Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 36

Многотиражка пришла в пятницу.

Краснов увидел её на столе секретарши, когда проходил мимо – свежий номер, ещё не разнесённый по кабинетам. Взял. Полистал стоя, прямо в приёмной, не садясь.

Большую часть занимали обычные вещи: итоги квартала, передовики производства, объявление о субботнике, приглашение на концерт. На третьей странице – маленькая заметка под заголовком «Наши автомобили за рубежом», курсивом, без фотографии. Три абзаца.

Краснов читал медленно.

Первый абзац: советские автомобили марки Lada были представлены на Женевском автосалоне. Делегация завода во главе с директором товарищем Соколовым провела ряд переговоров с представителями иностранных фирм.

Второй абзац: иностранные специалисты и журналисты высоко оценили советские автомобили. Британский журнал What Car отметил надёжность и качество сборки модели Lada Nova. Ряд других изданий также выразил положительное мнение.

Третий абзац: экспортные поставки советских автомобилей в страны Западной Европы продолжаются и расширяются. ВАЗ подтверждает репутацию надёжного производителя.

Краснов прочитал трижды. Положил газету на стол. Пошёл в кабинет.

«Надёжность и качество сборки». «Положительное мнение». Это была советская журналистика – она не могла написать иначе, даже если бы всё было плохо. Но важно было другое: What Car – британский журнал, реальный, серьёзный в своей нише. Они могли написать хорошо, а могли написать плохо. Написали хорошо. Это был факт, который не зависел от того, как о нём написала заводская многотиражка.

«Надёжность и качество сборки» – это про то, что машина собрана как обещано. Это именно то, что он хотел показать. Не лучшая машина мира. Не прорыв. Просто – как обещано.

Без стыда.

Краснов сидел в кабинете. Цех за стеклом работал – смена шла, станки, люди. Серёга промерял у своего станка. Рашидов шёл по участку.

Он встал. Вышел из кабинета. Прошёл в цех.

Серёга увидел его, кивнул – не отвлекаясь от работы.

– Серёга, – сказал Краснов.

– Да.

– В многотиражке написали про Женеву. What Car – британский журнал – отметил качество сборки.

Серёга смотрел на него. Пауза.

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо, – согласился Краснов.

Серёга кивнул и вернулся к станку.

Краснов постоял рядом секунду. Потом пошёл к Панкову.

Панков читал что-то, поднял голову.

– Многотиражку видел? – спросил Краснов.

– Ещё нет.

Краснов положил газету на стол – ту, которую взял из приёмной. Панков взял, прочитал заметку. Положил обратно.

– Скромно написали, – сказал он.

– Советская пресса.

– Но написали.

– Написали.

Панков смотрел на него.

– Это твоя работа там, – сказал он. Спокойно, без торжественности. Просто констатировал.

– Наша, – поправил Краснов.

Панков посмотрел на него. Потом кивнул.

– Наша.

Краснов вышел из техбюро. Прошёл по цеху до конца, до дальней стены, где раньше стоял станок Архипыча. Теперь там стоял другой рабочий, молодой, лет двадцати пяти – Краснов знал его по имени, Витя, пришёл два года назад. Витя работал, не смотрел на начальника цеха, который остановился в трёх метрах.

Краснов смотрел на станок. На место, где четыре года назад стоял старый токарь и хранил резцы в тряпке на нижней полке.

Потом развернулся и пошёл обратно.

Вечером он позвонил Петухову.

– Геннадий Аркадьевич, газету видели?

– Видел. – Пауза. – Скромно.

– Да. Но суть правильная.

– What Car – хороший журнал. Они не комплиментарные.

– Я знаю.

– Значит, машина действительно лучше.

– Значит.

Молчание. Потом Петухов:

– Данные за первый квартал сборочного будут на следующей неделе. Посмотрим, держится ли тенденция.

– Посмотрим.

– Хорошо, – сказал Петухов. И по интонации было понятно: это была его версия праздника. Не тост, не поздравление – просто «хорошо» с той интонацией, которая означала, что он доволен.

Краснов положил трубку.

Дома Рита уже убирала со стола. Андрей спал. Белла Марковна уехала вечером.

– Ты сегодня рано, – сказала Рита.

– Дел меньше.

Она посмотрела на него – внимательно, как смотрят когда чувствуют, что что-то произошло.

– Что случилось?

– Ничего. – Краснов помолчал. – Написали в газете. Про Женеву. Хорошо написали.

Рита смотрела на него.

– Это то, чего ты ждал?

– Да.

Она кивнула. Не стала спрашивать подробности – она никогда не спрашивала подробности о работе, если он не рассказывал сам. Просто приняла.

– Чай будешь?

– Буду.

Они сидели на кухне. Чай, тихо, за окном мартовский вечер. Рита читала, Краснов смотрел на стену – не в пустоту, просто туда.

Он думал о том, что «хорошо написали» – это небольшая фраза в маленькой заметке на третьей странице заводской многотиражки. Кто-нибудь прочитает. Большинство – нет. И даже те, кто прочитает, не поймут, что за этой фразой стоит. Семь лет. Резцы, карты, данные, Петухов, Серёга, Архипыч, Дудников, Рогов, Хаус, Соколов, кивок у проходной.

Всё это сжалось в одну фразу в советской многотиражке: «британский журнал отметил надёжность и качество сборки».

Он думал: наверное, так и должно быть. Большая работа – маленький результат в газете. Результат настоящий, только маленький. Это нормально.

Рита подняла взгляд от книги.

– Витя.

– Да.

– Я рада.

Она вернулась к книге. Краснов смотрел на неё. Потом тоже вернулся к своему – к мыслям о следующей неделе, о данных сборочного, о том, что теперь – после Женевы – начинается другое.

Но это – завтра. Сейчас – чай, кухня, мартовский вечер.

Этого было достаточно.

* * *

Одиннадцатого марта радио в цеху сказало – в полдень, в середине смены.

Краснов был у станка – полсмены в неделю, как всегда, – когда из динамика донёсся особый голос диктора. Не срочный выпуск, не тревога – что-то среднее между торжественным и официальным. Черненко умер. Пленум ЦК. Михаил Сергеевич Горбачёв избран Генеральным секретарём.

Станки не остановились. Рабочие не остановились.

Кто-то убавил динамик, чтобы не мешал работать. Кто-то переглянулся с соседом. Большинство продолжало работать – потому что детали не ждут, план не ждёт, смена не останавливается из-за того, что в Москве сменился руководитель.

Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток. Поставил следующую заготовку.

Он думал.

Горбачёв. Пятьдесят четыре года, молодой по советским меркам. Краснов помнил его – из второй жизни, из немецких газет и телевизора. Помнил перестройку, гласность, ускорение. Помнил, как это начиналось с правильных слов и постепенно стало чем-то другим. Помнил 1991-й – не как дату, как ощущение конца, которое он воспринял в Ингольштадте с тем особым чувством человека, который уехал и смотрит на родину издали.

Теперь это всё было впереди. Шесть лет.

Он снял ещё одну деталь. Промерил.

Рашидов подошёл после смены – мастер участка, молодой, спокойный.

– Слышали? – спросил он.

– Слышал.

– Как думаете, что будет?

Краснов смотрел на него. Рашидов спрашивал серьёзно – не из вежливости, хотел понять.

– Будет по-другому, – сказал Краснов. – Насколько – не знаю.

– Лучше или хуже?

– Зависит от того, кто как будет работать.

Рашидов кивнул. Пошёл к своему участку.

Краснов остался у станка. Смотрел на цех.

Он думал о Савельеве. Парторг сегодня, наверное, на совещаниях – партийная жизнь в такие дни ускоряется, протоколы, инструктажи, собрания. Краснов видел его утром в коридоре – Савельев шёл быстро, с папкой, кивнул на ходу. Лицо было спокойное, но напряжённое – так выглядит человек, у которого много мыслей и нет времени на них.

Краснов думал: Савельев верит. Новый генсек – это для него не просто смена руководства, это возможность. Возможность, что обещанное наконец совпадёт с происходящим. Краснов знал, что совпадёт – но не так, как Савельев ждёт. Совпадёт иначе, и это будет и хорошо, и плохо, и совсем не то.

Но Савельев этого не знал. Савельев ждал.

Вечером Краснов сидел у окна. Андрей спал. Рита читала в другой комнате.

Он думал о шести годах. Шесть лет – это много и мало. Много, если делать правильно каждый день. Мало, если ждать, когда само получится.

Перестройка. Гласность. Потом хозрасчёт – это было важно для завода. Завод получит больше самостоятельности в экономических решениях. Это хорошо и плохо: хорошо, потому что можно будет делать то, что Краснов хотел делать, но не мог из-за плановых ограничений. Плохо, потому что самостоятельность в условиях, которые ещё не готовы, порождает хаос.

Потом кооперативы. Потом – 1991-й.

Краснов знал всё это в общих чертах. Детали – нет. Как именно это будет происходить на ВАЗе, кто будет директором, что случится с производством – он не знал. В первой жизни он уехал в 1991-м и смотрел на это из Германии. Смотрел – и не знал, что происходило внутри.

Сейчас он был внутри. И от этого зависело что-то.

Рита вошла, тихо, не включая свет.

– Ты здесь?

– Здесь.

Она села рядом. Тоже посмотрела в окно – завод в трёх кварталах, огни.

– Слышала по радио, – сказала она. – Про Горбачёва.

– Да.

– Что думаешь?

Краснов думал, как ответить честно – не полностью честно, это невозможно, но честно в том, что можно сказать.

– Думаю, что будет по-другому, – сказал он. – Многое изменится. Не сразу, постепенно.

– Лучше?

– Для завода – в каком-то смысле лучше. – Он помолчал. – Для страны – сложно сказать.

Рита смотрела на него.

– Ты знаешь что-то, чего не говоришь.

Это была не обвинение. Это было наблюдение – точное, как всегда у неё.

Краснов молчал секунду.

– Я думаю, – сказал он осторожно, – что следующие несколько лет будут трудными. Но если делать правильно – завод выживет. И будет лучше, чем был.

– А страна?

– Страна – не знаю.

Рита смотрела на него долго. Потом:

– Витя, ты иногда говоришь так, как будто уже видел, что будет.

Краснов не ответил сразу. Смотрел в окно.

– Я просто думаю о вещах вперёд, – сказал он наконец. – Стараюсь.

Рита смотрела на него ещё секунду. Потом кивнула – не убедившись, но приняв. Это было её устройство: она замечала неполные ответы и принимала их, не требуя большего. Краснов всегда это знал и всегда был ей за это благодарен – внутренне, не вслух.

– Андрей завтра хочет, чтобы ты почитал ему перед сном, – сказала она.

– Приду пораньше.

– Хорошо.

Она ушла. Краснов остался у окна.

Шесть лет, думал он. Горбачёв сегодня, Женева на прошлой неделе. Две точки в одном марте – одна его, одна чужая. Его точка маленькая, в заводской многотиражке. Чужая – большая, на весь Советский Союз.

Но обе – март 1985-го.

Краснов смотрел на огни завода. Третья смена шла. Где-то там Дудников или кто-то из его мастеров учил молодого сборщика. Где-то там Серёга – нет, Серёга в другой смене, Серёга сейчас дома. Завод работал без них обоих. Это было правильно – система должна работать без конкретного человека.

Он встал. Пошёл спать.

Завтра – обычный день. Бумаги, обходы, станок. Данные сборочного на следующей неделе. Разговор с Соколовым – когда директор вернётся из Москвы, куда поехал на следующий день после Женевы. Список «после Женевы» в папке.

Работа шла. Другая – тоже начиналась.

Шесть лет.

* * *

В конце месяца Краснов остался в кабинете один – поздно, уже после восьми.

Не специально. Просто дела не заканчивались раньше: разговор с Зайцевым затянулся, потом Панков принёс бумаги на подпись, потом Краснов сам задержался над данными сборочного – пришли наконец, за первый квартал, и он читал их медленно, несколько раз.

Сборочный цех – минус двадцать шесть процентов рекламаций к первому кварталу прошлого года. Тенденция держалась. Даже чуть улучшилась.

Он сложил листы. Убрал в папку. Открыл другую папку – ту, где лежал список «это не план, это направление». Прочитал. Закрыл.

За стеклом кабинета был тёмный цех – только дежурное освещение, никого. Смена закончилась час назад. Станки стояли – все, в ряд, с выставленными суппортами, с инструментом на местах. Порядок, который был заведён давно и держался без напоминаний.

Краснов смотрел на цех и думал.

Восемь лет. Март 1977-го – март 1985-го. Восемь лет.

Он помнил первое утро – жёлтый потолок, похмелье, суппорт с люфтом четыре десятки. Помнил, как держал первый резец – чужими руками, которые были его. Помнил Коляна, который спал на соседней кровати и храпел. Помнил Гаврилова, который смотрел на него первые недели, ничего не говорил, потом однажды: «Правильно делаешь». Помнил Архипыча с тряпкой на нижней полке стеллажа.

Всё это было восемь лет назад. Всё это было вчера.

Он думал о том, что изменилось – и о том, что не изменилось.

Не изменилось: люфт в суппорте старых станков. Советский стандарт, который написан один раз и живёт вечно – в большинстве мест, не у него. Принцип «план важнее качества» – в большинстве мест, не у него. То, что хороший рабочий здесь – до сих пор исключение, а не правило.

Изменилось: цех три. Двенадцать цехов с новыми картами. Три цеха с другой системой оплаты. Рекламации – минус тридцать пять по заводу. Сборочный – минус двадцать шесть за квартал. Серёга, который учит других. Дудников, чьё знание теперь в документах. Петухов, который считает честно уже восемь лет. Рогов, с которым идёт переписка. Хаус, который написал «Gut».

Женева в многотиражке. Три абзаца. «Британский журнал отметил надёжность и качество сборки».

Не стыдно.

Это было то, что он хотел. Именно это, не больше и не меньше. Он ставил эту цель в декабре 1977-го, стоя у окна заводоуправления, глядя на корпуса: к 1985-му – машина, за которую не стыдно. Восемь лет шёл. Пришёл.

Это не было триумфом. Краснов не чувствовал триумфа – он чувствовал то, что чувствует человек, который дошёл до промежуточной точки длинного маршрута. Не финиш – перевал. Дальше – ещё идти. Шесть лет до 1991-го. Другое время, другие правила, другие угрозы.

Но перевал – пройден.

Он встал. Надел пальто. Выключил настольную лампу – цех за стеклом стал совсем тёмным, только дальние окна давали слабый уличный свет.

У двери остановился.

Посмотрел на цех – в темноту, где стояли станки.

Подумал о Гаврилове. О том, что мастер сказал последнее: «Не останавливайся». Четыре года назад. Краснов не останавливался. Это было обещание, которое он дал не Гаврилову – себе. Выполнил.

Подумал об Архипыче. О резцах в тряпке. О том, что знание теперь в картах – часть его. Не всё, что было у Архипыча, но часть. Часть жива.

Подумал об Андрее. Мальчик дома, спит. Завтра проснётся, попросит читать вслух. Краснов пообещал прийти пораньше – сегодня не получилось, но обещание переходит на завтра.

Подумал о Рите, которая сказала: «Ты иногда говоришь так, как будто уже видел, что будет». Которая кивнула и приняла ответ, который не был полным. Которая восемь лет жила рядом с человеком, которого не знала полностью, и не требовала знать – только быть рядом.

Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Краснов вышел.

Двор был пустой, тёмный, мартовский. Снег почти сошёл – только у стен серые полосы. Воздух был сырой, холодный, с запахом весны, которая ещё не пришла, но уже шла.

Он шёл через двор и думал о том, что завтра будет обычный день. Бумаги, обходы, станок. Разговор с Соколовым про независимый контроль. Письмо Хаусу. Данные сборочного в папку.

Список «это не план, это направление» – начинать выполнять.

Он шёл и думал ещё о том, что через шесть лет страна изменится – он знал это как факт, который нельзя отменить. Но факт не отменял работу сегодня. Делать так, как будто успеешь – это и значит: делать сегодня всё, что можешь, не думая о том, что будет потом. Потом придёт само. Работа – сейчас.

У выхода с заводской территории он остановился – на секунду, привычка. Обернулся.

Заводские корпуса стояли в ночи – тёмные и освещённые одновременно, где третья смена горела окнами, где не шла – темнота. Трубы, силуэты, огни. Завод.

Он смотрел секунду. Потом повернулся и пошёл домой.

Конец первого тома.

Глава 37

Соколов позвонил в первых числах апреля.

Краснов был в кабинете – технический директор теперь, три недели как. Кабинет другой, на этаж выше бывшего, окно другое – не на цех, на двор. Он ещё не привык к этому окну.

– Краснов, – сказал Соколов. – Климов готов?

– Готов. Ждёт решения.

– Подписываю приказ сегодня. С первого мая – служба независимого контроля, отдельное подразделение, подчиняется напрямую мне. – Пауза. – Совещание в пятницу. Всех начальников производств пригласи.

– Понял.

Краснов положил трубку. Смотрел в окно на двор.

Это обещание лежало в столе Соколова полтора года. С марта 1983-го, когда Краснов принёс докладную и услышал «рано». Теперь – подписываю.

Он думал о том, что у него было время подготовиться. Пока докладная ждала, он продумал всё – как структурировать службу, кого поставить во главе, как выстроить отношения с производственным блоком, который будет сопротивляться. Это сопротивление он предвидел точно. Начальники производств, которые сейчас контролировали свои ОТК – они поймут сразу: независимый контроль означает, что их брак станет виден снаружи. Это неприятно.

Климов Сергей Алексеевич – сорок лет, технолог, принципиальный до неудобства для окружающих. Краснов знал его с 1978-го, когда тот приходил смотреть замеры по СОЖ. Тогда – молодой, быстрый. Теперь – опытный, с репутацией человека, который говорит что думает и не меняет мнение под давлением. Именно это Краснов в нём ценил.

Совещание в пятницу было тяжёлым.

Их было шестеро – начальники производств, технологический блок, нормировщики. Краснов изложил суть: независимая служба контроля, подчинение директору, право останавливать партию при обнаружении системного отклонения. Он говорил коротко, с данными, без эмоций.

Верещагин – начальник второго производства, крупный, громкий, из тех людей, которые занимают много места в любом помещении – перебил на середине.

– Краснов, подожди. Ты создаёшь инструмент против нас.

– Я создаю инструмент для качества.

– Это одно и то же. Если они могут останавливать партии без моего ведома – это против производственного блока.

– Если в вашем производстве нет системного брака – они ничего не остановят, – сказал Краснов. – Если есть – они остановят. Это не против вас. Это для покупателя.

– Покупатель купит что дадут.

– Пока. – Краснов смотрел на него. – До следующего года это так. Потом – нет.

Верещагин смотрел на него. Что-то в этой фразе зацепило – Краснов говорил как человек, который знает больше о будущем, чем остальные.

– Что значит «потом нет»?

– Значит, рынок изменится. Появится выбор. Покупатель будет выбирать.

– Это ты так думаешь.

– Это я так знаю.

Верещагин открыл рот, закрыл. Посмотрел на остальных. Никто не поддержал – не потому что согласились, а потому что технический директор говорил с уверенностью, которая мешала возражать.

Потом Верещагин ещё говорил – много, громко, про регламенты и полномочия. Краснов отвечал на каждый вопрос. Данными. Спокойно.

Приказ подписали в тот же день. Климов стал руководителем службы первого мая.

В то же утро, когда Краснов проводил совещание про контроль, было другое утро – раньше, в половину восьмого.

Он вёл Андрея в детский сад. Первый раз – Рита попросила, она не успевала. Краснов взял сына за руку, пошли по улице. Апрель, ещё прохладно, тополя в первой зелени.

Андрей шёл серьёзно. Не капризничал, не тормозил, не просил на руки. Просто шёл рядом – маленький, пять лет, с рюкзаком на спине.

У ворот детского сада он остановился. Посмотрел на ворота. Посмотрел на отца.

– Ты придёшь вечером?

– Приду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Андрей кивнул. Вошёл в ворота. Не обернулся.

Краснов стоял у ворот. Смотрел, как сын идёт по дорожке к зданию. Маленькая фигура с рюкзаком.

Думал: этому человеку пять лет. Через шесть – 1991-й. Что он будет помнить об этом детстве? Что отец отводил его в сад и уходил на завод. Что мама читала ему вечером. Что Белла Марковна учила его буквам.

Не будет помнить совещаний про контроль качества и независимые службы. Не будет помнить операционных карт и данных по рекламациям.

Это правильно. Дети не должны помнить такое.

Краснов повернулся. Пошёл на работу.

Климов пришёл к нему в конце первой недели мая – уже в должности, уже с первыми наблюдениями. Сел напротив, достал блокнот.

– Три вещи, которые я вижу сразу, – сказал он без предисловий. – Первое: у нас нет единого журнала отклонений по заводу. Каждый ОТК ведёт своё. Нет картины целиком.

– Понятно.

– Второе: у контролёров нет стандарта работы. Один смотрит одно, другой – другое. Одна и та же деталь может пройти или не пройти в зависимости от того, кто смотрит.

– Понятно.

– Третье. – Климов помолчал. – В третьем производстве у Верещагина есть практика – когда ОТК останавливает партию, начальник участка может «согласовать отклонение» своей подписью. То есть ОТК остановил, а потом всё равно пустили.

Краснов смотрел на него.

– Это задокументировано?

– Три случая за первый квартал. Я запросил журналы.

– Хорошо. Это ко мне – я поговорю с Верещагиным. Остальные два – начинай с первого. Единый журнал отклонений. Как быстро?

– Месяц.

– За месяц.

Климов кивнул. Встал. Пошёл к двери.

– Климов.

– Да.

– Спасибо, что пришёл.

Климов посмотрел на него секунду – чуть удивлённо. В советской системе начальники не благодарили подчинённых за то, что те делают свою работу.

– Это моя работа, – сказал он.

– Знаю. Всё равно – спасибо.

Климов вышел.

Краснов смотрел на закрытую дверь. Потом на окно – двор, корпуса, апрельское небо.

Верещагина он вызвал в тот же день. Разговор был коротким. Краснов положил на стол три акта с «согласованием отклонений». Верещагин смотрел на них. Потом на Краснова.

– Откуда это?

– Климов запросил журналы.

– Климов работает неделю.

– Да. – Краснов говорил ровно. – Это будет последний раз, когда «согласование отклонения» заменяет остановку партии. Если мне снова принесут такой документ – это разговор с Соколовым.

Верещагин молчал.

– Я не против вас, Николай Степанович, – сказал Краснов. – Я за качество. Это разные вещи.

Верещагин встал. Пошёл к двери. У двери остановился.

– Ты всегда так был, – сказал он. Не агрессивно – констатировал. – С самого начала. Как будто знаешь, как должно быть правильно.

– Стараюсь, – сказал Краснов.

Верещагин вышел.

Краснов смотрел в окно. В цеху три сейчас шла смена – он не видел её отсюда, но знал. Рашидов вёл обход. Серёга промерял детали. Станки работали.

Всё шло.