Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Зайцев позвонил в цех на следующий день после отъезда делегации.

Краснов узнал об этом от Гаврилова – мастер подошёл в середине смены, сказал коротко: позвонил Зайцев из технологического, просил зайти, когда будет время, не срочно. Краснов кивнул. Гаврилов ушёл. Ни интонации, ни взгляда лишнего – просто передал.

Зашёл на следующий день, в обед.

Зайцев был в кабинете, что-то читал. Поднял голову, когда Краснов вошёл, кивнул на стул. Краснов сел. Зайцев отложил бумаги.

– Риччи, – сказал он.

– Да.

– Он написал отчёт по визиту. Нам прислали копию по соглашению – протокол обмена. – Зайцев помолчал. – Он там упомянул разговор с рабочим из цеха три. Данные по шероховатости, зависимость от режима СОЖ. Сказал, что данные интересные и что по схожей проблеме у них есть наработки, готов к обмену в рамках технического сотрудничества.

Краснов слушал.

– Итальянская сторона предлагает включить этот вопрос в повестку следующего визита, – продолжал Зайцев. – Или обменяться технической документацией по почте.

– Это хорошо, – сказал Краснов.

– Это хорошо, – согласился Зайцев. – Это также означает, что разговор, который состоялся в цеху три, теперь зафиксирован в официальном итальянском отчёте и будет известен всему заводскому руководству. – Пауза. – Включая тех, кто не знал о разговоре заранее.

Краснов понял. Зайцев имел в виду Фомина. И выше Фомина – директора завода, который получит отчёт.

– Я не планировал официального разговора, – сказал Краснов. – Он спросил – я ответил.

– Я знаю. – Зайцев смотрел на него без осуждения – скорее с тем же оценивающим интересом, что и в декабре. – Риччи знает, как задавать вопросы.

Они помолчали.

– Есть предложение, – сказал Зайцев. – От меня, пока неофициально. Ты сейчас – токарь, формально. Но то, что ты делаешь – это не только токарная работа. Данные, анализ, рацпредложения. – Он подождал, не дождался возражений, продолжил. – Технологическое бюро цеха три перегружено. Панков один не справляется. Я хочу предложить тебя на ставку технолога в это бюро.

Краснов сидел. Не торопился отвечать.

– Я хочу остаться у станка, – сказал он наконец. – Не полностью уходить.

Зайцев чуть приподнял бровь.

– Почему?

– Потому что то, что я делаю – я делаю потому что понимаю процесс изнутри. Если уйду от станка полностью, перестану понимать. – Краснов говорил ровно, не извиняясь. – Полставки в бюро, полставки на участке. Если это возможно.

Зайцев смотрел на него.

– Это нестандартно.

– Я понимаю.

– Зарплата будет неполная по ставке технолога плюс сдельная по токарному разряду. Сложно считать.

– Петухов посчитает.

Зайцев секунду смотрел – потом коротко выдохнул. Не смех, но близко к тому.

– Ладно, – сказал он. – Согласую с Фоминым и отделом кадров. Будут сложности – скажу.

– Спасибо.

– Иди. И принеси Панкову свою тетрадь с данными – пусть оформит как внутреннюю техническую справку. Официально. Чтобы это существовало как документ, а не как записи в кармане.

– Понял.

Краснов встал. Пошёл к двери. У двери Зайцев сказал – не останавливая, в спину:

– Климов сказал, что пробный прогон по СОЖ можно назначать. На следующей неделе подберём время.

Краснов остановился. Обернулся.

– Хорошо, – сказал он.

Вышел. Шёл по коридору и думал: два результата за один разговор. Место в техбюро – он не просил, это предложили. Пробный прогон по СОЖ – это значит, что рацпредложение, которое Фомин заблокировал в ноябре, будет проверено официально через три недели. Итальянцы ускорили оба.

Он не думал о Риччи с благодарностью – это была неправильная рамка. Риччи написал в отчёте то, что счёл нужным написать. Краснов сделал что-то такое, что Риччи счёл достойным упомянуть. Это был результат работы, а не везения.

Через два дня его вызвал Савельев.

Он ожидал этого – не сразу, но ожидал. Партком завода не мог не отреагировать на ситуацию, когда рядовой токарь оказывается упомянут в официальном итальянском отчёте. Это выходило за рамки обычного, а всё, что выходило за рамки обычного, попадало в поле зрения Савельева.

Кабинет парткома был в том же административном корпусе, что и технологический отдел, только этажом ниже. Краснов постучал, вошёл.

Савельев оказался другим, чем Краснов ожидал – не внешне, а по ощущению. Лет сорок пяти, прямая спина, спокойное лицо без лишних движений. На столе – папки, газеты, портрет Брежнева на стене за спиной, как положено, и ещё один портрет, меньше, – Ленин. Всё это было стандартным. Нестандартным был взгляд – не административный, не проверяющий. Думающий.

– Садитесь, Краснов.

Краснов сел.

– Я прочитал отчёт итальянской стороны, – сказал Савельев. – В той части, которая касается вас. – Он не открывал никакой папки, говорил без бумаг. – Расскажите своими словами, что произошло.

– Инженер Риччи остановился у моего станка. Задал технический вопрос про вкладыши. Я ответил. Он задал ещё вопросы. Мы разговаривали.

– О чём именно?

– О шероховатости поверхности вкладышей, о режиме СОЖ, о данных, которые я собирал по температурным зависимостям.

– Вы показали ему свою тетрадь.

– Показал.

Савельев помолчал.

– Это не было согласовано с куратором делегации.

– Нет, – согласился Краснов. – Куратор не запрещал показывать рабочие записи. Запрещалось обсуждать что-либо, не касающееся технологии. Я обсуждал технологию.

– Вы трактуете инструктаж в свою пользу.

– Я следовал инструктажу точно, – сказал Краснов. Не резко, ровно. – Если инструктаж имел в виду что-то другое – его нужно было сформулировать точнее.

Савельев смотрел на него. Краснов не отводил взгляд, не добавлял ничего лишнего. Это был момент, когда лишнее слово создаст проблему, а молчание – нет.

– Откуда у вас данные о режимах СОЖ? – спросил Савельев. – Вы токарь, это область технологов.

– Я читал техническую литературу. В библиотеке завода есть итальянские журналы по соглашению с Fiat, семьдесят первый – семьдесят четвёртый год. Там описана похожая работа. Я применил логику к своим условиям, проверил замерами.

– Журналы на итальянском языке.

– Технические тексты читать легче, чем художественные. Цифры, схемы, термины – это понятно в любом языке.

Пауза. Савельев взял карандаш, покрутил в руках, положил.

– Краснов, – сказал он, – я хочу понять одну вещь. – Он говорил медленно, как человек, который формулирует то, что давно обдумывает. – Вы работаете на этом заводе год с небольшим. За это время – три рацпредложения, одно из которых сейчас идёт на пробный прогон, визит к Зайцеву без согласования с Фоминым, разговор с итальянским инженером, который попал в официальный отчёт. Это много для токаря третьего разряда за год.

– Я работаю, – сказал Краснов. – Это то, что я умею делать.

– Вы понимаете, что ваша работа вызывает вопросы у некоторых товарищей?

– Понимаю.

– И?

– И стараюсь, чтобы мои действия были обоснованы и документально подтверждены. Рацпредложения – через Панкова и Петухова. Визит к Зайцеву – по его же рекомендации через регламент. Разговор с Риччи – в рамках инструктажа.

Савельев смотрел на него долго. Это была другая пауза, чем у Зайцева или Фомина – более напряжённая, с другим содержанием. Зайцев думал о производстве, Фомин – о равновесии. Савельев думал о чём-то, что Краснов не вполне понимал, и это было нестандартно.

– Вы в партии? – спросил Савельев наконец.

– Нет.

– Думали?

– Думал.

– И?

– Если это поможет работе – буду думать серьёзнее.

Это был правильный ответ – не потому что лицемерный, а потому что точный. Краснов действительно думал об этом. Членство в партии было инструментом, как и всё остальное. Отказываться от инструмента из принципа – глупость, если инструмент полезен.

Савельев смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул – коротко, как будто поставил внутри какую-то отметку.

– Идите, Краснов.

– До свидания.

Краснов встал, пошёл к двери. Уже в коридоре услышал, как Савельев что-то записывает – скрип карандаша по бумаге. Что именно – не знал.

Он шёл вниз по лестнице и думал о Савельеве. Этот человек был интереснее, чем он ожидал. Не потому что умный – умных людей он уже видел на заводе. Потому что в нём было что-то настоящее. Парторг, который верит в то, чем занимается. Это было редкостью в 1978-м – большинство партийного аппарата давно жило по инерции. Савельев – нет. Он думал.

Это делало его и союзником, и препятствием одновременно. Савельев с убеждениями был предсказуем в одном: он будет смотреть. Долго. И если увидит что-то, что не укладывается в его картину – реакция будет настоящей, не формальной.

Краснов вышел на улицу. Майский воздух, тополиный пух начинался, белые точки в воздухе. Он постоял секунду, потом пошёл в цех.

Пробный прогон по СОЖ был на следующей неделе. Это – сначала. Потом – оформить тетрадь как справку, как сказал Зайцев. Потом – разобраться с техбюро и как организовать полставки. Это была очередь конкретных вещей, которые нужно сделать. Очередь была понятная.

Савельев будет смотреть. Пусть смотрит, подумал Краснов. Смотреть не страшно – страшно было бы, если бы он не смотрел.

Глава 15

Он сказал себе «рано» в мае, в июне, в июле.

В сентябре перестал говорить. Не потому что стало «вовремя» – это слово было неточным. Просто внутренний ограничитель, который он называл этим словом, снялся сам, без решения. Как снимается напряжение в металле после отжига – не в один момент, а постепенно, пока деталь остывает.

Место в техбюро он занял в июне. Работал там по утрам, три-четыре часа, потом шёл на участок. Это было правильное устройство – он видел завод с двух сторон: изнутри операции и снаружи, из документации. Панков принял его без энтузиазма и без возражений: человеку, которого рекомендовал Зайцев и который уже сдал три рацпредложения, не возражают.

Рита приходила в техбюро раз в две недели – плановый отдел делал периодическую сверку, она была одним из тех, кто носил бумаги. Краснов видел её в июне – она прошла через комнату, оставила папку Панкову, ушла. В июле – то же самое. Он не подходил. Наблюдал, как она работает: быстро, без лишних движений, всё заранее разложено по порядку. Она не тратила слов впустую и не задерживалась дольше, чем нужно.

В сентябре она принесла плановые таблицы по трём цехам, положила перед Панковым, стала объяснять что-то по второй таблице. Краснов сидел за соседним столом, читал технологическую карту, слушал краем. В какой-то момент она назвала цифру, и он понял – цифра неверная. Не сильно – на полтора процента, но неверная: в основе лежала норма выработки за прошлый квартал, а норма в начале квартала была пересмотрена, и новая норма в таблицу не попала.

Он знал это, потому что сам смотрел пересмотренные нормы две недели назад – Петухов давал ему доступ к нормировочным документам, когда они работали над справкой по СОЖ.

Краснов встал. Подошёл к столу Панкова – не к Рите, к Панкову.

– Можно? – спросил он, кивнув на вторую таблицу.

Панков кивнул. Краснов взял таблицу, нашёл нужную строку, показал.

– Вот здесь норма выработки – за второй квартал. В начале третьего квартала её пересматривали, новая норма – вот. – Он положил рядом другой лист – из своей папки, которую всегда носил с собой. – Разница полтора процента. В плановой таблице это даст расхождение по цеху пять примерно в сторону завышения.

Панков посмотрел. Рита стояла рядом и тоже смотрела – на таблицу, не на Краснова.

– Дай проверю, – сказал Панков, взял оба листа.

Краснов отступил на шаг. Рита повернулась к нему.

– Вы из техбюро? – спросила она.

Голос был ровный, деловой – вопрос по существу, без лишнего.

– Технолог, – сказал Краснов. – Краснов.

– Маргарита Гольдберг, плановый отдел. – Она смотрела прямо, без улыбки – не холодно, просто сосредоточенно. – Откуда у вас нормировочные документы за третий квартал? Их ещё не разослали в цеха.

– Я работаю с Петуховым над технической справкой. Он давал доступ.

– Понятно, – сказала она. Коротко, без оценки. Посмотрела на Панкова, который всё ещё сверял таблицы.

– Ошибка есть, – сказал Панков. – Небольшая, но есть. – Он поднял взгляд на Риту. – Нужно пересчитать по пятому цеху.

– Сегодня пересчитаю, – сказала она. Взяла оба листа. Посмотрела на Краснова – один раз, коротко. – Спасибо.

– Пожалуйста.

Она ушла.

Краснов вернулся к своему столу. Панков уже читал что-то другое. Практикант Витя смотрел на Краснова с выражением человека, который хотел что-то спросить, но не знал как. Краснов не обращал внимания.

Он думал о том, что только что случилось. Не о Рите – о разговоре. Это был нейтральный разговор, деловой, никаких лишних слов. Она не задержалась, не проявила любопытства. Ошибка была в таблице – она приняла это как профессиональный факт и пошла исправлять. Это был её характер, Краснов его знал – и именно это знание делало ситуацию странной с его стороны: он видел её первый раз как незнакомый человек, и она видела его первый раз, но он знал про неё то, что знают только долгие годы рядом.

Это несимметричное знание снова лежало на нём тяжело. Привычно уже, но тяжело.

Через три дня она вернулась.

Краснов был в техбюро, работал над операционной картой для нового приспособления – пробный прогон по СОЖ прошёл успешно, теперь нужно было оформить изменение в карту. Рита вошла, подошла к Панкову, положила папку.

– Пересчитала пятый цех. – Она открыла папку, показала. – Вот исправленные таблицы.

Панков взял, просмотрел, поставил визу.

Она забрала свою копию, убрала в папку. Потом повернулась – не к Панкову, к Краснову.

– Вы были правы, – сказала она. – Разница вышла даже больше полутора процентов – там ещё одна строка была с той же нормой. Я нашла, когда пересчитывала.

– Хорошо, что нашли.

– Хорошо, что вы заметили, – сказала она. Это было произнесено точно – не как вежливость и не как комплимент. Как констатация: заметили – хорошо.

Она снова смотрела прямо. Краснов понял, что она ждёт чего-то ещё – или нет, просто стоит и смотрит, и это нормально для человека, который привык говорить по делу и не чувствует неловкости от паузы.

– У вас в плановом отделе всегда такие нормы – с запозданием? – спросил он.

– Не всегда. В начале квартала часто. Нормировщики сдают после двадцатого, мы должны разослать до первого. Промежуток маленький.

– Петухов сдаёт раньше.

Она чуть наклонила голову – интерес, без удивления.

– Вы с ним работаете?

– Периодически.

– Он точный, – сказала она. И в интонации было что-то – не тепло, скорее уважение. Рита уважала точность. Краснов это знал не из этой фразы, а из того, что знал про неё вообще, – но фраза подтверждала.

– Знаю, – сказал он.

Пауза. Она не уходила, но и не продолжала. Стояла с папкой в руках – деловая поза, никакой нарочитости.

– Вы технолог или токарь? – спросила она. – В прошлый раз сказали по-разному.

– Я сказал «технолог». Потому что здесь – в техбюро. На участке – токарь.

– Совмещаете?

– Да.

– Это необычно.

– Я попросил.

Она смотрела на него секунду – с тем же оценивающим выражением, что и Зайцев, и Петухов, только у них оно было профессиональным, а у неё было… другим. Не холоднее и не теплее. Просто другим.

– Краснов, – сказала она. Проверяла, правильно ли запомнила.

– Виктор.

– Маргарита, – сказала она. – Рита.

Протянула руку – не как приветствие, скорее как подтверждение знакомства, которое уже состоялось. Краснов пожал. Рука была сухая, рукопожатие короткое и деловое.

– До свидания, – сказала она.

– До свидания.

Она ушла.

Краснов смотрел на закрывшуюся дверь. Панков печатал что-то на машинке. Витя-практикант делал вид, что читает.

Краснов вернулся к операционной карте.

Вечером он лежал на кровати и думал о том, как это было. Не о том, что сказали – о том, как это было. Рита говорила с ним как с равным – без скидок и без пиетета. Ошибку приняла как профессиональный факт, поблагодарила точно, пришла через три дня с результатом, чтобы сообщить лично. Это были правила профессионального общения, которые она соблюдала естественно, без усилий.

Он знал эти правила – в Германии они были стандартом. Здесь, в советском производстве 1978-го, они встречались реже, и когда встречались – это было заметно.

Он думал о том, что она сказала «точный» про Петухова с той же интонацией, с которой Петухов говорил «правильно» про честный расчёт. Оба ценили точность. Краснов тоже ценил точность – это было, наверное, единственное, что у него было общим с обоими.

Колян спал. Батарея снова шипела – осень пришла, отопление дали в конце сентября.

Краснов достал из тумбочки сложенный лист. Развернул. Буква «Р» была там, где он её оставил – зачёркнутая, с весны. Он смотрел на неё некоторое время. Потом взял карандаш и написал рядом: «Маргарита Гольдберг, плановый отдел». Просто так. Чтобы было написано.

Сложил лист обратно. Убрал в тумбочку. Лёг.

Она сказала «Рита». Сама предложила – без просьбы. Это было что-то. Не много, но что-то.

За окном был октябрь. Листья с тополей уже осыпались, во дворе их гоняло ветром. Краснов слушал этот звук и думал о том, что у него теперь есть имя и рукопожатие. Этого было достаточно на сейчас.

Следующий раз она придёт через две недели. Он будет в техбюро – это теперь его место, полдня. Они встретятся снова, и разговор будет чуть длиннее, или такой же, или короче – как получится. Он не планировал.

Планировать с Ритой было неправильно. Он это чувствовал – не как принцип, как ощущение. С ней нужно было просто быть рядом и говорить, когда есть что сказать.

Это он умел.

Глава 16

Отопление дали в конце сентября, и к ноябрю стало ясно, что дали плохо.

Не в том смысле, что холодно – батареи грели. В том смысле, что грели неровно: утром прогрев слабый, к полудню нормальный, к концу смены опять слабее – давление в системе падало, это был старый корпус, старые трубы, ничего нового. Рабочие знали это и терпели, как терпят погоду – без злобы, как факт жизни.

Краснов терпел иначе. Он измерял.

Термометр он принёс из своей комнаты – обычный бытовой, стеклянный. Вешал его на колонну рядом со своим станком с утра, снимал показания в начале смены, в середине и в конце. Записывал в тетрадь – туда же, где уже было лето. Зимняя часть таблицы росла: ноябрь, двенадцать строк, потом двадцать, потом страница.

Рядом с температурой он писал: количество деталей за смену, из них сколько пришлось перемерить из-за отклонений, сколько переделать. Это была другая цифра, чем летом: летом давала себя знать жара, зимой – нестабильность. Деталь, снятая утром, когда станок холодный и в цеху пятнадцать градусов, и деталь, снятая в полдень при двадцати двух – разные детали, если не учитывать поправку. Большинство не учитывало. Он учитывал.

В декабре – первые числа, ещё до морозов – он понял, что данных достаточно.

Корреляция была отчётливая. Не такая прямая, как летом, – там было просто жарко и хуже. Зимой – другой характер: главная проблема не температура сама по себе, а её перепад в течение смены. Утренний холод плюс дневное тепло от станков давали разброс в восемь-десять градусов за восемь часов. Металл вёл себя иначе утром и вечером. Допуски, которые утром давались легко, к обеду требовали поправки, о которой в операционной карте ничего не было написано.

Он пришёл к Петухову с тетрадью в пятницу после обеда.

Петухов был у себя, что-то считал, не поднял голову когда Краснов вошёл – только кивнул на стул. Краснов сел. Подождал. Петухов дописал строку, отложил карандаш.

– Слушаю.

Краснов положил тетрадь на стол, открыл на нужной странице – там, где сводная таблица и от руки нарисованный график.

– Данные за ноябрь – первую декаду декабря, – сказал он. – Температура в цеху против выхода деталей с отклонением по шероховатости. Не брак – отклонение, в пределах допуска, но ближе к границе.

Петухов взял тетрадь. Смотрел молча – долго, как он всегда смотрел, когда смотрел по-настоящему.

– Ты это специально собирал? – спросил он наконец. Не удивлённо – уточняя.

– Да.

– Зачем?

– Чтобы знать.

Петухов смотрел на него поверх тетради. Краснов не добавлял ничего.

– Покажи расчёт корреляции, – сказал Петухов.

– Я не считал коэффициент. Только точки на графике.

Петухов взял карандаш. Прямо в тетради – Краснов разрешил – он начал набрасывать вычисления на полях. Быстро, привычно: метод наименьших квадратов, Краснов знал его, просто не потратил время на расчёт. Петухов считал минут десять. Потом написал число.

– Коэффициент корреляции – минус ноль-семьдесят восемь, – сказал он. – Это сильная обратная связь. Температура вверх – отклонения вниз. Температура вниз – отклонения вверх.

– Именно. Проблема не в жаре и не в холоде – в перепаде в течение смены.

– Вижу. – Петухов ещё раз смотрел на точки. – И что ты с этим хочешь делать?

– Сначала понять, насколько это системно. Это только мой станок – или всего участка?

– У тебя данные только по своему станку?

– Да. Но я видел по лоткам у других – картина похожая. Не мерил – только наблюдал.

– Для того чтобы говорить о системности – нужны данные по нескольким станкам, – сказал Петухов. – Минимум по пяти-шести, за месяц.

– Я знаю. Мне нужна помощь.

Петухов смотрел на него.

– Какая помощь.

– Доступ к сменным картам по всему участку. Там есть отметки о переделках. Если я возьму температуру по своему термометру и сопоставлю с картами по участку – получу выборку по двадцати станкам.

– Сменные карты у Гаврилова.

– Я знаю.

Пауза. Петухов думал. Краснов ждал.

– Гаврилов тебе даст, – сказал Петухов наконец. Не вопрос – вывод. – Я могу поговорить с ним, если нужно.

– Не нужно. Я сам.

– Хорошо. – Петухов вернул тетрадь. – Когда будут данные по участку – принеси. Я пересчитаю выборку правильно.

– Спасибо.

Краснов встал.

– Краснов, – сказал Петухов.

– Да.

– Ты понимаешь, куда это идёт? Если данные по участку подтвердят – это уже не твоя личная практика. Это изменение нормативов по всему цеху. Возможно – по заводу.

– Понимаю.

– Это пойдёт через парторганизацию. Савельев будет знать.

– Я знаю.

– Ты готов к этому разговору?

Краснов подумал. Не о том, готов ли – о том, какой будет разговор.

– Готов, – сказал он.

Петухов кивнул.

Данные по участку Краснов собирал три недели. Гаврилов дал доступ к сменным картам без долгих разговоров – Краснов пришёл, объяснил коротко, мастер подумал секунду и сказал: бери, но не задерживай. Краснов не задерживал: приходил в конце смены, делал выписки за неделю, возвращал. Это заняло шесть вечеров.

К середине декабря у него была полная картина по двадцати двум станкам участка за полтора месяца. Он обработал данные сам, насколько умел, и принёс Петухову.

Петухов считал час. Молча, методично, не спрашивая ничего лишнего. Краснов сидел рядом и читал журнал – взял с Петуховского стола, старый, за прошлый год, что-то по нормированию.

– Вот, – сказал Петухов наконец.

Он положил перед Красновым лист с таблицей и двумя графиками – аккуратными, с расчётными точками и трендами.

– Коэффициент по участку – минус ноль-семьдесят один. Чуть слабее, чем по твоему станку, но статистически значимо. При доверительном интервале девяносто процентов.

Краснов смотрел на графики.

– Это не случайность, – сказал он.

– Нет, – согласился Петухов. – Не случайность.

– Значит, это можно показать.

– Можно. – Петухов посмотрел на него. – Нужно оформить как официальную техническую справку. Подпись Панкова, согласование Зайцева. Тогда это документ, а не твои наблюдения.

– Сделаю.

– Ещё одно, – сказал Петухов. Он говорил ровно, без нажима, как всегда. – Когда это пойдёт в парторганизацию – Савельев спросит, зачем это нужно. Не технически – политически. Что с этим делать.

– Я предложу пересмотреть нормативные температурные условия для участков точной обработки. Это стандартный советский механизм – заявка на изменение норматива. Не революция.

– Заявки на изменение нормативов лежат годами.

– Знаю. Но лежащий документ – это другое, чем пустое место. Если будет следующий повод – можно сослаться.

Петухов смотрел на него долго. Потом сказал – тихо, почти про себя:

– Ты думаешь дальше, чем на одно рацпредложение.

Краснов ничего не ответил.

– Хорошо, – сказал Петухов. – Я подпишу как соавтор по расчётной части. Если Панков согласится.

– Согласится.

Справку они оформили до Нового года – втроём: Краснов, Петухов, Панков. Зайцев подписал не глядя – он уже видел данные у Краснова раньше, в другом контексте, и знал, что за ними стоит. Документ лёг в папку технологического отдела с входящим номером и датой.

Савельев узнал об этом в январе. Краснов не знал от кого – может, от Петухова, может, от Панкова, может, из самого технологического отдела. Савельев позвонил в цех и попросил зайти.

Краснов зашёл на следующий день.

Савельев сидел у стола с документами – справка лежала сверху, он её читал. Поднял взгляд когда Краснов вошёл, кивнул на стул.

– Читал, – сказал он. – Данные серьёзные.

– Спасибо.

– Это не комплимент. – Савельев сказал это ровно. – Серьёзные – значит, серьёзный разговор. – Он закрыл справку. – Что ты предлагаешь делать с этим?

– Заявку на изменение нормативных условий по температурному режиму для участков точной обработки, – сказал Краснов. – Через технологический отдел и профком.

– Это долго.

– Да.

– Есть что-то быстрее?

Краснов подождал секунду.

– Есть. Гаврилов может дать рекомендацию по смещению наиболее точных операций на средину смены – когда цех прогрет. Это организационная мера, не требует согласований.

Савельев смотрел на него.

– Ты предлагаешь обойти систему нормативов.

– Я предлагаю использовать то, что можно использовать сейчас, пока документ идёт по инстанциям.

Пауза.

– Ты хитрый, – сказал Савельев.

– Я технолог.

– Ты токарь.

– Пока, – сказал Краснов.

Савельев смотрел на него долго. Что-то в его взгляде менялось – не выражение, что-то глубже. Он думал, Краснов это видел.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Заявку оформляй. Гаврилову я скажу сам про смещение операций – чтобы было через партком, не в обход.

– Конечно.

– Иди.

Краснов встал. Пошёл к двери.

– Краснов.

Он остановился.

– Ты давно так работаешь?

Вопрос был неожиданный по форме – не по смыслу, по форме. Савельев не спрашивал про завод. Он спрашивал про что-то другое.

– Всегда, – сказал Краснов.

Вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Он шёл по лестнице вниз и думал о том, что «ты хитрый» – «я технолог» – «ты токарь» – «пока» было теперь их паттерном. Савельев это чувствовал, Краснов это чувствовал. Они оба знали, что это будет повторяться – с разными поводами, в разных кабинетах, через разные годы. И каждый раз заканчиваться одинаково: Савельев говорит «иди», Краснов идёт.

Это было равновесие, которое устраивало обоих. Пока.