Я перезвоню. – Рогов сказал это так, что было ясно: не перезвонит. По крайней мере, не скоро. – Бывай.

Связь оборвалась раньше, чем Краснов успел ответить. Он постоял ещё немного с трубкой в руке, слушая короткие гудки, потом положил.

Сел. За окном темнело. Снег уже не было видно – только фонари во дворе и косые штрихи под ними.

Рогов был умный человек. Честный, что в этой отрасли встречалось реже ума. Он работал правильно – просто начал позже на полтора года, и эти полтора года решили всё. Краснов знал из первой жизни, что АЗЛК умрёт, – знал давно, держал это в себе как одну из тех вещей, которые знаешь, но не можешь предотвратить. Но знать заранее и слышать это в голосе человека, с которым проспорил полночи в восемьдесят восьмом, – разные вещи.

Это не его вина, думал Краснов про Рогова. Это просто так получилось. Время было против него, а против времени не сыграешь.

Он сидел в темнеющем кабинете, пока не стало совсем темно, и не включал свет.

В понедельник началась работа, которую смерть АЗЛК делала срочной.

Не сама по себе – АЗЛК поставщиком ВАЗа не был. Но он тянул за собой смежников. Завод, который снабжал москвичей литьём, наполовину работал на АЗЛК и теперь повисал; другой, делавший электрику, оставался без половины заказов и поднимал цены для оставшихся – то есть для ВАЗа в том числе. Цепочки рвались не там, где умирал завод, а на два звена дальше, где этого никто не ждал.

Петухов положил на стол список.

– Семь позиций под угрозой, – сказал он. – Не критичных, но если встанут две из них, конвейер замедляется. Особенно вот эта. – Он постучал карандашом. – Уплотнители. Резинотехника. Наш поставщик – кооператив на базе бывшего цеха, они половину объёма гнали в Москву. Москва ушла. Они либо поднимают цену вдвое, либо закрываются.

– Замену искал?

– Ищу. Есть три варианта. – Петухов разложил три листа. – Первый – Курск, дорого, но надёжно, я их знаю. Второй – Саратов, дешевле, но качество плавает, были рекламации у других. Третий… – Он помедлил. – Третий интересный. Новая фирма, в Тольятти же, под боком. Цена ниже курской процентов на двадцать, качество, говорят, нормальное. Готовы поставлять хоть завтра.

– В чём подвох?

– Не знаю пока. – Петухов был честен, как всегда. – Слишком хорошо выглядит. Молодая фирма, а цена как у старой с отлаженным производством. Либо демпингуют, чтобы зайти, либо что-то ещё.

– Проверь.

– Уже запустил Климова.

Климов пришёл через четыре дня. Не с бумагами – Климов редко приходил с бумагами, он держал всё в голове и выкладывал устно, по порядку, как протокол.

– Виктор Семёнович. По третьей фирме. – Он сел, положил руки на колени. – Производство есть, реальное, я съездил, посмотрел. Оборудование старое, но рабочее. Технология вытянет наши допуски, проверил образцы – в пределах. По качеству вопросов нет.

– А по чему есть?

– По деньгам. – Климов помолчал, подбирая слова, – он всегда подбирал. – Фирма зарегистрирована полгода назад. Уставный капитал смешной. А оборотные средства – серьёзные, на закупку сырья, на зарплату, на запас. Откуда деньги у полугодовалой фирмы с копеечным уставным?

– Кредит?

– Я думал. Запросил, через кого можно. – Климов смотрел прямо. – Кредита нет. Ни в одном банке, который я проверил. Деньги пришли наличными, через цепочку платежей, которая кончается в фирме, у которой нет ни производства, ни сотрудников – только счёт и адрес. А адрес – это квартира.

Краснов слушал.

– То есть деньги моют, – сказал он.

– Я этого не сказал, – ответил Климов ровно. – Я сказал, что происхождение оборотных средств непрозрачно и цепочка ведёт к фирме-пустышке. Выводы – ваши.

– Спасибо, Сергей Сергеевич.

Климов кивнул и ушёл. Он никогда не задерживался дольше, чем нужно для дела.

Петухов был против отказа.

Это было редко – Петухов почти всегда соглашался с Красновым, не из угодливости, а потому что они одинаково думали. Но тут он уперся.

– Виктор Семёнович, давайте честно. – Он сидел напротив, прямой, как обычно, но в голосе была настойчивость. – Компоненты те же. Качество Климов проверил – проходит. Цена на двадцать процентов ниже курской. Двадцать процентов на годовом объёме уплотнителей – это, между прочим, не копейки. На эти деньги мы две задержки зарплаты закроем.

– Деньги грязные.

– А чьи чистые? – Петухов чуть подался вперёд. – Вы Ряжских в декабре завернули за оффшоры. Хорошо, согласен, Ряжских – это вход в капитал, это контроль, это опасно. Но тут – поставка резинок. Мы им платим, они нам уплотнители. Где здесь риск для завода? Мы не пускаем их внутрь. Мы покупатели.

– Геннадий Аркадьевич. – Краснов говорил медленно. – Кто заводит фирму, чтобы отмыть деньги через поставку уплотнителей?

– Кто-то, кому надо отмыть деньги.

– А зачем им именно мы? Под боком, в Тольятти, ВАЗ – самый крупный заказчик в радиусе пятисот километров. – Краснов встал, прошёл к окну. – Они зашли не ради уплотнителей. Уплотнители – это повод. Это способ привязать нас к себе. Сначала мы берём резинки, потому что дёшево. Потом они становятся единственным поставщиком по этой позиции – другие за это время закроются, не выдержав их демпинга. Потом они поднимают цену, потому что куда мы денемся. А потом приходит человек и говорит: знаете, у нас тут стало много ваших денег, давайте обсудим вхождение в капитал. По-хорошему.

Петухов молчал.

– Сегодня компоненты, – сказал Краснов, не оборачиваясь. – Завтра завод.

– Это домысел, – сказал Петухов, но уже тише.

– Это сценарий. – Краснов повернулся. – Я не утверждаю, что так будет. Я говорю, что так может быть, и проверить заранее нельзя, а откатить назад, когда они уже внутри, – поздно. Двадцать процентов экономии против такого риска – это плохая сделка. Я не играю в плохие сделки.

Петухов посидел ещё, глядя на свои руки. Потом поднял голову.

– Курск, – сказал он. Не вопрос – итог.

– Курск.

– Дороже на двадцать.

– Дороже на двадцать, – согласился Краснов. – Я знаю, чего это стоит. Закрой третий вариант. И запиши его в тетрадь, отдельно. Если они появятся ещё раз, под другим названием, – хочу знать.

Петухов кивнул, собрал листы. У двери остановился.

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Вы, наверное, правы. – Он сказал это без удовольствия, как человек, который проиграл спор и признаёт это честно. – Просто двадцать процентов… тяжело отдавать, когда денег нет.

– Знаю, – сказал Краснов. – Поэтому это и трудно. Если бы было легко – не было бы выбора.

Петухов ушёл. Краснов остался со списком из семи позиций, из которых одна теперь была закрыта дорогим, но чистым вариантом, а шесть ещё ждали.

Курский договор подписали через две недели. Дороже, медленнее в доставке – фуры шли через полстраны, – но Петухов знал курян лично, и на их слово можно было опереться, а в девяносто четвёртом слово стоило дороже любого договора.

Через месяц Краснов ехал в Самару по другому делу и сделал крюк. Не зачем-то конкретно – просто свернул на дорогу, которая вела мимо площадки, где когда-то собирались строить совместное производство с москвичами. Идея была старая, ещё восемьдесят девятого года: АЗЛК и ВАЗ вскладчину ставят завод узлов, общих для обеих платформ. Тогда не сложилось – не хватило денег, потом не до того стало. Теперь не сложится уже никогда.

Площадка стояла пустая. Бетонные плиты основания, бурьян, проросший в швах, ржавая арматура. Кто-то когда-то начал, залил фундамент – и бросил. Краснов остановил машину на обочине, не выходя, посмотрел на это поле минуту.

Вот так это и выглядит, подумал он. Не катастрофа, не пожар, не взрыв. Просто фундамент, который зарос травой. Просто завод, который останавливают «в плановом порядке». Просто токарь седьмого разряда, который возит куртки из Польши.

Рогов делал всё правильно. И вот – бурьян в швах.

Он завёл машину и поехал дальше. Не стал задерживаться. Смотреть на это долго не было ни смысла, ни сил.

Вечером он зашёл в цех три – без повода, просто шёл с проходной и зашёл.

Рашидов был на месте – он почти всегда был на месте, в смену и не в смену, как будто цех был его домом, а квартира – местом, где он ночует. Он стоял у второго участка, смотрел, как молодой фрезеровщик снимает деталь, и по лицу Рашидова Краснов видел, что фрезеровщик делает что-то не так, но Рашидов ждёт – даёт парню дойти самому.

– Николай Петрович.

– Виктор Семёнович. – Рашидов не обернулся, продолжал смотреть на фрезеровщика. – С проходной?

– С проходной.

Они постояли молча. Фрезеровщик домерил деталь, нахмурился, что-то поправил в установке, пустил снова. Теперь пошло ровно. Рашидов чуть заметно кивнул – сам себе.

– Москва встала, – сказал Краснов. – АЗЛК.

– Слышал. – Рашидов помолчал. – Совсем?

– Совсем.

Рашидов покачал головой – не удивлённо, скорее устало.

– А мы вот стоим, – сказал он. Не хвастаясь – констатируя, как Климов констатировал бы факт измерения. – Третья смена идёт. Конвейер идёт.

– Идёт, – сказал Краснов.

– Почему они встали, а мы нет?

Краснов подумал.

– Начали раньше, – сказал он. – На полтора года. Вот и вся разница.

Рашидов посмотрел на него – коротко, оценивающе, как смотрел редко.

– Полтора года, – повторил он. – Из-за полутора лет – завод или не завод.

– Из-за полутора лет.

Они ещё постояли. Фрезеровщик снял готовую деталь, поставил следующую заготовку, начал заново. Стружка вилась из-под фрезы, падала в поддон. Свет ламп, ровный гул, запах СОЖ и металла – всё то же, что было десять лет назад, и двадцать, и тридцать.

– Ладно, – сказал Краснов. – Пойду.

– Иди, – сказал Рашидов. И, когда Краснов уже отвернулся: – Витёк.

Краснов остановился.

– Хорошо, что начали раньше, – сказал Рашидов.

Краснов кивнул. Пошёл к выходу.

У двери цеха он, по привычке, обернулся – посмотрел на цех ещё раз. Станки, люди, стружка, свет. Всё на месте. Всё работает.

Москва встала. Они – нет.

Он вышел.