Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Вечеринку устроили в красном уголке цеха.

Не только их цеха – сборочники тоже пришли, человек восемьдесят в итоге, красный уголок был рассчитан на сорок. Стулья вынесли в коридор и поставили вдоль стен, столы сдвинули в середину, накрыли бумажными скатертями. Кто-то принёс ёлочную ветку и поставил в графин с водой. Она стояла криво.

Краснов пришёл с Ритой. Белла Марковна шла сзади – она не торопилась никогда, шла в своём темпе, с сумочкой под мышкой. Рита оглядывалась на мать каждые несколько метров: не отстала? Белла Марковна каждый раз делала рукой: иди, иди.

В красном уголке было шумно, накурено, пахло мандаринами и чем-то жареным. На столах стояли тарелки с нарезкой, бутылки – водка, портвейн, шампанское. Краснов взял шампанское для Риты, для Беллы Марковны, себе налил газированной воды из графина. Со стороны выглядело как шампанское – те же пузыри.

Они нашли места у стены. Белла Марковна огляделась, оценила обстановку с видом человека, который видел заводские вечеринки раньше, чем большинство присутствующих были рождены.

– Нормально, – сказала она. – У нас на Одесском заводе хуже делали.

– Ты на одесском заводе работала? – спросила Рита.

– Бухгалтером. Сорок первый год. – Белла Марковна отпила шампанское. – Потом война, не до вечеринок.

Больше она ничего не добавила. Рита не спрашивала – это была семейная черта, не дожимать.

Краснов смотрел на зал. Серёга Мельников танцевал в углу с девушкой из соседнего цеха – неловко, но с удовольствием. Панков стоял у стены с коллегами из техбюро, пил что-то тёмное. Петухов не пришёл – он вообще редко ходил на общественные мероприятия, это была его черта. Гаврилов стоял у противоположной стены, держал стакан, никуда не двигался.

Потом появился Колян.

Он вошёл с гитарой – не своей, чьей-то, взял у Рашида. Поставил в углу, объявил что-то громко, смешное, зал засмеялся. Краснов не расслышал что – не важно. Это был Колян в своей стихии: шумный, добродушный, немного нелепый и совершенно в своём праве.

Налили всем. Колян встал, поднял стакан.

– Товарищи, – сказал он торжественно. – Уходит семьдесят девятый. Год, который, честно говоря, был как год. – Зал засмеялся. – Но мы живые, и завод живой, и план в основном выполнен – не будем уточнять в чём. За нас. За завод. За новый год, который будет лучше, потому что куда хуже.

Выпили. Краснов поднёс стакан, пригубил воду. Рита рядом пила шампанское, смотрела на Коляна с лёгкой улыбкой – она его видела первый раз, но поняла сразу.

Белла Марковна опустила стакан.

– Хороший тост, – сказала она. – Честный.

– Он всегда честный, – сказал Краснов.

– Кто это?

– Сосед. Был.

Белла Марковна смотрела на Коляна, который уже рассказывал кому-то анекдот.

– Хороший человек, – сказала она. Не вопрос – вывод. У Беллы Марковны были быстрые выводы о людях, и они, как правило, были точными. – Жалко таких.

– Почему жалко?

– Потому что добрый, – сказала она просто. – Добрых всегда жалко.

Рита посмотрела на мать. Потом на Краснова. Он не ответил ничего.

Вечер шёл. Играли пластинки – старые, заезженные, из заводского фонда. Кто-то пел. Кто-то спорил о чём-то в углу – Краснов не прислушивался. Рита разговаривала с Беллой Марковной вполголоса, он слышал отдельные слова, не вникал. Ему было хорошо так – сидеть рядом, слышать голоса, смотреть на зал.

Он думал о том, что прошлый год был сделан правильно. Рацпредложение по СОЖ прошло – через брак, через одиннадцать месяцев, через взгляд Фомина, который он унёс в памяти. Четвёртый разряд. Место в техбюро. Температурная справка с подписью Петухова. Комната.

И Рита, которая сидит рядом и разговаривает с матерью.

Это был хороший год. Медленный, но хороший.

Потом рядом сел Гаврилов.

Краснов не слышал, как подошёл – мастер умел ходить тихо. Просто оказался рядом с пустым стаканом, поставил его на край стола. Сидел, смотрел в зал. Краснов тоже смотрел в зал.

Молчали.

Рита и Белла Марковна разговаривали – Краснов слышал их голоса краем. Гаврилов, наверное, тоже слышал, но не реагировал. Он вообще редко реагировал на то, что его не касалось.

Прошло минуты три. Или пять. Краснов не считал.

– Ты в следующем году на пятый пойдёшь, – сказал Гаврилов.

Краснов посмотрел на него. Мастер смотрел в зал – не на Краснова, в зал, туда, где Колян уже тащил гитару и что-то говорил Рашиду.

– Наверное, – сказал Краснов.

Гаврилов повернул голову. Посмотрел на него коротко.

– Не наверное.

Встал. Взял стакан. Пошёл куда-то – к другой стене, к другим людям. Краснов смотрел ему вслед.

Рита тронула его за руку.

– Кто это?

– Мастер. Гаврилов.

– Он тебя хвалил?

– По-своему.

Рита посмотрела в ту сторону, куда ушёл Гаврилов. Потом обратно.

– Понятно, – сказала она. Она умела не требовать объяснений – это было в ней точное.

Колян наконец взял гитару и начал что-то играть – громко, не очень в лад, но с душой. Зал оживился. Белла Марковна покачала головой – не осуждающе, скорее одобрительно. Стала отбивать ритм пальцем по колену.

– В Одессе так пели, – сказала она. – Только лучше.

– Мама, – сказала Рита.

– Что мама. Я говорю как есть.

Краснов улыбнулся – не потому что смешно, просто так. Белла Марковна увидела и кивнула ему серьёзно, будто он сказал что-то правильное.

Около одиннадцати начали расходиться. Белла Марковна сказала, что устала – говорила это тоном, не допускающим возражений, хотя никто и не возражал. Рита пошла её провожать. Краснов вышел следом – надел пальто в коридоре, подождал, пока они попрощаются с несколькими людьми.

На улице было холодно и тихо. Снег лежал плотный, декабрьский, скрипел под ногами. Белла Марковна взяла Риту под руку – «чтобы не скользить, а не потому что старая», – и они пошли к остановке. Краснов шёл рядом.

У остановки Белла Марковна повернулась к нему.

– Витя, – сказала она. Она называла его Витей с первого визита, без спроса, и он не возражал.

– Да.

– Ты хороший. – Она сказала это коротко, как говорят констатацию. – Я не сразу поняла, но теперь поняла.

– Спасибо, Белла Марковна.

– Не за что. – Она повернулась к Рите. – Пошли, замёрзнем.

Они уехали. Краснов стоял на остановке ещё немного, смотрел на хвост троллейбуса. Потом пошёл обратно – не в красный уголок, домой. Домой – уже привычное слово для новой комнаты.

Он шёл через заводской двор. Снег скрипел. Завод работал – в третьем корпусе светились окна, слышался далёкий ритм прессов. Краснов шёл и смотрел на эти огни.

Он думал о том, что Белла Марковна сказала «я не сразу поняла, но теперь поняла». Это было точно: она смотрела на него три месяца, с первого знакомства, и три месяца что-то решала. Теперь решила. Это было её принятие – не тёплое, не торжественное, просто констатация. «Ты хороший». Для Беллы Марковны это было достаточно.

Он поднялся на пятый этаж. Открыл комнату. Не зажигая света – луна через окно давала достаточно – прошёл к подоконнику, сел.

За окном был завод. Огни, трубы, силуэты корпусов на фоне чёрного неба. Снег отражал лунный свет, двор был светлым, почти дневным.

Краснов смотрел на завод и думал.

Три года. Почти три года – с того марта, когда он проснулся в общаге и потолок был жёлтый. Четвёртый разряд, три рацпредложения, техбюро. Петухов, Архипыч, Серёга, Колян. Гаврилов, который только что сказал «не наверное». Зайцев, который год назад смотрел на него и думал что-то своё. Фомин, который поставил подпись на рацпредложении и смотрел так, как смотрят на человека, которого начинают понимать иначе.

Рита, которая уехала на троллейбусе с матерью и скоро вернётся – не сегодня, но скоро, потому что так оно шло.

Он думал о заводе. О том, каким он его видел три года назад – огромным, сломанным, с люфтом в суппорте и резцом, заточенным неправильно. И о том, каким видел сейчас. Внешне – тот же. Корпуса, трубы, конвейер. Но внутри – что-то изменилось. Не сильно. Незначительно. Но измеримо – если мерить правильными инструментами.

Одно рацпредложение изменило режим СОЖ на одном участке. Это маленько. Один правильно заточенный резец в руках Коляна – тоже маленько. Серёга Мельников, который теперь сам затачивает и сам проверяет шероховатость, – маленько. Справка с коэффициентом корреляции в папке технологического отдела – маленько.

Маленько, маленько, маленько.

Он думал о том, что большое складывается из маленького. Не сразу. Медленно. Но если делать правильно каждый раз – складывается. Это он знал из Германии. Немцы называли это Kontinuität – непрерывность. Не героические рывки, не гениальные озарения. Просто каждый день правильно. Год за годом.

У него оставалось семь лет.

Он достал из кармана листок бумаги. Сложенный вчетверо, исписанный – план. Не написанный, в голове. Он просто держал листок в руке, чистый, и думал.

Пятый разряд – в следующем году, как сказал Гаврилов. С пятым разрядом – заявка на мастера участка, это следующий шаг. С должностью мастера – другие возможности: влиять на операционные карты по всему участку, а не только на своём станке. Предлагать изменения в технологию через официальный канал, не через обход к Зайцеву.

Это 1981-й, если всё идёт правильно. Три года на следующий этап.

Потом – дальше. До Женевы ещё пять лет от 1981-го. Он знал, что к тому времени надо уметь влиять на качество сборки в масштабе всего завода. Не одного участка, не одного цеха. Завода. Для этого нужна другая позиция. Какая – он ещё не знал точно. Но знал, что она будет, если делать правильно.

Он положил чистый листок на подоконник. Не написал ничего. Не нужно – всё это было в голове, прочно, без бумаги.

За окном завод светился в декабрьской ночи. Тихо. Только снег и огни.

Краснов смотрел на завод долго.

Потом подумал: три года позади. Семь впереди. Начали – он говорил себе это в первый понедельник, когда очнулся и потолок был жёлтый. Говорил в конце мая, когда зачеркнул букву «Р» на листе. Говорил в декабре 1978-го, глядя на план цеха из кабинета заводоуправления.

Теперь – другое слово.

Идём.

Он встал. Снял пальто, повесил на крючок. Лёг. Белый потолок, лунный свет в окне.

Снаружи был завод, ночь, декабрь, 1979-й год.

Всё шло.

Глава 21

Экзамен назначили на третье января.

Это было странное время для экзамена – первые рабочие дни после праздников, люди ещё не вернулись в ритм, в цеху было тихо и немного сонно. Краснов подозревал, что Гаврилов специально выбрал такое время: меньше зрителей, меньше разговоров. Мастер умел делать вещи аккуратно.

Гаврилов ушёл на пенсию через четыре года – Краснов это знал заранее, как знал многое. Пока мастер был здесь, и экзамен был его последним подарком: не нужно было ни о чём договариваться, ни к кому идти. Просто – «в следующем году на пятый», и всё устроилось само.

Комиссия та же, что на четвёртый. Председатель – пожилой кадровик, узнал Краснова, кивнул. Контрольная деталь на этот раз была другой: втулка со сложным профилем внутреннего канала, несколько сопряжённых поверхностей с разными допусками, на одном из участков – резьба. Для пятого разряда – правильно. Не показуха, настоящая задача.

Краснов читал чертёж четыре минуты. Думал о последовательности – с какого конца начинать, как выставить заготовку, чтобы не перезажимать. Потом подошёл к станку.

Этот станок он не знал – 16К20, другой серии, чем его рабочий. Более новый, жёсткий, с меньшим люфтом. Хороший станок. Он покачал суппорт, прогнал вхолостую. Послушал.

Начал.

Сложность была в переходе между двумя поверхностями разного диаметра – там был галтель с радиусом полтора миллиметра, и его надо было сделать чисто, без ступеньки и без заусенца. Краснов менял резцы дважды – на галтели другой инструмент, чем на цилиндрической поверхности. Терял время на замену, но это было правильнее, чем делать одним резцом с компромиссом.

Деталь он снял через двадцать восемь минут. Норматив – сорок пять.

Промерил сам, не дожидаясь комиссии. Всё в допуске. Галтель чистый. Резьба – пройдёт калибром без вопросов.

Подал председателю.

Комиссия мерила долго – дольше, чем на четвёртый. Не потому что сомневались, Краснов это чувствовал. Просто смотрели внимательно, потому что было на что смотреть.

– Краснов, – сказал председатель.

– Да.

– Пятый разряд присваивается.

– Спасибо.

Председатель смотрел на него – с тем же выражением, что и в марте прошлого года, когда предлагал сдать сразу на пятый. Краснов встретил взгляд.

– Выше пятого – нет, – сказал председатель. – В тарифной сетке.

– Я знаю.

– То есть это потолок.

– По разряду – потолок, – сказал Краснов. – По работе – нет.

Председатель кивнул. Записал что-то в протокол. Комиссия разошлась.

Краснов убрал инструмент. Сдал ключ от экзаменационного станка. Пошёл в цех.

В цеху был Серёга Мельников – они пересеклись у прохода, Серёга кивнул на его карман спецовки, где обычно лежала тетрадь.

– Ну как?

– Пятый.

– О, – сказал Серёга. – Это ж потолок?

– По разряду.

Серёга посмотрел на него – понимающе, хотя что именно понял, Краснов не был уверен. Потом кивнул и пошёл к своему станку. Краснов – к своему.

Он включил станок. Поставил заготовку. Начал работать – полсмены в цеху, это оставалось его условием, которое никто не отменял.

Работал и думал о том, что произошло три дня назад – в канун Нового года, в последний вечер декабря. Рита подошла к нему после ужина, когда Белла Марковна уже ушла в свою комнату, и сказала – тихо, без предисловий – что беременна.

Краснов сидел на кухне и смотрел на неё.

В первой жизни детей не было. Рита уехала с ним в 1991-м, они жили в Ингольштадте, работали, он – на заводе, она – в еврейской общине. Детей не было – не потому что не хотели, просто не случилось, и они приняли это как данность. Краснов помнил, как это было – тихое принятие, без трагедии. Просто так вышло.

Теперь – не так.

Он смотрел на Риту и думал: этот ребёнок – человек, которого не было в той жизни. Которого не существовало нигде, кроме этой. Это значило что-то, он ещё не понял точно что. Значило ответственность – это было первое слово, которое пришло. Не радость, не страх – ответственность. Холодная, чёткая, как допуск на чертеже.

Рита смотрела на него.

– Ты молчишь, – сказала она.

– Думаю.

– Долго.

– Это важно.

Она кивнула. Она умела ждать – это было в ней.

Он встал. Подошёл к ней. Она смотрела на него – прямо, без страха и без требования. Просто ждала.

– Хорошо, – сказал он.

Это было не то слово, которое говорят в таких случаях. Рита это знала. Но она кивнула – потому что поняла, что он имел в виду. Не «хорошо» как одобрение. «Хорошо» как принятие факта и готовность с ним работать. Это был его язык, она уже его знала.

Он думал об этом сейчас, у станка. Снял деталь. Промерил. Хорошая.

Ребёнок будет в июне или в июле – Рита сказала, что ещё точно не знает. Краснов уже считал в уме: если в июле – он родится через семь месяцев. Семь месяцев это много и мало одновременно.

Мало – потому что надо было решить про мастера.

Зайцев назначил встречу на послезавтра. Тему не объявил, но Краснов понимал о чём: мастер первого участка уходил в феврале, место оставалось. Краснов был очевидным кандидатом – для всех, кроме него самого, потому что он не думал об этом как о карьере. Думал как о позиции, с которой можно делать больше.

С позиции мастера – операционные карты по всему участку. Система оплаты по участку. Люди, которые работают под твоим руководством – не один станок, а двадцать два. Это другое.

Он снял следующую деталь. Промерил. Тоже хорошая.

За окном был январь, серый, морозный. Завод работал в три смены, как всегда. Новый год прошёл, начался новый год, станки не заметили разницы.

Краснов работал. Думал о ребёнке, о мастере, о том, что пятый разряд – потолок в тарифной сетке, но по работе потолка нет. Председатель комиссии это зафиксировал. Краснов это знал.

Идём, подумал он – то же слово, которым закончил прошлый год, стоя у окна и глядя на завод в декабрьской ночи.

Идём.

Глава 2. Сдельщина

На встречу к Зайцеву Краснов пришёл с условиями.

Не список на бумаге – в голове, чётко. Два условия. Первое: сохраняется доступ к станку, полсмены минимум раз в неделю. Второе: доступ к техбюро остаётся, это уже его рабочее место, он там сделал половину того, что сделал. Без этих двух вещей – нет смысла. С позиции мастера без понимания, как работает металл под инструментом, можно управлять, но нельзя улучшать. А он пришёл улучшать.

Зайцев сидел не один – рядом был Фомин. Краснов ожидал этого: начальник цеха должен согласовать назначение своего мастера. Фомин смотрел на него без особого выражения.

– Садись, – сказал Зайцев.

Краснов сел. Зайцев изложил суть: мастер первого участка Васильев уходит в феврале, есть предложение поставить Краснова. Не вопрос – предложение, но тон был такой, что отказ не рассматривался всерьёз.

– Условия? – спросил Зайцев. Он уже знал, что условия будут.

Краснов изложил. Зайцев и Фомин переглянулись.

– Зачем тебе станок? – спросил Фомин. Не враждебно – профессионально. – Мастер управляет людьми, а не стоит у суппорта.

– Мастер, который не стоял у суппорта три года, перестаёт понимать, о чём говорит. – Краснов говорил ровно. – Я видел таких в техбюро: умные люди, хорошо пишут карты, никогда не видели, как стружка идёт на этом конкретном режиме на этом конкретном материале. Карта написана правильно по справочнику – а на практике не работает. Я не хочу стать таким.

Зайцев смотрел на него.

– Это один раз в неделю, – сказал Краснов. – Полсмены. Я укладываюсь.

– Фонд времени мастера не предусматривает, – сказал Фомин.

– Я буду работать сверх фонда, – сказал Краснов. – Без доплаты.

Фомин смотрел на него. Потом на Зайцева.

– Нестандартно, – сказал Зайцев.

– Да, – согласился Краснов.

– Хорошо. – Зайцев закрыл папку. – С первого февраля. Гаврилов введёт тебя, у него ещё месяц.

Краснов кивнул. Встал.

– Краснов, – сказал Фомин.

Он остановился.

– Первый участок – лучший по рекламациям в цеху. – Фомин говорил ровно. – Это теперь твоя ответственность.

– Понимаю.

– Не понижай.

– Постараюсь повысить.

Фомин смотрел на него секунду. Кивнул. Краснов вышел.

Первый месяц мастером он потратил на то, что менее всего похоже на управление: ходил и смотрел. Каждый станок. Каждый рабочий. Как держит резец, как снимает деталь, как проверяет. Не вмешивался – смотрел. Делал заметки в той же тетради, только теперь не про температуру, а про людей.

Участок был двадцать два человека. Краснов знал их всех по лицу – полтора года в цеху, не могло быть иначе. Знал по работе – меньше, через лотки с деталями и рекламационные листы. Теперь узнавал по-другому.

На третьей неделе понял главное.

Они работали на сдельщине – количество деталей за смену, каждая деталь в наряде, суммарный наряд к концу месяца. Это была советская норма. И эта норма убивала то, что он строил: рабочему выгодно гнать штуки быстро, а не делать хорошо медленно. При выборе – быстро или хорошо – сдельщина всегда выбирала быстро. Всегда.

Он видел это по Серёге Мельникову. Серёга умел точить правильно – Краснов сам учил, сам проверял. На сдельщине Серёга работал иначе: быстрее, с чуть худшей шероховатостью. В допуске – но хуже, чем мог. Потому что правильно медленнее, а нарядная плата за штуку.

Краснов пришёл к Петухову.

– Хочу изменить систему оплаты на участке, – сказал он.

Петухов поднял голову.

– Полностью?

– Частично. Оклад плюс премия за отсутствие рекламаций на сборке. Не за объём – за качество.

– Это означает пересмотр нормировочных карт по всему участку, – сказал Петухов. – Перерасчёт тарифов. Согласование с бухгалтерией, профкомом и – поскольку это прецедент – с отделом труда и заработной платы завода.

– Я понимаю.

– Это займёт три месяца минимум.

– Я понимаю.

Петухов смотрел на него.

– Ты только стал мастером.

– Да.

– Начинаешь с самого сложного.

– Начинаю с самого важного, – сказал Краснов. – Если не изменить систему оплаты – всё остальное не работает. Хорошие операционные карты, правильные резцы, температурные поправки – это всё теряется, когда у рабочего стимул гнать штуки. Это фундамент. Без фундамента ничего.

Петухов помолчал. Взял карандаш. Открыл журнал.

– Приходи в четверг, – сказал он. – Разберём по шагам.

В апреле у Риты начал расти живот – заметно, хотя она продолжала ходить на работу и говорила, что всё в порядке. Белла Марковна ездила с ней к врачу, возвращалась с видом человека, у которого всё под контролем. Краснов понимал: Белла Марковна взяла на себя то, что могла. Ему оставалось не мешать и делать то, что умеет.

Он делал.

Согласование системы оплаты шло медленно – как всегда шло медленно то, что затрагивало деньги. Профком упирался: нестандартная схема, как считать, кто отвечает за рекламации, что если рабочий сделал хорошо, а сборщик поставил неправильно – чья ответственность. Краснов отвечал на каждый вопрос. Петухов считал. Приходили снова. Отвечали снова.

В мае профком согласовал.

Бухгалтерия согласовала в июне – после того как Краснов принёс данные: вот рекламации с участка за прошлый год, вот прогноз при новой системе, вот разница в затратах на переделку. Цифры убеждали лучше аргументов.

В июле – две вещи одновременно.

Первое: система смешанной оплаты заработала на первом участке цеха три. С первого июля.

Второе: в двадцатых числах июля родился Андрей.

Краснов был в больнице – ждал в коридоре на деревянной скамье, как ждут в таких коридорах. Рядом сидел ещё один отец – молодой, лет двадцати, нервничал, барабанил пальцами по колену. Краснов сидел спокойно. Не потому что не волновался – потому что волнение не ускорит то, что происходит за закрытой дверью.

Вышла медсестра. Сказала: мальчик, три триста, всё хорошо.

Краснов встал. Спросил, когда можно увидеть. Медсестра сказала: завтра.

Он вышел на улицу. Был тёплый июльский вечер, ещё светло. Он дошёл до скамейки у больничного сада, сел. Сидел и думал.

Мальчик. Три триста. Всё хорошо.

Этого человека не было. Теперь есть. Он думал об этом и не мог подобрать слово точнее, чем «ответственность» – то же слово, что пришло в декабре, когда Рита сказала про беременность. Ответственность – не тяжёлая, не лёгкая. Просто есть. Как вес детали в руке: знаешь, что держишь, и держишь правильно.

Он просидел на скамейке, наверное, час. Потом встал. Пошёл домой – предупредить Белла Марковну, которая ждала. И позвонить Коляну, который просил сообщить.

На следующий день он держал Андрея на руках первый раз.

Ребёнок был лёгким, тёплым, смотрел куда-то мимо – не видел ещё толком. Краснов держал его и думал: вот оно. Человек, которого не было. Смотрит мимо – и это нормально, это так и должно быть. Потом начнёт видеть. Потом начнёт понимать. Потом – разговаривать, потом – думать. Долгий процесс. Краснов знал, что будет терпеливым.

Рита смотрела на них обоих. Краснов поднял взгляд. Она ничего не сказала – просто смотрела, с тем выражением, которое он видел у неё редко: не деловое, не оценивающее. Просто смотрела.

– Как назовём? – спросила она.

– Андрей, – сказал Краснов.

Он не объяснил почему. В первой жизни детей не было, имени не было, это имя он просто чувствовал правильным. Может, потому что в Германии у соседа по цеху был сын Андрей – один из немногих русских имён, которые хорошо ложились на немецкий язык. Может, просто так.

– Хорошо, – сказала Рита.

Андрей Викторович Краснов. Человек, которого не было.

Краснов смотрел на него и думал: этому человеку будет одиннадцать, когда рухнет Советский Союз. Потом – девяностые. Краснов не знал, что будет с Андреем в девяностые. В той жизни – не было Андрея. В этой – есть, и что будет – неизвестно.

Это был единственный человек в его жизни, чьё будущее он не знал.

Он держал сына и думал: значит, это самое важное. То, чего не знаешь.