Текст книги "Шестой разряд 2: 90-е (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Идея праздника принадлежала не Краснову.

Её принёс Рашидов – в марте, на плановом обходе, между делом, как он всегда приносил вещи, которые считал важными: без предисловий, просто как факт.

– Виктор Семёнович. Люди устали.

– Знаю.

– Нет, не так. – Рашидов остановился у третьего участка, повернулся к нему. – Они работают хорошо. Претензий нет. Но они пять лет живут как на войне – сначала путч, потом распад, потом ваучеры, потом бартер, потом задержки, потом схемы в закупках. Каждый год – что-то. – Он помолчал. – Люди должны иногда праздновать. Не потому что есть повод. Потому что без этого – сохнут.

Краснов смотрел на него.

– Ты про корпоратив.

– Я про то, что на нормальных предприятиях делают для людей. – Рашидов не любил слова «корпоратив» – иностранное, новое, непривычное. – Собрать всех. Накормить. Дать музыку. Показать: мы живы, мы держимся, и это можно отпраздновать.

– Это деньги.

– Деньги, – согласился Рашидов. – Но правильные деньги. Я видел, как после Женевы в восемьдесят пятом люди работали. Вы помните?

Краснов помнил. После возвращения с Женевского автосалона завод работал по-другому – не быстрее, а с другим ощущением себя. Как будто кто-то показал им: то, что вы делаете, – это не стыдно, это можно показывать миру.

– Помню, – сказал он.

– Вот. – Рашидов кивнул. – Праздник делает то же самое. Только дешевле, чем Женева.

Краснов думал об этом три дня. Потом позвонил Хаусу.

Хаус к тому времени уже официально вышел на пенсию – это случилось в начале года, тихо, без церемоний, как он всё делал. Краснов узнал из короткого письма: «Ухожу с первого января. Если будете в Штутгарте – заходите». Он тогда ответил, что в Штутгарте в ближайшее время не будет, но приглашает Хауса в Тольятти – осенью, на юбилей завода, двадцать лет с начала производства.

Хаус ответил через неделю: «Приеду».

Это было неожиданно. Краснов не был уверен, что тот согласится, – Хаус не любил церемоний, дальних поездок, многолюдья. Но, видимо, двадцать лет – достаточный повод даже для Хауса. Или он просто хотел попрощаться с заводом, который наблюдал издали все эти годы.

Праздник назначили на октябрь. Петухов составил смету, поморщился, подписал. Площадку нашли на набережной – большой крытый павильон, который обычно стоял закрытым. Рашидов взял на себя организацию столов и кухни: он знал, кто и как готовит, кому можно доверить, кому нет. Краснов занялся программой.

Со звездой получилось через знакомого в самарской филармонии. Михаил Шуфутинский – тот в девяносто седьмом активно ездил по России, возвращался, как он сам говорил, к своим. Запросил немало. Краснов подписал – Петухов смотрел на сумму с видом человека, который сделал всё, что мог, и теперь умывает руки.

– Это оправдается, – сказал Краснов.

– Я верю вам, – сказал Петухов. – Просто больно смотреть.

Хаус прилетел за два дня до праздника.

Краснов встретил его в аэропорту Самары. Хаус вышел из зоны прилёта один, с небольшим чемоданом, в той же манере, с которой делал всё: без лишних движений, по прямой линии к цели. Выглядел он – Краснов смотрел на него и отмечал – старше, чем в прошлый раз, но не слабее. Просто старше, как стареют хорошие станки: точность та же, только металл чуть темнее.

– Хаус.

– Краснов. – Они пожали руки. Хаус оглядел его коротко. – Вы выглядите как человек, который не спит достаточно.

– Я и не сплю достаточно.

– Это плохая практика.

– Я знаю. Машина здесь.

Они ехали через Самару молча – Хаус смотрел в окно. Краснов не заполнял тишину, он научился этому с первых совместных поездок: Хаус смотрел, думал, формулировал, и мешать этому не стоило.

– У вас изменилось, – сказал Хаус наконец.

– Что именно?

– Не знаю ещё. – Он продолжал смотреть в окно. – Ларьки везде. Реклама. – Пауза. – В восемьдесят девятом этого не было.

– В восемьдесят девятом многого не было.

– Да. – Хаус помолчал. – Люди выглядят… – он подбирал по-русски, – … беспокойными. На улице. В аэропорту.

– Время беспокойное.

– Время везде беспокойное. – Хаус повернулся от окна. – Но здесь это видно на лицах. В Германии люди беспокоятся внутри. Здесь – снаружи.

Краснов усмехнулся.

– Это наблюдение или диагноз?

– Наблюдение. Диагнозы – не моя специальность.

На следующий день Краснов провёл его по заводу.

Не официально – без свиты, без программы. Просто прошли. Хаус шёл медленно, останавливался, смотрел – на станки, на оснастку, на людей. Иногда что-то спрашивал – технически, конкретно. Краснов отвечал. Рашидов встретился им в цехе три, пожал Хаусу руку, сказал несколько слов – Хаус ответил по-немецки, и Рашидов кивнул, не понимая языка, но понимая интонацию.

У линии сборки Хаус остановился надолго.

– Здесь изменилось, – сказал он.

– Операционные карты, – сказал Краснов. – Переписали в восемьдесят втором, потом ещё раз в восемьдесят восьмом. Последовательность операций, допуски, контрольные точки.

– Я вижу. – Хаус смотрел на линию. – Движения стали экономнее. Рабочие не ищут инструмент, он там, где должен быть. Это не само по себе. Это система.

– Это Рашидов и его мастера.

– Нет. – Хаус повернулся к нему. – Рашидов исполняет. Система – ваша. Рашидов делает её живой. Разница важная.

Краснов не ответил.

Они вышли покурить на технический двор – Хаус курил трубку, редко, по привычке, не для никотина. Закурил, пустил дым, посмотрел на корпуса.

– Краснов. Я был в Москве два дня назад, до вас.

– Знаю, вы писали.

– Я ходил по городу. Смотрел на людей. – Хаус помолчал. – Вы понимаете, я бывал в России много раз – в советское время, в перестройку, сейчас. Я вижу разницу. – Он пустил дым. – В советское время люди выглядели… не счастливыми, но устойчивыми. Как будто знали, что завтра будет похоже на сегодня. Это давало что-то. Стабильность, пусть бедную.

– Да.

– Сейчас в Москве это ушло. Люди смотрят… – он снова подбирал русское слово, – … сжато. Как будто ждут удара. – Хаус посмотрел на него. – Я видел такое в Германии в восемьдесят третьем, когда была безработица. Страх, который носят в теле.

– Здесь это есть, – согласился Краснов.

– Здесь это есть, – повторил Хаус. – Но вот что странно. – Он кивнул в сторону цехов, откуда они пришли. – Здесь – нет. На вашем заводе этого нет. Я смотрел на лица. Усталость есть. Озабоченность есть. Но этого сжатого страха – нет. – Пауза. – Это редкость для России сейчас. Я не ожидал.

Краснов молчал. Думал о Рашидове, который пришёл в марте и сказал «люди устали, но сохнут без праздника». О Коляне, который сказал «значит, не один». О том, что завод держался все эти годы не потому что Краснов был умнее других директоров, а потому что они все вместе – Петухов, Климов, Рашидов, тысячи людей в цехах – держали его одновременно.

– Это не я, – сказал он.

– Нет, – согласился Хаус. – Но без вас этого тоже не было бы. – Он выбил трубку о каблук. – Это ваша последняя большая работа, Краснов. Вы понимаете?

– Что значит последняя?

– Значит, что то, что вы построили, теперь работает без вас. Система не рухнет, если вы заболеете на месяц. Это и есть результат. – Хаус убрал трубку в карман. – Большинство директоров умирают нужными. Завод рушится – и только тогда становится ясно, что он держался на одном человеке. Это не успех. Это провал, который выглядит как успех. – Пауза. – У вас не так.

Краснов смотрел на корпуса. Осеннее небо, серое с просветами. Тридцать лет – его, плюс ещё двадцать лет этого завода до него – сложились вот в это: лица без сжатого страха, инструмент там, где должен быть, линия, которая работает, пока директор ходит по двору с немецким пенсионером.

– Спасибо, Хаус, – сказал он.

Хаус пожал плечами. Комплименты он давал редко и принимал благодарность за них ещё реже.

– Пойдёмте обедать, – сказал он. – Я с утра не ел.

Праздник начался в семь вечера.

Павильон на набережной вместил около восьмисот человек – рабочие, мастера, инженеры, часть административного персонала. Пришли с семьями: женщины в нарядных платьях, дети при галстуках, мужчины в пиджаках, которые явно надевали нечасто. Столы были накрыты – Рашидов договорился с заводской столовой и ещё двумя поварами. Не ресторанно, но по-настоящему: горячее, салаты, хлеб, графины с соком и с чем-то покрепче.

Хаус сидел рядом с Красновым за центральным столом, смотрел на зал с тем выражением, с каким смотрел на незнакомые производственные процессы: внимательно, без оценки, собирая информацию.

– Сколько здесь человек? – спросил он по-немецки.

– Восемьсот примерно. Это треть от тех, кто смог прийти. Остальные – третья смена, не могли отпустить.

– Вы им тоже устроите?

– На следующей неделе, отдельно.

Хаус кивнул. Это было правильно, и он это понимал.

Краснов произнёс короткое слово – без пафоса, несколько минут. Сказал о двадцати годах, о том, что эти двадцать лет были разными, но завод стоит и работает, и стоит он потому что стоят люди в этом зале. Не директор, не план – люди. Зал слушал тихо, без подсказок, и хлопал в конце не потому что полагалось, а потому что было что хлопать.

Потом начался ужин, шум, разговоры. Дети побежали к сцене. Кто-то уже танцевал в проходе.

Хаус наблюдал.

– Это другое, чем в Штутгарте, – сказал он.

– В чём?

– У нас корпоративные вечера более… – он подбирал, – … дисциплинированные. Есть программа, все её соблюдают, в определённое время расходятся. – Он смотрел на зал. – Здесь никто не думает о программе.

– Здесь важно другое.

– Да. – Хаус помолчал. – Здесь важно быть вместе. У нас это потеряли. Или, может, не было никогда – не знаю. – Он взял стакан, повертел в руках. – Краснов, а что они пьют?

– Водку.

– А вы?

– Компот.

Хаус посмотрел на него. Потом на компот.

– Разумно, – сказал он.

Шуфутинский вышел на сцену в половине девятого.

Хаус увидел его раньше, чем зал отреагировал, – повернулся к Краснову:

– Кто это?

– Певец. Михаил Шуфутинский. Популярный.

– Он в пиджаке с блёстками.

– Да.

– Это… принято?

– В девяносто седьмом – да.

Хаус кивнул с видом человека, который принял факт к сведению.

Шуфутинский запел. Первая песня – Краснов не знал названия, что-то про осень и про прошлое, мягкое, немного щемящее. Зал затих. Потом вторая – живее, и несколько пар вышли танцевать. Третья – и уже половина зала стояла, и Рашидов, которого Краснов никогда не видел танцующим, стоял со своей женой у дальнего стола и покачивался в такт.

Хаус смотрел на это.

– Он пел это в Америке? – спросил он. Шуфутинский жил какое-то время в эмиграции – Хаус, видимо, знал.

– Там тоже пел. Для эмигрантов.

– И вернулся.

– Вернулся.

Хаус помолчал.

– Странная судьба, – сказал он. – Уехать, чтобы петь своим за границей. Потом вернуться, чтобы петь своим здесь. – Пауза. – Получается, он всё время пел одним и тем же людям, просто они были в разных местах.

Краснов посмотрел на него.

– Хаус.

– Да.

– Это неожиданно поэтично для вас.

Хаус слегка пожал плечами.

– Я на пенсии, – сказал он. – У меня теперь есть время на поэзию.

В десять, когда зал гудел и на сцене шла третья по счёту медленная песня, Хаус сказал:

– Выйдем.

Они вышли на набережную. Октябрь, холодный, с ветром от Волги. Огни павильона сзади, тёмная вода впереди. Хаус закурил трубку – не торопясь, обстоятельно.

– Краснов. Можно последний раз личный вопрос?

– Да.

– Я работал с вами двенадцать лет. – Хаус пустил дым в сторону реки. – Я видел много директоров заводов. В Германии, во Франции, в Италии, в Японии – я ездил. Есть типажи. Производственник, который не понимает рынок. Рыночник, который не понимает производство. Финансист, которому завод – просто актив. Политик, которому завод – карьера. – Он повернулся к Краснову. – Вы ни один из этих типажей. Вы другой. Я пытался понять – какой. Двенадцать лет.

Краснов ждал.

– Немецкий, – сказал Хаус. – Вы говорите по-немецки так, как говорят люди, которые думали на этом языке. Не учили – думали. Это разница, которую слышно. Ваше понимание инженерной культуры – не книжное, не из командировок. Вы знаете изнутри, как это работает у нас. Не теоретически – телесно. – Он помолчал. – Это нельзя получить из отчётов и поездок. Это можно получить, только если жил там.

Краснов смотрел на тёмную воду.

– Я жил там, – сказал он.

Хаус помолчал. Долго – по его меркам, секунд пятнадцать.

– Когда?

– Давно. – Краснов помолчал. – Другая жизнь.

Хаус смотрел на него. Краснов видел, что тот что-то обдумывает – не сомневается, а укладывает. Хаус всегда так делал с информацией: сначала пауза, потом – на место.

– Это объясняет, – сказал он наконец. Те же слова, которые Краснов слышал от него в другом разговоре, давно.

– Что именно?

– Всё. – Хаус пустил дым. – Вы не типаж, потому что у вас два контекста. Вы видели это изнутри там – и изнутри здесь. Это редкость. Почти никто не видит оба берега одновременно.

– Почти, – сказал Краснов.

Хаус кивнул. Больше не спрашивал – ни как, ни когда, ни при каких обстоятельствах. Принял ответ таким, каким тот был: достаточным.

Это было в его характере. Хаус не давил на то, что не хотели раскрывать. Ему было важно понять – и он понял.

Они стояли ещё немного над рекой. Из павильона слышалась музыка – Шуфутинский пел что-то медленное, голос уходил в октябрьский воздух и растворялся над водой.

– Краснов, – сказал Хаус.

– Да.

– Это останется.

Те же слова, что в восемьдесят девятом, у проходной на Porsche Engineering. Краснов их помнил.

– Да, – сказал он.

Хаус выбил трубку о перила, убрал в карман. Поднял воротник.

– Холодно. Пойдёмте обратно. Я хочу ещё компота.

Краснов усмеялся.

– Пойдёмте.

Они вернулись в павильон. Зал гудел, танцевали, дети давно уже спали на составленных стульях в углу. Рашидов всё ещё стоял у дальнего стола, и жена его что-то говорила ему на ухо, и он улыбался – редко он так улыбался, Краснов видел это нечасто.

Хаус сел, налил себе компота, посмотрел на зал последний раз.

– Хорошие люди, – сказал он. Просто, без интонации. Как сказал бы про хорошую сталь.

– Хорошие, – согласился Краснов.

Они молчали и слушали музыку.

Утром Хаус уехал. У машины пожали руку – крепко, без лишних слов. Хаус кивнул, сел, закрыл дверь. Машина уехала.

Краснов стоял на стоянке и смотрел вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом повернулся. Завод стоял за спиной – корпуса, трубы, утренний дым из вентиляции. Впереди был день, и в нём была работа.

Он пошёл на завод.

Глава 10

Прокуратура пришла в феврале.

Не с обыском – с проверкой. Это была разница, которую Краснов понимал сразу: обыск – это когда ищут конкретное. Проверка – это когда ходят и смотрят, и сами не всегда знают, что ищут, потому что ищут то, что им укажут.

Двое – старший следователь Гаранин, лет сорока пяти, грузный, с папкой под мышкой, и молодой помощник, который записывал. Гаранин предъявил удостоверение и предписание: проверка финансово-хозяйственной деятельности за период с девяносто четвёртого по девяносто шестой год, основание – обращение гражданина.

– Какого гражданина? – спросил Краснов.

– Не могу разглашать на данном этапе, – сказал Гаранин. Не грубо – просто по форме.

– Хорошо. – Краснов кивнул. – Что вам нужно?

– Финансовые документы за указанный период. Договора с поставщиками. Платёжные поручения. Акты выполненных работ. – Гаранин читал по списку. – Протоколы совета директоров. Реестр акционеров. Трудовые книжки руководящего состава.

– Это большой объём.

– Мы понимаем. Нам нужно рабочее место и доступ к архиву. Срок проверки – два месяца.

Краснов выделил им комнату на втором этаже административного корпуса. Позвонил Петухову и Климову, попросил зайти.

– Проверка, – сказал он, когда они сели. – Прокуратура. Два месяца, финансово-хозяйственная деятельность за три года.

Петухов кивнул – без удивления. Климов молчал, смотрел на стол.

– Геннадий Аркадьевич, документация у нас в порядке?

– В полном порядке, – сказал Петухов. – Я три года за этим слежу. Каждый договор – с актом, каждый платёж – с основанием. Я могу положить им всё на стол, ничего не боясь.

– Тогда кладём на стол. Всё, что просят. Без задержек.

– Понял.

– Сергей Сергеевич, – Краснов повернулся к Климову, – вы что думаете?

Климов поднял голову.

– Я думаю, что они не знают, что ищут, – сказал он. – Это видно по списку – он слишком широкий. Если бы знали – запросили конкретное. – Пауза. – Значит, кто-то сказал им: «проверьте, найдёте». Это заказная проверка.

– Ряжских?

– Скорее всего. У него девять процентов, и после акционерного собрания в девяносто пятом прямых рычагов не осталось. Это косвенный. – Климов помолчал. – Даже если ничего не найдут – два месяца мы тратим время на проверяющих. Это тоже результат для него.

– Понимаю, – сказал Краснов. – Тогда работаем так: проверяющим – полное содействие, ни одного повода для претензий к процедуре. Наша задача – чтобы к концу проверки у них не было ничего. Не потому что спрятали, а потому что нет.

Петухов и Климов кивнули. Разошлись.

Гаранин со своим помощником работали методично.

Приходили в девять, уходили в шесть. Запрашивали документы через секретаршу – Краснов попросил Зинаиду Ивановну фиксировать каждый запрос с датой и временем. Петухов готовил пачки папок, сортировал, нумеровал, сдавал под расписку. Это занимало у него полдня ежедневно, и он ходил с видом человека, которому добавили работы без добавления смысла, – но делал без жалоб.

Климов наблюдал за тем, что именно они запрашивают.

Через две недели пришёл к Краснову.

– Виктор Семёнович. Я отследил логику запросов. – Он положил на стол лист с перечнем. – Смотрите: первая неделя – общие документы, это понятно. Вторая неделя – они начали запрашивать конкретные договора. Вот эти. – Он обвёл карандашом несколько строк. – Курск, абразивы. Волжский трубный, сталь. Нижнекамск, резина. Это наши основные бартерные партнёры девяносто второго – девяносто третьего.

– Они смотрят на бартер.

– Они смотрят на конкретное. Кто-то им указал на эти договора. – Климов помолчал. – Краснов, бартерные соглашения того времени – они юридически неоднозначные. Это не нарушение, но это зона, где можно поставить вопросы. Сложно доказать, что обмен эквивалентный, когда денег нет и всё считается в единицах товара.

– Петухов всё считал.

– Я знаю. Но объяснять это прокурору – это время и нервы. – Климов смотрел на него. – Они нашли слабое место. Бартер – это то место, где наша документация формально чистая, но объяснения требует.

Краснов думал.

– Гаранин сам по себе или работает на кого-то сознательно?

– Не знаю. – Климов честно пожал плечами. – Может, ему просто дали наводку, и он проверяет добросовестно. Может, знает, чей заказ. В любом случае – результат одинаковый.

– Хорошо. – Краснов встал. – Я еду в Москву.

Климов посмотрел на него.

– Зачем?

– Потому что эта история не закончится здесь, – сказал Краснов. – Гаранин сделает своё – напишет что-нибудь про бартерные схемы, поставит вопросы, передаст наверх. Дальше – зависит от того, есть ли там человек, который понимает, что такое автомобильный завод в девяносто третьем году и почему бартер – это не уклонение, а выживание. Такого человека надо найти до того, как дойдёт бумага.

В Москву он поехал на поезде – ночным, купейным. Взял папку с документами, лёг в десять, проснулся в шесть, когда поезд уже шёл через подмосковные леса.

Министерство промышленности располагалось в здании на Китай-городе – старом, имперском, с высокими потолками и паркетом, который скрипел по-особенному, как скрипит только старый московский паркет. Охранник на входе попросил удостоверение, позвонил наверх, кивнул.

Человека, к которому Краснов ехал, звали Борисов – Александр Николаевич, замначальника отдела промышленной политики. Краснов знал его ещё с восьмидесятых – не близко, но достаточно: пересекались на совещаниях, обменивались документами, один раз спорили на коллегии про нормативы качества. Борисов был из тех чиновников, которые в министерство пришли из производства и не забыли, откуда пришли. Таких становилось меньше с каждым годом.

Кабинет у Борисова был небольшой, рабочий – стол завален бумагами, на подоконнике стопки папок, на стене карта России с булавками. Борисов поднялся навстречу, пожал руку – крепко, по-производственному.

– Краснов. Сколько лет. Садитесь.

– Александр Николаевич. Спасибо, что приняли.

– Ваш завод – это не тот завод, которому отказывают. – Борисов сел, сцепил пальцы. – Слышал про вашу проверку. Гаранин?

– Гаранин.

– Он добросовестный. – Борисов сказал это без осуждения, просто факт. – Но добросовестный человек, получивший наводку, – это иногда хуже, чем недобросовестный без наводки. Добросовестный найдёт всё, что ему указали, и ещё немного.

– Я понимаю. – Краснов открыл папку. – Я привёз документы. Не чтобы оправдываться – чтобы показать контекст. – Он положил на стол несколько листов. – Вот наш баланс за девяносто второй – девяносто третий. Вот денежные потоки. Вот объём бартерных соглашений. Вот курсовая разница, из-за которой деньги перестали работать. – Он говорил ровно, как на производственном совещании. – Бартер – это не схема уклонения. Это был единственный способ держать конвейер, когда нормального денежного обращения не существовало. Мы не первые это придумали и не последние. Половина промышленности в девяносто третьем работала так же.

Борисов смотрел на документы.

– Я знаю, – сказал он. – Я это знаю, Краснов. Вопрос в том, знает ли это Гаранин и его руководство. Прокуратура смотрит на букву, не на контекст. А буква у бартерных соглашений иногда выглядит… творчески.

– Вот почему я здесь.

Борисов взял верхний лист, посмотрел. Потом второй. Читал внимательно, не торопясь, – этого Краснов и ждал от человека, который пришёл из производства. Не листал, а читал.

– Рекламации, – сказал Борисов наконец.

– Минус шестьдесят пять к уровню девяносто первого, – сказал Краснов.

– Я видел вашу отчётность. – Борисов положил лист. – Краснов, у меня вопрос, который, может быть, покажется странным.

– Задавайте.

– Ваш завод в девяносто третьем – вы реально не могли работать без бартера? Или это была экономия на налогах?

Краснов посмотрел на него.

– В феврале девяносто третьего мы задержали зарплату на восемнадцать дней, – сказал он. – Потому что не было живых денег, чтобы заплатить восьмидесяти тысячам человек. Мы решили это через бартер – автомобили в залог под краткосрочный кредит. Если бы мы не работали по бартеру с поставщиками – денег бы не хватало системно, каждый месяц, а не восемнадцать дней. – Пауза. – Это не экономия на налогах. Это была альтернатива остановке.

Борисов молчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я понял. – Он встал, подошёл к окну. Московский февраль за стеклом – серый, с мокрым снегом. – Я не могу вмешаться в прокурорскую проверку. Вы это понимаете.

– Понимаю.

– Но я могу написать справку о типичных практиках промышленных предприятий в период гиперинфляции девяносто второго – девяносто третьего годов. Аналитическую, не адресованную вам лично. В которой будет сказано, что бартерные схемы были вынужденной нормой, а не нарушением. – Он повернулся. – Такая справка ляжет в общий контекст, если дело дойдёт до решения.

– Спасибо, Александр Николаевич.

– Не благодарите пока. – Борисов вернулся к столу. – Краснов, кто за проверкой стоит? Вы знаете?

– Предполагаю.

– Ряжских?

Краснов посмотрел на него.

– Вы его знаете?

– Я знаю о нём, – сказал Борисов. – Он несколько заводов так обработал. Проверка, потом давление, потом предложение о выкупе – по заниженной цене, потому что «актив под следствием». – Борисов говорил ровно, без эмоции. – Умный метод. Юридически чистый. Сложно предъявить.

– Знаю.

– Он не отступит от одной проверки.

– Знаю, – сказал Краснов снова.

Борисов смотрел на него.

– И вы всё равно держитесь.

– Пока есть что держать.

Борисов кивнул. Взял ручку, открыл ежедневник.

– Справку сделаю на следующей неделе. Пришлю вам копию. – Он записал. – Ещё что-то нужно?

– Нет. – Краснов встал. – Этого достаточно.

Они пожали руки. Краснов забрал папку, вышел в коридор.

Коридор министерства был длинный, с высокими дверями по обеим сторонам. Краснов шёл по нему и думал о том, что Борисов – один из последних таких людей здесь. Через несколько лет отдел промышленной политики возглавит кто-то другой, и этот другой, скорее всего, никогда не стоял у станка и не считал бартерные схемы на листе бумаги в октябре девяносто третьего. Это было нормальное течение времени. Просто иногда нужен такой человек – и хорошо, что он ещё был.

Проверка закончилась в апреле.

Гаранин пришёл лично – положил на стол акт. Краснов прочитал. Одно замечание: нарушение порядка оформления договора с Нижнекамским нефтехимом в мае девяносто третьего – неправильно указана дата вступления в силу. Технический недочёт, к содержанию претензий нет.

– Это всё? – спросил Краснов.

– Это всё, – сказал Гаранин. Лицо у него было нейтральным – профессиональным.

– Мы исправим в течение недели.

– Хорошо.

Гаранин ушёл. Краснов позвонил Петухову.

– Одно замечание. Техническое. Нижнекамский договор, дата.

– Я знаю этот договор, – сказал Петухов. – Там была запарка с датой подписания. Исправим.

– Хорошо.

– Виктор Семёнович.

– Да.

– Это всё?

– Это всё.

Петухов помолчал секунду.

– Значит, чисто.

– Чисто.

Он положил трубку. Взял акт, убрал в папку. Посмотрел в окно – апрель, первая зелень на деревьях во дворе, свет уже другой, весенний.

Климов зашёл без стука – он иногда так делал, когда знал, что нужен.

– Слышал, – сказал он.

– Слышали?

– Петухов сказал. – Климов сел. – Ряжских сделает паузу.

– Сделает.

– Не отступит.

– Не отступит. – Краснов смотрел в окно. – У него девять процентов и терпение. Это сильная позиция.

– Что дальше?

Краснов думал. Проверка закончилась ничем – но это не победа, это просто отбитая атака. Ряжских сидел где-то с девятью процентами и думал. Что он придумает в следующий раз, Краснов не знал. Может, ещё одну проверку. Может, другой механизм. Он был системный и умный, и у него было время.

– Дальше работаем, – сказал Краснов. – Как всегда.

Климов кивнул. Встал. У двери остановился.

– Виктор Семёнович. Вы в Москву ездили не только за справкой.

Краснов посмотрел на него.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ездили посмотреть, есть ли там ещё люди, которые понимают, что такое завод. – Климов говорил ровно. – Борисов – один из таких. Я знаю его по отчётам. – Пауза. – Долго он там пробудет?

– Не знаю, – сказал Краснов.

– Я тоже не знаю. – Климов открыл дверь. – Но пока есть – хорошо.

Он ушёл.

Краснов остался один. За окном апрель, завод, люди идут на смену. Гаранин уехал. Борисов написал справку. Ряжских где-то делает паузу.

Всё это было правдой одновременно, и со всем этим нужно было жить дальше.

Он взял следующий документ. Их всегда было много.