Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Идея пришла не как озарение. Она пришла как раздражение.

Сентябрь, середина смены. Краснов снял деталь – вкладыш коленвала, финишная операция, конусность нужна в пределах двух микрон на длину. Промерил микрометром. Размер в допуске, но он чувствовал: что-то на грани. Снял следующую. Снова в допуске, снова на грани. Он остановил станок, взял обе детали, поставил рядом, посмотрел.

Проблема была не в размере – в проверке. Чтобы убедиться в конусности, надо было промерять деталь в двух-трёх сечениях вдоль оси, вычислять разницу, сравнивать с допуском. На это уходило полторы-две минуты на деталь. При норме сорок деталей в смену – это больше часа только на контроль. Час потерянного времени каждую смену, каждый день, по всему участку, у каждого, кто делает эти вкладыши.

В Ингольштадте для таких операций делали специальные калибры – простые приспособления, которые позволяли проверить конусность за пятнадцать секунд без вычислений. Не сложно, не дорого, просто никто не сделал.

Краснов поставил деталь обратно. Включил станок. Работал и думал.

Вечером, после смены, он задержался в цеху. Попросил у Гаврилова ключ от инструменталки – там был верстак, тиски, кое-какой материал. Гаврилов дал ключ без вопросов, только посмотрел – не удивлённо, а так, как смотрят, когда ждали чего-то и вот оно началось.

Краснов провозился часа полтора. Материал был простой: брусок дерева из отходов, два стальных штифта из запасной части, которая валялась без дела, кусок листового алюминия для опорной пластины. Он сделал приспособление, которое работало так: деталь кладётся в гнездо, два штифта касаются поверхности шейки в заданных точках на определённом расстоянии, разница в положении штифтов показывает конусность. Не в числах – в ощущении, плюс два пружинных упора из той же запчасти, которые давали тактильный сигнал: если оба упора сжались одинаково – конусность в норме, если один больше другого – нет.

Никакой электроники, никаких дорогих компонентов. Дерево, два штифта, два пружинных упора, пятнадцать минут работы с напильником.

Он попробовал на детали. Работало. Проверил ещё раз, с контрольной деталью, которую промерял микрометром заранее. Совпало.

Он положил приспособление на верстак, посмотрел на него. Некрасивое, но функциональное. В Ингольштадте это бы оформили в металле, покрасили в фирменный цвет, повесили бирку. Здесь оно было деревянное и выглядело как то, чем и было: самоделка, сделанная после смены из того, что нашлось.

Он запер инструменталку, вернул ключ на место. Гаврилова уже не было – ушёл по своим делам. Краснов взял приспособление под мышку и пошёл домой.

Следующие два дня он проверял: использовал своё приспособление параллельно с обычным контролем. Время на проверку упало с полутора минут до двадцати секунд. Результаты совпадали – не идеально, погрешность была, но в пределах того, что не имело значения для данного допуска.

На третий день он написал рацпредложение.

Советский бланк рацпредложения был стандартный: название, описание, экономический эффект, подпись. Краснов заполнил бланк дома вечером. Писал аккуратно, думал над каждой фразой – не из педантизма, а потому что знал: первое впечатление важно, и бланк читают люди, которые читают сотни таких бланков и умеют их не читать.

Название: «Приспособление для экспресс-контроля конусности шеек коленвала». Описание: три абзаца, без лишнего. Экономический эффект: он посчитал честно, без округления в выгодную сторону – экономия времени на контрольных операциях составляла примерно сорок минут в смену на одного рабочего при работе с данным типом деталей. Умножил на количество рабочих на участке, на количество смен в месяц. Получилась сумма. Небольшая – он не завышал.

Утром он подал бланк в технологическое бюро цеха.

Техбюро занимало маленькую комнату за стеной от раздевалки. Там работали трое: Панков, инженер лет тридцати, вечно что-то подписывающий; Нина Васильевна, пожилая техник, которая вела документацию; и практикант Витя, который появился в сентябре и пока только смотрел на всё с видом человека, которому не объяснили, зачем он здесь.

Краснов положил бланк на стол к Панкову. Тот взял, просмотрел – быстро, по диагонали, как просматривают что-то, к чему не ждут ничего интересного.

Потом замедлился.

Краснов видел, как он читает второй раз – медленнее, останавливается на описании, потом на экономическом расчёте. Панков взял карандаш, что-то отметил на полях – не зачеркнул, просто отметил. Поднял взгляд.

– Приспособление уже сделано? – спросил он.

– Сделано.

– Можно посмотреть?

– Сейчас принесу.

Краснов принёс. Панков взял деревянную конструкцию обеими руками, повертел, попробовал пружины. Поставил на стол, достал с полки деталь из контрольного запаса, попробовал приспособление сам. Сделал два движения, посмотрел на упоры, поставил деталь обратно.

– Работает, – сказал он. Не вопрос, констатация.

– Работает.

– Погрешность?

– В описании есть. Плюс-минус полтора микрона на длину при правильной укладке детали.

Панков снова взял бланк. Посмотрел на расчёт экономии.

– Ты посчитал только свой участок.

– По своему участку у меня есть данные. По другим – нет.

– Если считать по всему цеху – цифра другая.

– Больше, – согласился Краснов. – Но я не знаю точно, сколько времени другие тратят на контроль этой операции. Считать без данных – неправильно.

Панков смотрел на него. Краснов ждал.

– Ладно, – сказал Панков. – Я пересчитаю по цеху, когда соберу данные. Пока считаем по твоему участку.

Он поставил на бланке отметку, написал что-то в своём журнале.

– Недели через две-три дам ответ, – сказал он. – Как пройдёт согласование.

Краснов кивнул и вышел.

Согласование заняло не две-три недели – четыре. В октябре его вызвали к Фомину.

Кабинет начальника цеха был маленький, за стеклянной перегородкой в углу цеха. Фомин сидел за столом, перед ним лежал бланк рацпредложения. Краснов вошёл, остановился у двери. Фомин кивнул на стул.

Краснов сел.

Фомин молчал несколько секунд, смотрел на бланк. Потом поднял взгляд.

– Краснов.

– Да.

– Расскажи. Откуда идея.

Это был не технический вопрос. Краснов это слышал – в интонации, в том, как Фомин произнёс «откуда». Не «как ты до этого додумался» – «откуда это взялось». Другой вопрос.

– Думал, – сказал Краснов.

– О чём думал.

– О контроле. Долго на него уходит. Хотел быстрее.

– Долго думал?

– Давно.

Фомин смотрел на него. Краснов смотрел в ответ – спокойно, не отводя взгляд. Это было важно: не агрессивно, не вызывающе, просто спокойно. Человек, которому нечего скрывать. Человек, у которого была идея и который её оформил.

– Приспособление сам сделал.

– Сам.

– Из чего.

– Из отходов. Дерево, штифты из запчастей, пружины.

– Ничего не брал без разрешения?

– Нет. Всё из того, что шло на выброс.

Фомин посмотрел на бланк снова. Краснов ждал, не добавлял ничего. Самое худшее в таких разговорах – говорить лишнее. Лишнее слово создаёт лишний вопрос, лишний вопрос – лишнее подозрение.

– Панков говорит, расчёт честный, – сказал Фомин. – Не завышен.

– Я считал по тому, что знаю.

– Мог бы завысить. Больше премия.

– Мог, – согласился Краснов. – Тогда бы его проверили и нашли ошибку. Репутация дороже.

Фомин чуть – совсем чуть – изменил выражение лица. Не улыбнулся, просто что-то дрогнуло у рта. Краснов не был уверен, что видел это, или показалось.

– Хорошо, – сказал Фомин. – Подписываю. Премия – одиннадцать рублей, по ставке.

– Спасибо.

– Иди.

Краснов встал. Пошёл к двери. У двери Фомин сказал – не глядя, как будто себе:

– Следующий раз приноси сразу с данными по цеху. Не только по своему участку.

Краснов остановился.

– Понял, – сказал он.

Вышел.

Он шёл по цеху к своему станку и думал о том, что только что произошло. Фомин подписал. Это было хорошо. Фомин сказал «следующий раз» – это было интереснее. «Следующий раз» означало, что он ждёт следующего. Это была не угроза и не предупреждение – это была инструкция. Делай правильно, и это пройдёт. Не делай неправильно.

Он думал о Фомине и о том, что начальник цеха оказался сложнее, чем он ожидал. Сложнее – не в смысле запутаннее или труднее, а в смысле многограннее. Человек, который умеет работать с браком, который подписывает честный расчёт, который говорит «следующий раз» вместо «больше не надо» – это не враг. Это человек системы, у которого есть своя логика, и эта логика не глупая.

Это усложняло задачу и упрощало одновременно. Усложняло потому, что Фомин будет смотреть внимательно. Упрощало потому, что с внимательным человеком можно работать – если ты сам не халтуришь.

Деньги – одиннадцать рублей – он получил в конце месяца вместе с зарплатой. Выглядело в ведомости как отдельная строка: «рационализаторское предложение, рег. №…». Колян увидел через плечо, когда они стояли в очереди к кассе.

– О, – сказал Колян. – Ты рацуху подал?

– Подал.

– И прошло?

– Прошло.

– Одиннадцать рублей, – прочитал Колян. – Негусто.

– Хватит.

Колян пожал плечами. Очередь продвинулась, они подошли к окошку. Краснов расписался в ведомости, получил деньги, отошёл. Сунул в карман.

Одиннадцать рублей. Он думал не о деньгах – о том, что приспособление лежит теперь на его участке как официально признанный инструмент. Другие рабочие могут им пользоваться, Панков может рекомендовать его другим цехам, Гаврилов может включить в список инструментов участка. Это было важнее одиннадцати рублей.

Первый шаг сделан, думал он. Маленький шаг, деревянная конструкция на двух штифтах, ничего революционного. Но это первый раз, когда он вышел за пределы своего станка – официально, с бланком, с подписью. Система его заметила и сказала «да».

Никто не знал, что это начало. Он не собирался объяснять.

Вечером, уже дома, Колян вдруг сказал:

– Слушай, а чего ты одно подал? Ты, небось, ещё что-нибудь придумал?

Краснов посмотрел на него.

– Придумал, – сказал он.

– Ну так подавай.

– Успею.

Колян хмыкнул, вернулся к своей газете. Краснов смотрел в потолок.

Успею, подумал он. Не потому что не готово. Потому что рацпредложения – как резцы: один за другим, с паузами, чтобы каждый прошёл чисто. Слишком быстро – начинают задавать вопросы другого рода. Пусть первое осядет. Пусть Фомин привыкнет. Пусть Панков увидит, что расчёт был честный и приспособление работает. Потом – второе.

Всё в своё время.

Глава 9

Второе рацпредложение Краснов держал в голове с августа.

Оно было про стеллаж с инструментом. Не про сам стеллаж – про то, как инструмент на нём лежит. Это была мысль, которая пришла ещё в первые недели, когда он рисовал карту цеха: стеллажи стоят у дальней стены, от большинства станков до них метров двенадцать, рабочие ходят за инструментом по пять-шесть раз за смену, каждый раз двенадцать туда и двенадцать обратно. Это были метры, которые не производили ничего.

Решение было простым до неприличия: переложить инструмент по принципу частоты использования. То, что берут каждую смену – на нижние полки, ближе к середине. То, что берут редко – наверх, в углы. Ничего переставлять не надо, никаких затрат, только один вечер чьего-то времени.

Он держал это в голове четыре месяца, потому что это было третьим, а не первым. Первым должно было пройти что-то убедительное – конусность прошла. Теперь очередь за стеллажом.

Он написал бланк. В экономическом расчёте была одна трудность: как посчитать время ходьбы за инструментом. Он замерял свои собственные ходки несколько дней – незаметно, по внутренним часам, которые у него работали точно. Получилось примерно сорок секунд на один поход туда-обратно при нормальном темпе. Шесть походов в смену – четыре минуты. Казалось бы, мало. Умножить на тридцать семь человек в цеху, умножить на двадцать два рабочих дня в месяц – набегало что-то, что уже имело смысл считать.

Он вписал цифры в бланк. Проверил расчёт трижды. Сдал Панкову.

На следующий день его вызвали не к Панкову и не к Фомину.

Нормировщик Петухов пришёл сам – постучал в дверь инструменталки, где Краснов в обеденный перерыв читал итальянский журнал, который взял в библиотеке. Петухов был сорока лет, плотный, аккуратный, с папкой под мышкой – он всегда ходил с папкой, это была его отличительная черта, как у Фомина был штангель. Краснов видел его в цеху несколько раз, но они не разговаривали.

– Краснов? – спросил Петухов, хотя очевидно знал.

– Я.

– Геннадий Аркадьевич Петухов, нормирование. Вы рацпредложение сдали по стеллажу?

– Сдал.

Петухов вошёл, поставил папку на верстак, открыл. Там был бланк рацпредложения Краснова – уже с карандашными пометками.

– Я пересчитал ваш расчёт экономии, – сказал Петухов. Без предисловий, без вежливых заходов. – Там ошибка.

Краснов закрыл журнал. Встал.

– Где?

– Вот здесь. – Петухов показал пальцем. – Вы считаете маршрут к стеллажу по прямой – двенадцать метров. Но рабочий идёт не по прямой. Он обходит станки и тележки с заготовками. Реальный маршрут – около пятнадцати метров, иногда шестнадцати, в зависимости от загрузки участка.

Краснов посмотрел на расчёт. Петухов был прав: он считал по прямой, потому что измерял по полу рулеткой от стеллажа до своего станка и не учёл, что с деталью в руках идёшь иначе, чем без детали.

– Я не учёл обходы, – сказал Краснов.

– Нет, не учли.

– Тогда цифра другая.

– Другая, – согласился Петухов. – Больше. При маршруте пятнадцать метров вместо двенадцати экономия вырастает на двадцать три процента.

Краснов молчал секунду.

– Вы пришли сказать мне, что моя экономия больше, чем я посчитал?

– Я пришёл сказать, что в расчёте ошибка, – сказал Петухов ровно. – Ошибка в вашу пользу – это случайность, а не ваша заслуга. Расчёт должен быть правильным независимо от того, в чью пользу он ошибается.

Краснов смотрел на него. Петухов смотрел в ответ – спокойно, без вызова. Просто человек, который сказал, что думает.

– Согласен, – сказал Краснов. – Спасибо, что пересчитали.

Петухов кивнул. Взял бланк, достал карандаш, исправил цифры прямо там – аккуратно, с пересчётом вниз на полях. Протянул обратно.

– Панков подпишет с исправлениями, – сказал он. – Я согласую.

– Подождите, – сказал Краснов. – Можно вопрос?

– Спрашивайте.

– Вы часто перепроверяете рацпредложения?

– Всегда, – сказал Петухов. – Это моя работа.

– И часто находите ошибки?

– Почти всегда. – Он сказал это без интонации – не с горечью, не с сарказмом. Факт. – Либо завышены, либо занижены. Завышены чаще.

– Потому что хотят большую премию.

– Потому что хотят, чтобы прошло, – уточнил Петухов. – Завышенная экономия выглядит убедительнее. Только потом не совпадает с реальностью, и никто не возвращается и не спрашивает почему.

Краснов понял, что сейчас. Понял, что происходит в этом разговоре – почему Петухов пришёл сам, хотя мог просто согласовать через Панкова.

– Первый раз за три года? – спросил он.

Петухов чуть помедлил.

– Что – первый раз?

– Рацпредложение с честным расчётом.

Петухов смотрел на него. Долго – для человека, который, судя по всему, принимал решения быстро.

– Первый раз за три года вижу, где ошибка не в сторону подающего, – сказал он наконец. – Обычно люди не ошибаются против себя случайно.

– Я не ошибался специально. Просто не учёл обходы.

– Знаю. Поэтому и пришёл.

Он закрыл папку, взял под мышку. Пошёл к двери. У двери остановился – не оборачиваясь.

– Если будут следующие предложения, – сказал он, – приносите расчёт сначала ко мне. До Панкова. Сэкономите время на исправлениях.

Он вышел.

Краснов остоял ещё минуту в инструменталке. Смотрел на дверь, за которой скрылся Петухов. Потом на бланк с исправлениями в его руках.

Он думал о Петухове так же, как думал о Гаврилове в первые недели: что это за человек, как с ним работать, что ему важно. Гаврилов был про порядок и ритм – он держал цех в равновесии и ценил тех, кто это равновесие не нарушал без причины. Петухов был про другое. Петухов был про точность – не как эстетику, а как профессиональное требование. Три года он видел завышенные расчёты и молча исправлял, и никто к нему не приходил с честной цифрой, и вот пришёл – и он пришёл сам, чтобы сказать.

Это был союзник. Не дружеский, не тёплый – деловой. Союзник по точности, как Краснов и думал, когда рисовал карту. Только теперь это была не точка на бумаге, а живой человек с папкой и карандашом, который исправил ошибку в чужую пользу и пришёл сказать об этом лично.

Краснов вышел из инструменталки, пошёл к своему станку. Обеденный перерыв заканчивался.

Рацпредложение прошло через неделю. Стеллаж переложили – этим занимался сам Краснов вместе с Серёгой Мельниковым, которого попросил помочь, один вечер после смены. Гаврилов смотрел, как они перекладывают инструмент, и ничего не говорил. Потом взял с полки резцедержатель – то, что берут каждую смену, теперь лежало на уровне пояса, в середине стеллажа – и поставил обратно.

– Логично, – сказал мастер. Это был его отзыв. Он ушёл.

Краснов посмотрел на Серёгу. Серёга пожал плечами: мол, и то верно.

Месяц спустя Краснов зашёл к Петухову – не по делу, просто зашёл. Петухов сидел у своего стола, считал что-то в столбик, поднял голову.

– Слушаю.

– Посмотрите на данные, – сказал Краснов. Положил на стол листок – выписку из своей тетради за три месяца: температура в цеху и выход деталей с шероховатостью ниже нормы. – Есть зависимость?

Петухов взял листок. Смотрел молча, долго. Потом взял карандаш, провёл от руки линию тренда через точки.

– Есть, – сказал он. – Линейная, примерно. Коэффициент не посчитаю без таблицы.

– Мне не нужен коэффициент. Мне нужно знать, что это не случайность.

Петухов снова посмотрел на данные.

– Не случайность, – сказал он. – При таком количестве точек – не случайность.

– Спасибо.

Краснов взял листок. Пошёл к двери.

– Краснов, – сказал Петухов.

– Да.

– Зачем вам это?

Краснов подумал. Ответ был простой, но он хотел сказать точно.

– Хочу понять, что происходит в цеху, – сказал он. – Не то, что написано в плановых отчётах. Что на самом деле.

Петухов смотрел на него – с тем же выражением, что и в инструменталке, когда говорил про ошибку в расчёте. Оценивающим, без спешки.

– Данные будут ещё – приносите, – сказал он.

Краснов кивнул и вышел.

Он шёл по коридору и думал, что у него теперь есть два человека за пределами его станка, которые говорят с ним по существу. Петухов и Архипыч. Один – про числа, другой – про руки. Оба важны. Оба говорят, когда есть что сказать, и не говорят, когда нечего. Это был редкий тип людей в любой системе – Краснов знал это из обоих своих жизней.

Со временем таких людей должно было стать больше. Он над этим работал – не прямо, не с объявлениями и призывами. Просто делал, что делал, и замечал, кто замечает.

Пока замечали Петухов, Архипыч, Серёга и Колян. Гаврилов замечал тоже – но у него это было особым образом, не как у остальных: мастер не присоединялся ни к чему, он просто не мешал. Это тоже было важно.

Осень шла. В ноябре Краснов подал третье рацпредложение – про режим подачи смазочно-охлаждающей жидкости на финишных операциях. Это было другое, серьёзнее. Это касалось не инструмента и не стеллажа, а самого технологического процесса. Он знал, что это вызовет другую реакцию.

Так и вышло.

Глава 10

Рацпредложение про СОЖ пролежало у Панкова десять дней.

Это было долго – конусность прошла за четыре недели, стеллаж за одну. Краснов не торопил и не спрашивал. Ждал. На одиннадцатый день Панков сказал ему в коридоре, мимоходом, не останавливаясь: «Ваше предложение по СОЖ – там вопросы, зайдите».

Краснов зашёл в обеденный перерыв.

Панков выглядел немного иначе, чем обычно, – не взволнованно, просто несколько более аккуратным, что ли. Как человек, который готовился к разговору.

– Предложение хорошее, – сказал он. – Я проверил режимы по справочнику. Ваши цифры обоснованы.

– Но?

Панков помолчал.

– Но это изменение технологического процесса. Не инструмент, не оснастка – процесс. Я не могу подписать это на уровне цехового техбюро. Нужно согласование с технологическим отделом завода.

– Это долго?

– Как пойдёт. Месяц, два. – Панков смотрел на него аккуратно. – И Фомин должен подписать сначала, что одобряет инициативу снизу. До того как пойдёт наверх.

Краснов понял. Панков объяснял не регламент – он объяснял проблему. Фомин должен подписать. Фомин может не подписать. И тогда ничего не пойдёт никуда.

– Спасибо, – сказал Краснов. – Я понял.

Он вышел и подумал: Панков мог просто сказать «нужно согласование Фомина» и всё. Но он сказал «как пойдёт, месяц, два», и сказал это с интонацией, которая означала – может и не пойти вовсе. Панков предупреждал. По-своему, осторожно, оставаясь в рамках должностного разговора, но предупреждал.

На следующий день Фомин вызвал Краснова.

Кабинет был тот же, стеклянная перегородка, стол, два стула. Только на этот раз Фомин не предложил сесть. Стоял у окна, смотрел в цех – там шла смена, станки работали, Колян что-то объяснял Серёге у соседнего станка. Краснов встал у двери.

– Краснов, – сказал Фомин, не оборачиваясь.

– Да.

– Предложение по СОЖ. Ты понимаешь, что это не гвоздик в стену?

– Понимаю.

– Это изменение операционной карты. Операционная карта – это технологический процесс. Технологический процесс согласован с заводскими службами, с конструкторским бюро, с отделом главного технолога. – Фомин наконец повернулся. – Ты токарь третьего разряда. У тебя нет полномочий предлагать изменения в технологический процесс.

– Рацпредложение не требует полномочий, – сказал Краснов. – Любой рабочий имеет право подать рацпредложение.

– Любой рабочий имеет право. – Фомин сказал это ровно, без выражения. – Любое рацпредложение имеет право быть отклонено на любом уровне согласования. Это тоже регламент.

Краснов молчал.

– Я отклоняю, – сказал Фомин.

– На каком основании?

– На основании того, что изменение режима подачи СОЖ требует проверки на производственном оборудовании в контролируемых условиях, с участием технологической службы завода. Это не задача цехового техбюро и не задача токаря третьего разряда.

Это было технически правильно. Краснов знал это, он ожидал этого аргумента. Фомин не лгал – он говорил то, что можно было сказать, оставаясь в рамках регламента.

– Я понял, – сказал Краснов.

– Хорошо.

– Если бы я нашёл технологическую службу завода, готовую провести такую проверку – предложение могло бы пройти?

Фомин смотрел на него. Долго.

– Теоретически, – сказал он наконец.

– Спасибо.

Краснов пошёл к двери.

– Краснов.

Он остановился.

– Ты умный, – сказал Фомин. Без интонации – не похвала и не угроза. Просто наблюдение. – Умные люди в производстве бывают двух видов. Одни делают лучше. Другие делают интереснее для себя. – Пауза. – Первые нужны. Вторые – создают проблемы.

– Я понял, – сказал Краснов.

– Хорошо, что понял.

Краснов вышел. Пошёл к станку. Включил. Поставил заготовку.

Он работал и думал о том, что сказал Фомин. Это был не запрет – это была классификация. Фомин давал ему выбор между двумя категориями и говорил, какая из них приемлема. Это был, если смотреть объективно, честный разговор – может быть, честнее, чем Краснов ожидал от начальника цеха, которому он осложнял жизнь.

Он думал о том, что Фомин боится. Не его лично – ситуации. Рацпредложение по технологическому процессу, поданное рабочим через голову мастера и начальника цеха напрямую в заводской технологический отдел, – это не просто инициатива снизу. Это документальное свидетельство того, что что-то в цехе работало не оптимально. А это значит – при Фомине. А это значит – почему молчал, почему не видел, почему не улучшал сам.

Система наказывала за это. Не формально – неформально, через репутацию, через отношение руководства, через следующую аттестацию. Фомин это знал. Поэтому блокировал.

Это не был злой умысел. Это была самозащита.

Краснов снял деталь. Промерил. Хорошая. Положил в лоток.

Он думал: Фомин сказал «теоретически». Это было важное слово. Начальник цеха не сказал «никогда» и не сказал «только через меня». Он сказал «теоретически», что означало – если правильно обойти, возражений не будет. Если найти технологический отдел, который возьмётся, – Фомин не станет блокировать то, что пришло сверху, а не снизу.

Это был не тупик. Это была карта с обходным путём.

Краснов взял следующую заготовку. И в этот момент дверь цеха открылась, и вошли двое из заводоуправления с папками – плановики, делали периодические обходы, сверяли факт с нормой по участкам. Краснов видел таких людей несколько раз, не обращал особого внимания.

На этот раз обратил.

Потому что следом за двумя плановиками вошла Рита.

Он узнал её сразу – быстрый шаг, голова чуть вперёд, темноволосая, в сером пальто поверх рабочего костюма. Она держала папку и смотрела в неё на ходу, что-то сверяла. Плановики остановились у первого станка в ряду, стали разговаривать с рабочим. Рита прошла дальше – к верстаку у колонны, где лежала сменная документация.

Краснов работал. Смотрел на заготовку. На резец. На лимб.

Она стояла у верстака метрах в десяти от него, листала документы, писала что-то в своей папке. Профиль – прямой нос, плотно сжатые губы, когда думает. Краснов знал этот профиль – знал лучше, чем она знала его, и это было странное несимметричное знание, которое он носил в себе полгода.

Он не подошёл.

Не потому что трусил – он это знал про себя точно. И не потому что время неправильное – в цеху, в рабочее время, это не лучший момент, но не невозможный. Просто он сказал себе «рано» ещё в мае, и это слово до сих пор было правдой. Рано – значит, он ещё не был тем, кем хотел прийти. Токарь третьего разряда с заблокированным рацпредложением и одиннадцатью рублями премии – это не то.

Он не придумывал отговорок. Просто ждал точки, в которой будет правильно.

Рита закончила, закрыла папку. Пошла обратно к выходу. У двери обернулась – не к нему, просто оглянулась по сторонам, как оглядываются, когда уходят из незнакомого места. Потом вышла.

Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток.

Сорок восьмая за смену. Норма сорок. Он работал быстро сегодня, не потому что торопился – просто руки шли хорошо.

После смены он написал Петухову записку – просто лист, положил в его ящик у нормировочного бюро:

«Геннадий Аркадьевич, предложение по СОЖ отклонено Фоминым по регламентным основаниям. Он прав – нужно согласование технологического отдела завода. Если у вас есть контакт в этом отделе или понимание, как туда попасть правильно – буду благодарен. В. Краснов».

Он шёл домой и думал, что этот путь – через Петухова в технологический отдел – мог занять месяц или три месяца. Это не страшно. Рацпредложение никуда не денется. Оно лежит с Панковым, завизировано, технически обоснованно, с честным расчётом, который проверил Петухов.

Можно подождать. Он умел ждать.

Колян шёл рядом, рассказывал что-то про хоккей – сезон начался, «Крылья» снова проигрывали. Краснов слушал и думал о технологическом отделе, о Зайцеве, фамилию которого видел под несколькими приказами на доске объявлений, о том, как к нему идти и что говорить.

И о Рите, которая оглянулась у двери.

– Вить, ты слушаешь? – спросил Колян.

– Слушаю. «Крылья» проиграли.

– Три – один. Безобразие.

– Безобразие, – согласился Краснов.

Они дошли до общаги. Поднялись. Колян включил радио. Краснов сел к столу, достал тетрадь, записал сегодняшние данные. Потом закрыл, убрал под книги.

Посмотрел на тумбочку, где лежал сложенный лист с буквой «Р».

Не сейчас, подумал он. Скоро. Но не сейчас.