Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 33

Андрей в этом году научился читать.

Не сам – Белла Марковна учила, методично, по старому букварю. К осени Андрей читал короткие слова, к декабрю – предложения. Краснов иногда садился рядом и слушал, как сын читает вслух: медленно, с паузами, с неправильными ударениями, которые потом сам же исправлял. Это было странное ощущение – видеть, как человек учится тому, что ты сам умеешь автоматически. Видеть процесс снаружи.

Однажды вечером Андрей читал что-то про паровоз – детская книжка, большие буквы, картинки. Дочитал страницу, поднял голову, посмотрел на отца серьёзно.

– Папа, а паровоз лучше или машина?

Краснов думал секунду.

– Зависит от задачи.

Андрей смотрел на него. Подумал. Кивнул – как будто это был правильный ответ, хотя непонятный.

– А ты что делаешь на заводе?

– Делаю машины.

– Хорошие?

– Стараюсь.

Андрей кивнул снова. Вернулся к книжке. Краснов смотрел на него и думал: этому человеку четыре года. Через семь лет – 1991-й. Через семь лет этот мальчик будет одиннадцатилетним подростком в стране, которая рухнет. Краснов не мог это изменить. Мог только сделать так, чтобы у этого мальчика был отец, который делал своё дело правильно.

Этого он не мог не делать.

На заводе декабрь шёл своим порядком. Одиннадцатый и двенадцатый цех заканчивали переработку карт – Панков ездил туда лично, торопил. К новому году должны были закрыть все двенадцать. Закрыли – девятнадцатого декабря, когда последний технолог подписал последнюю карту последнего участка двенадцатого цеха. Краснов узнал об этом от Панкова по телефону.

– Всё, – сказал Панков. Коротко, как он говорил всегда.

– Спасибо, – сказал Краснов.

– Не мне. Серёге вашему.

– Серёге тоже скажу.

Он позвонил Серёге. Серёга ответил немного удивлённо – Краснов редко звонил ему домой.

– Программа закрыта, – сказал Краснов. – Все двенадцать цехов. Твоя работа тоже.

– Ну, – сказал Серёга. Помолчал. – Хорошо.

– Хорошо, – согласился Краснов.

Больше ничего не сказали. Это было правильно.

Потом Краснов сидел один в кабинете и подводил итоги – не для отчёта, для себя. Пять лет, что изменилось.

Операционные карты – двенадцать цехов, сто процентов производства, работают по стандартам, которые отражают реальную практику. До этого – жили в 1971-м. Теперь живут в 1984-м.

Система оплаты – три цеха, включая цех три. Рекламации в этих цехах снизились в среднем на сорок восемь процентов к 1980-му. В цехах без смешанной системы – на двадцать два. Разница объясняется просто: стимулы важны.

Рекламации по всему заводу к 1980-му – минус тридцать пять процентов. Большая цифра. Петухов считал – сумма за пять лет была существенной.

Сборочный цех – минус двадцать три процента за три месяца. До Женевы – три месяца. Если тенденция держится – к марту будет ещё лучше.

Колян – работает, пьёт меньше. Позвонил один раз в ноябре. Сидели на лавочке, разговаривали. Ушёл домой к Нине.

Серёга – из рабочего стал куратором программы для других цехов.

Берёзкин из шестого – переписал карты, рекламации пошли вниз.

Рогов с АЗЛК – «У нас тоже пошло, медленно, но пошло».

Хаус из Porsche Engineering – официальный запрос в министерство. После Женевы – переговоры.

Соколов – сказал «после Женевы запускаем» про независимый контроль.

Краснов закрыл тетрадь. Посмотрел на стекло кабинета – через него был виден цех, сейчас тёмный, третья смена ещё не пришла. Пустые станки, дежурное освещение, тишина.

Пять лет. Он приехал в этот кабинет в январе 1980-го как новоиспечённый мастер участка. Сейчас за стеклом – сто сорок человек и двенадцать участков. За пределами стекла – двенадцать цехов завода и переписка с немцами и москвичами.

Рита приходила к нему в кабинет иногда – по делу, с бумагами из планового отдела. В последний раз на прошлой неделе. Пока он смотрел бумаги, она смотрела в окно на цех.

– Ты любишь это место, – сказала она. Не вопрос.

– Да.

– Видно. – Она взяла обратно подписанные бумаги, убрала в папку. – Андрей спрашивает, когда ты придёшь пораньше.

– В пятницу.

– Хорошо. – Она пошла к двери. У двери, не оборачиваясь: – Витя.

– Да.

– Ты молодец.

Вышла. Краснов смотрел на закрытую дверь несколько секунд. Рита редко говорила такое. Именно поэтому – когда говорила – это весило.

В декабре было ещё одно событие, маленькое, которое Краснов запомнил.

Фомин зашёл в цех – снова, уже второй раз с тех пор, как ушёл в заводоуправление. Прошёл по проходам, посмотрел. Потом зашёл к Краснову в кабинет, сел на гостевой стул.

– Рекламации видел, – сказал он. – За год.

– Да.

– Хорошо.

Краснов кивнул.

Фомин помолчал. Потом:

– Я сделал бы иначе. Часть из того, что ты делал. – Он говорил ровно, без интонации. – Не знаю, правильнее или нет. Просто иначе.

– Возможно, иначе тоже работало бы.

– Возможно. – Фомин встал. – Но работало.

Вышел.

Краснов смотрел ему вслед. «Но работало» – это было признание, сформулированное так, чтобы не потребовать от Фомина ничего большего, чем он мог дать. Это было уважение к себе и к собеседнику одновременно.

Краснов уважал это в нём.

До Женевы оставалось три месяца. Он знал, что сделал, что мог. Не знал, будет ли этого достаточно – не потому что сомневался в работе, а потому что Женева была снаружи, за пределами завода, там, где были журналисты и тестировщики и рынок, у которых были свои мерки.

Но он думал: если машина собрана как обещано – она выдержит мерку. Это был принцип, который он нёс с первого дня у станка. Если сделал правильно – оно держится. Если нет – не держится.

Посмотрим, держится ли.

Глава 34

В январе Зайцев дал ему пропуск на сборочный конвейер.

Не обычный – специальный, на экспортную линию. Там был другой режим доступа: экспортные машины шли отдельным потоком, проверялись строже, посторонних пускали редко. Краснов попросил Зайцева через неделю после разговора с Соколовым – Зайцев согласовал без лишних вопросов, что-то написал в книжке, через три дня пропуск был готов.

Краснов пришёл на экспортную линию в среду, в начале смены.

Конвейер шёл в обычном темпе – он ожидал, что медленнее, но нет. Скорость та же, что на внутренней линии. Разница была в другом.

Он стоял в стороне и смотрел. Сборщики работали – привычно, ловко, без лишних движений. Но что-то было иначе, и он несколько минут не мог поймать что именно. Потом поймал: они смотрели на деталь перед тем, как поставить. На внутренней линии – брали из лотка не глядя, ставили, закручивали. Здесь – брали, смотрели секунду, ставили. Лишняя секунда на каждой операции. Умножить на количество операций – получалось заметно.

Он подошёл к мастеру линии – немолодой, крепкий, фамилия Дудников.

– Можно посмотреть?

– Смотрите. – Дудников кивнул на линию.

– Я уже смотрю. – Краснов помолчал. – У вас сборщики осматривают деталь перед установкой. На внутренней линии не делают.

Дудников посмотрел на него.

– Это экспорт. Там видят наши машины. – Он сказал это просто, без пафоса. – Если что – скажут, что советские делают плохо.

– А на внутренней – не скажут?

– На внутренней не смотрят так.

Краснов кивнул. Это был честный ответ.

– Когда вы стали так делать?

– Давно. Я ещё сборщиком был – мастер учил. Говорил: экспорт – это лицо. Я теперь своих учу.

– Это в карте написано?

Дудников посмотрел на него внимательнее.

– Нет. Это устно. По традиции.

Краснов кивнул. Традиция. Знание, которое передаётся через людей, а не через документы. Это была та же проблема, что с Архипычем – только в обратную сторону: там знание умерло с человеком, здесь – держится через мастеров. Пока держатся мастера.

– Можно я поговорю с несколькими сборщиками?

– Говорите.

Краснов разговаривал с пятью сборщиками в течение смены – коротко, между операциями, не мешая темпу. Спрашивал одно: почему смотрите на деталь. Ответы были похожие: «так правильно», «нас учили», «экспорт – другой уровень».

Ни один не сказал: «потому что в карте написано».

Потому что в карте не было написано.

После смены Краснов пошёл к Дудникову. Сели в его маленькой каморке при линии – стол, два стула, термос с чаем.

– Геннадий Иванович, – сказал Краснов. – Я хочу записать то, что вы делаете. Формально, в карту.

Дудников смотрел на него.

– Зачем?

– Потому что сейчас это держится на вас и ещё нескольких мастерах. Если вы уйдёте – следующий мастер может не знать. Или знать, но не передать.

– Я никуда не ухожу.

– Пока. – Краснов говорил ровно, без давления. – Архипыч тоже не уходил. Потом умер.

Дудников молчал.

– Я не хочу, чтобы то, что вы сделали с этой линией, умерло вместе с вами, – сказал Краснов. – Это слишком ценно.

Долгая пауза.

– Ладно, – сказал Дудников наконец. – Записывайте.

Они разговаривали два часа. Дудников объяснял – что именно смотрит сборщик перед установкой детали: заусенцы, следы инструмента, соответствие маркировки. Как проверяет момент затяжки. Где на его линии особые точки – три узла, которые дают больше всего отказов при неправильной сборке. Краснов записывал.

Это была не просто операционная карта – это был концентрат двадцати лет практики одного мастера. Дудников пришёл на этот завод в год открытия, в семидесятом, и с тех пор работал только здесь. Он знал эту линию как собственное тело.

К концу разговора Краснов смотрел на свои записи и думал: вот оно. Это то, что делает экспортную линию другой. Не оборудование – люди. Люди, которые смотрят на деталь перед установкой. Которые знают три особых узла. Которых учил Дудников, а Дудникова учил кто-то другой, кто тоже уже ушёл.

Это знание можно было записать. И нужно было.

– Геннадий Иванович, – сказал Краснов, закрывая тетрадь. – А на внутренней линии это можно сделать?

Дудников смотрел на него.

– Что именно?

– То же самое. Смотреть на деталь. Знать три узла.

– Можно. – Он помолчал. – Только там другой темп. Там больше машин в смену.

– Если бы темп был такой же?

– Тогда можно.

Краснов кивнул.

– Это следующий шаг, – сказал он. – После Женевы.

Дудников смотрел на него с тем особым выражением, которое Краснов иногда видел у опытных рабочих – когда человек понимает, что перед ним кто-то, кто думает дальше одной смены. Не удивление – узнавание.

– Значит, вы из тех, кто думает долго, – сказал Дудников.

– Да.

– Хорошо. – Он встал. – Тогда возвращайтесь. Расскажу ещё.

Краснов вернулся на следующей неделе. И ещё через неделю. К концу января у него было четыре листа записей – подробных, с деталями, которые Дудников вспоминал постепенно. Это было будущее изменение карты для внутренней линии, которое Краснов планировал запустить после Женевы.

До Женевы оставалось шесть недель.

Он приходил домой вечером, ужинал, сидел с Андреем – сын показывал, что прочитал за день, Краснов слушал. Потом Андрей засыпал, Рита читала, он сидел у стола и смотрел на четыре листа с записями Дудникова.

Он думал о том, что сделал пять лет назад первый шаг – переточил резец, один, в полупустом цеху, после смены. Теперь – четыре листа с тем, как правильно смотреть на деталь перед установкой. Расстояние между этими двумя вещами было длинным. Прямым оно не было никогда – шло через людей, через документы, через разговоры в коридорах и на лавочках, через тетради и тетради данных.

Рита подняла голову от книги.

– Опять работаешь?

– Смотрю.

– В чём разница?

Краснов подумал.

– Когда работаю – пишу. Когда смотрю – думаю.

– И что думаешь?

– О том, что всё связано.

Рита смотрела на него секунду. Потом кивнула – не соглашаясь, принимая. Вернулась к книге.

Краснов убрал листы в папку. Лёг. Смотрел в потолок.

За окном был январь, тёмный, морозный. Завод в трёх кварталах отсюда работал в три смены. На экспортной линии Дудников или кто-то из его мастеров учил молодого сборщика смотреть на деталь перед установкой.

Это было маленько. Это было правильно.

Глава 35

Рогов приехал в феврале, без предупреждения – или почти: позвонил за день, сказал коротко: «Буду завтра, если не против». Краснов сказал: приезжай.

Он приехал утренним поездом, без чемодана – только портфель, как будто на однодневную командировку. Краснов встретил его у проходной. Они пожали руки – тепло, но коротко, как жмут люди, которые давно переписываются, но видятся редко.

– Как добрался?

– Нормально. Поезд опоздал на двадцать минут.

– Это немного.

– Для ночного – нормально.

Они шли через двор. Февраль, холодно, небо белое.

– Я хотел посмотреть, – сказал Рогов. – Перед Женевой. Пока ещё можно сравнить – что было и что есть.

– Значит, ты бывал раньше?

– Один раз, в семьдесят восьмом. По обмену опытом. Официально. – Рогов помолчал. – Тогда здесь было иначе.

– Иначе – хуже?

– Иначе – обычно. – Он смотрел на корпуса, на заводской двор. – Сейчас не знаю ещё. Посмотрим.

Они ходили по цехам весь день. Краснов показывал – не как экскурсию, как работу: вот участок, вот карта, вот как делали раньше, вот как делают теперь, вот данные. Рогов смотрел внимательно – он умел смотреть, это Краснов чувствовал. Не в смысле оценки чужой работы – в смысле понимания, что за этим стоит.

В цехе три Рогов долго стоял у третьего участка. Смотрел на работу Серёги – тот как раз ставил деталь, промерял, писал в карте. Серёга не обращал внимания на наблюдателей, работал.

– Он знает методику? – спросил Рогов.

– Он её создавал. Не документально – практически.

– И учит других?

– Да.

Рогов кивнул.

В обед сели в столовой – не в директорской, в рабочей, вместе со всеми. Рогов взял борщ и хлеб, ел молча сначала, потом:

– У вас лучше, чем у нас.

– Насколько?

– Сложно точно. – Он думал секунду. – По рекламациям – вы публиковали данные в отраслевом бюллетене, я смотрел. По культуре работы – субъективно, но видно. – Пауза. – Но всё равно плохо по мировым меркам.

– Знаю.

– Не обижаешься?

– Нет, – сказал Краснов. – Это факт. На факты не обижаются.

Рогов смотрел на него.

– Ты всегда так?

– Как?

– Говоришь про свою работу как про чужую. Без защитной реакции.

Краснов думал секунду.

– Это не моя работа. Это работа завода. Я делаю часть. Если часть плохая – надо улучшать, а не защищать.

Рогов молчал. Потом:

– У нас на АЗЛК – там каждый защищает своё. Начальник цеха защищает цех от главного технолога. Главный технолог защищает технологию от директора. Директор защищает завод от министерства. Все защищаются. Никто не улучшает.

– Это не только у вас.

– Знаю. – Он ел. – У вас тоже было?

– Было. Есть. Меньше.

– Как ты это изменил?

Краснов думал. Это был вопрос, на который не было короткого ответа.

– Данные, – сказал он наконец. – Когда есть данные – труднее защищаться. Данные не твои и не чужие. Они просто есть.

Рогов смотрел на него.

– Это всё?

– Нет. Ещё – союзники. Люди, которые тоже хотят улучшать, а не защищать. Их надо находить и держаться рядом.

– У тебя такие есть?

– Петухов. Серёга. Зайцев, когда нужно. – Краснов помолчал. – Соколов – медленно, но движется.

– Директор?

– Директор.

Рогов смотрел на него с уважением, которое не нужно было называть вслух.

После обеда они ходили ещё – сборочный цех, экспортная линия. Дудникова Краснов не искал специально, но тот сам вышел навстречу, когда увидел Краснова, – кивнул, пожал руку незнакомому, пошёл дальше. Рогов проводил его взглядом.

– Кто это?

– Мастер экспортной линии. Двадцать лет здесь.

– Он знает то, чего нет в картах?

– Знал. Теперь – в картах.

Рогов кивнул. Понял.

Уже вечером, у проходной, когда Рогов собирался на поезд, они стояли несколько минут. Не прощались – ещё что-то не было сказано, оба чувствовали.

– Ты думаешь, что успеешь? – спросил Рогов.

Краснов не торопился с ответом. Это был вопрос, на который он думал много – в разных формулировках, в разное время. Успеет ли до 1991-го. Успеет ли до Женевы. Успеет ли вообще построить то, что хочет построить.

– Не знаю, – сказал он.

– Честно.

– Но думаю, что надо делать так, как будто успею, – продолжил Краснов. – Иначе – зачем.

Рогов смотрел на него. Молчал долго.

– Это правильно, – сказал он наконец. – Это, наверное, единственный правильный ответ.

– Я к нему долго шёл.

– Видно. – Рогов взял портфель. – Я тоже попробую так. – Пауза. – Не знаю, получится ли. У нас – другие условия. Директор другой. Времени меньше.

– Время одинаковое, – сказал Краснов. – У всех одинаковое.

Рогов смотрел на него секунду. Потом кивнул – коротко, как ставят точку.

– Ладно. Пойду. – Он протянул руку. – Спасибо.

– Приезжай ещё.

– Приеду.

Рогов ушёл. Краснов стоял у проходной, смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Потом повернулся. Пошёл обратно к своему корпусу.

Он думал о фразе – «делать так, как будто успею». Она пришла сама, он не готовил её заранее. Но пока говорил, понял: это и есть то, что он делает последние семь лет. Он знает, что в 1991-м всё рухнет. Он делает так, как будто не знает. Не потому что притворяется – потому что другого способа работать нет. Если знаешь финал и всё равно делаешь – это не наивность. Это выбор.

Рогов спросил, думает ли он, что успеет. Краснов не знал. Никто не мог знать. Но вопрос был неправильный – правильный вопрос был другой: делаешь ли ты всё, что можешь. Ответ на него – да. Это было единственное, что имело смысл.

Он вернулся в кабинет. Стекло, цех, дежурный свет. Три недели до Женевы.

Достал чистый лист. Написал сверху: «После Женевы». Стал записывать – методично, по пунктам – что делать дальше. Независимый контроль. Переговоры с Porsche. Внутренняя линия по стандарту Дудникова. Расширение смешанной оплаты.

Список получился длинным.

Краснов смотрел на него. Потом написал внизу: «Это не план. Это направление».

Сложил лист. Убрал в папку.

Три недели.

* * *

Делегация собиралась в среду утром.

Краснов знал об этом заранее – не из официального источника, из разговора в коридоре заводоуправления: Зайцев упомянул вскользь, что Соколов едет в четверг, через Москву, рейс на Женеву в пятницу. Краснов кивнул и не спросил ничего лишнего.

В среду он пришёл к заводоуправлению в половину девятого. Не специально – по делу, нужно было подписать бумаги у Зайцева. Или так он себе сказал. На самом деле – он хотел видеть, как они уезжают.

Делегация собиралась у входа. Соколов – в длинном пальто, со своим неизменным выражением человека, которому всё время есть о чём думать. Рядом – Горелов, главный конструктор, моложе Соколова лет на десять, с кожаным портфелем. Двое из технологического отдела, которых Краснов знал в лицо. Переводчик – молодой, нервный, проверял документы.

Краснов стоял чуть в стороне. Смотрел.

Соколов увидел его. Остановился на секунду – они смотрели друг на друга через двор. Потом директор сделал два шага в сторону Краснова – только два, не подошёл.

Смотрел на него секунду. Ничего не сказал.

Потом кивнул – коротко, один раз.

И пошёл к машине.

Краснов остался стоять. Смотрел, как делегация садится в машины. Как машины выезжают с заводского двора. Как последняя исчезает за поворотом.

Потом он вошёл в заводоуправление.

Зайцев был у себя – уже работал, бумаги на столе.

– Видел? – спросил Зайцев, не поднимая головы.

– Видел.

– Соколов тебя заметил.

– Заметил.

– Ничего не сказал?

– Кивнул.

Зайцев поднял голову. Посмотрел на Краснова.

– Это много – от него.

– Я знаю.

Краснов подписал бумаги. Вышел. Пошёл в цех.

Смена шла. Станки работали – привычно, ровно, без знания о том, что где-то в воздухе летит делегация к автосалону, где их будут ждать. Рашидов проходил по участку, смотрел на лотки. Серёга промерял деталь, записывал в карту. Колян разговаривал с кем-то у стеллажа, смеялся негромко.

Краснов прошёл через цех. Остановился у своей стеклянной перегородки. Смотрел.

Он думал о том, что кивок Соколова – это было всё, что он получит сейчас. Не потому что директор не ценил – потому что всё остальное было ещё впереди, ещё не случилось, ещё не было результата. Результат будет через неделю, когда из Женевы придут отзывы. Тогда – другой разговор.

А пока – кивок.

Этого было достаточно.

Он вошёл в кабинет. Сел. Посмотрел на стекло – цех работал. Достал тетрадь, открыл на чистой странице.

Написал: «1 марта 1985. Делегация уехала. До результата – неделя».

Потом закрыл тетрадь и не открывал её до следующей недели.

В эти дни он работал – обычно, как работал всегда. Утром – кабинет, бумаги, обходы. В середине дня – станок, полсмены, резец, деталь. Вечером – домой, Андрей, Рита, ужин.

Андрей в эти дни стал спрашивать про Женеву – слышал это слово от Беллы Марковны, которая услышала от Риты, которая слышала от Краснова.

– Папа, а что такое Женева?

– Город. В Швейцарии.

– Далеко?

– Далеко.

– Ты туда едешь?

– Нет. Другие едут.

Андрей думал секунду.

– А зачем они едут?

– Показывают машины, которые мы делаем.

– Хорошие машины?

– Стараемся.

Андрей кивнул – тот же кивок, что всегда, когда принимал ответ, который не совсем понял, но решил считать правильным.

Краснов смотрел на сына и думал: этот мальчик когда-нибудь поймёт. Не сейчас, не скоро. Может – никогда полностью, потому что полностью знает только Краснов, и это знание нельзя передать. Но что-то поймёт – что отец делал своё дело. Что делал серьёзно.

Может, этого хватит.

Рита вечером сказала – между прочим, не как большое заявление:

– Андрей спрашивал про тебя сегодня. Пока тебя не было.

– Что спрашивал?

– Что ты делаешь на заводе. Я сказала – делает машины лучше. Он спросил: это трудно? Я сказала: да, трудно.

Краснов слушал.

– Он сказал: значит, папа молодец.

Краснов молчал секунду.

– Молодец, – повторил он.

– Да.

Они сидели молча. За окном был март, темнело рано ещё. Завод в трёх кварталах работал в три смены.

Краснов думал о том, что Андрей сказал «молодец» – четырёхлетний мальчик, который не знает ни про Женеву, ни про операционные карты, ни про рекламации. Просто – молодец. Потому что мама сказала: трудно. И если трудно и всё равно делает – значит, молодец.

Простая логика. Правильная.

Он встал. Подошёл к Андрею – тот рисовал что-то в альбоме, высунув язык от сосредоточенности.

– Что рисуешь?

– Паровоз, – сказал Андрей серьёзно. – И машину рядом.

– Какая лучше?

Андрей подумал.

– Обе, – сказал он. – Зависит от задачи.

Краснов смотрел на него секунду. Потом:

– Правильно.

Андрей кивнул и вернулся к рисунку.

От автора: спасибо за внимание к моей книге. Прошу вас добавиться к автору в друзья. Спасибо.