Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Экзамен назначили на март.

Краснов мог сдать раньше – ещё в прошлом году, показатели давно позволяли. Но он не торопился подавать заявление. Это тоже было из немецкого: не бежать за формальностями быстрее, чем нужно. Разряд – это бумага. Работа – это работа. Бумага должна догонять работу, а не опережать её.

В феврале Гаврилов сам сказал: пора. Не предложил – сказал. Краснов кивнул. Подал заявление.

Комиссия собралась в пятницу, в конце смены. Трое – председатель из отдела кадров, пожилой, с папкой, мастер соседнего цеха и нормировщик. Петухов в комиссию не вошёл – по регламенту нормировщик цеха не может быть в аттестационной комиссии своего же цеха. Гаврилов тоже не вошёл – по той же причине, мастер не аттестует своих. Но оба присутствовали – стояли у стены, наблюдали. Так было принято.

Контрольная деталь была задана комиссией: втулка с внутренним конусом и двумя поясками разного диаметра, допуск на конусность пятнадцать микрон, на диаметры – десятка. Средняя сложность для четвёртого разряда – не простая, но и не предельная.

Краснов взял деталь, прочитал чертёж. Подошёл к станку. Это был не его станок – экзаменационный, отдельный, стоял в углу цеха. Незнакомый 16К20, новее его рабочего 1К62, другой характер суппорта, другое усилие на рукоятке. Он покачал суппорт – люфт меньше, чем привык. Хорошо. Выставил инструмент, зажал заготовку, прогнал вхолостую, почувствовал станок.

Три минуты на подготовку. По нормативу – пять.

Начал работать.

Комиссия стояла полукругом – молча, как положено. Краснов не смотрел на них. Смотрел на деталь, на лимб, на стружку. Первый проход – черновой, убрать лишнее. Второй – получистовой, выйти близко к размеру. Третий – финишный, точно в допуск. Промер после каждого прохода – не потому что требовали, а потому что это правило, которое он сам себе поставил и никогда не нарушал.

Конус он делал на третьем проходе, с конусной линейкой – она была на станке, уже выставленная, но не точно, он перепроверил и довыставил. Это заняло полторы минуты. Председатель что-то написал в папке.

Деталь он снял через двадцать две минуты. По нормативу на четвёртый разряд – тридцать пять.

Подал председателю. Тот взял, осмотрел. Отдал нормировщику из комиссии – тот мерил долго, методично, в трёх сечениях. Записывал в таблицу. Потом передал мастеру соседнего цеха, тот посмотрел на поверхности – шероховатость, следы инструмента.

Комиссия посовещалась вполголоса. Краснов стоял рядом и смотрел в сторону – не из безразличия, просто незачем было смотреть на них.

– Краснов, – сказал председатель.

– Да.

– Все размеры в допуске. Шероховатость – выше требуемой по чертежу. – Он сделал паузу. – Время – двадцать две минуты при нормативе тридцать пять. – Ещё пауза. – Четвёртый разряд присваивается.

– Спасибо.

Председатель смотрел на него. Что-то было в его взгляде – не удивление, что-то сложнее. Он кашлянул.

– Скажите, Краснов, – сказал он. – Пятый разряд – вы думали?

Краснов посмотрел на него.

– Думал.

– Могли бы сдать и сейчас, наверное. – Председатель сказал это осторожно, как говорят что-то, что не входит в регламент. – Деталь выполнена на уровне пятого.

– Знаю.

– Тогда почему четвёртый?

Краснов подумал, как ответить точно.

– Потому что сейчас мне нужен четвёртый. Пятый – потом, когда буду готов к тому, что за ним следует.

Председатель смотрел на него секунду. Потом кивнул – не согласившись, просто приняв. Мастер соседнего цеха в комиссии чуть хмыкнул – не насмешливо, скорее оценивающе. Нормировщик писал в протоколе.

– Комиссия свободна, – сказал председатель.

Все разошлись. Краснов подошёл к своему станку, начал убирать рабочее место – привычка, смена кончилась, но уборка всё равно. Гаврилов стоял у колонны, смотрел.

– Ну? – спросил он, когда Краснов повесил ветошь.

– Четвёртый.

Гаврилов кивнул. Повернулся. Пошёл к выходу.

Это было поздравление.

Краснов смотрел ему вслед. Думал о том, что Гаврилов за два года не сказал ему ни одного лишнего слова – только то, что нужно. И это «ну» и кивок были, наверное, больше, чем любая другая реакция могла бы быть.

Он снял спецовку. Повесил на крючок. Оделся.

Уже у выхода из цеха его догнал Панков. Запыхавшийся немного – шёл быстро.

– Краснов. Климов звонил. По СОЖ. – Панков говорил коротко, без лишнего – он всегда так. – Заключение готово. Положительное. Рацпредложение пойдёт на окончательное утверждение на следующей неделе.

Краснов остановился.

– Когда это?

– Только что, пока ты был на экзамене. Я сказал, что передам.

– Спасибо.

Панков кивнул, повернул обратно – у него ещё были дела, у Панкова всегда были дела. Краснов вышел из цеха.

Он шёл через двор и думал: два результата в один день. Разряд и рацпредложение – два отдельных потока, которые он вёл параллельно полтора года. Один шёл через квалификацию, другой через технологию. Они не пересекались, не мешали друг другу, просто шли рядом, каждый в своём темпе. И оба вышли сегодня.

Это не было планом. Он не делал так специально – назначать экзамен в день, когда придёт заключение Климова. Это совпало само. Такие совпадения случаются, когда много потоков идёт правильно одновременно – они начинают сходиться в узлы.

Он никому не скажет об этом совпадении. Не потому что скрывает – просто незачем. Колян не поймёт, Рита поймёт, но это не её область. Архипыч – можно было бы сказать Архипычу, но старик стал плохо слышать последние месяцы, разговаривать с ним стало сложнее.

Краснов шёл по заводскому двору. Апрель начинался – снег сошёл, но земля ещё не просохла, под ногами хлюпало. Небо было бледно-синее, почти белое по краям.

Он думал про председателя комиссии – про вопрос «почему четвёртый». Ответ был честный, но не полный. Полный ответ был сложнее: пятый разряд – это потолок для рабочего. Пятый разряд означает: лучший токарь, дальше некуда. А ему было нужно дальше. Не как токарю – как человеку, который строит здесь что-то большее, чем личная карьера у станка. Для этого нужен не пятый разряд, а другая должность. Другая позиция. С другой позиции – другие возможности.

Четвёртый пока. Пятый – как инструмент, когда инструмент понадобится.

Это было, наверное, циничным расчётом, если смотреть со стороны. Краснов не думал об этом как о цинизме – думал как о выборе правильного инструмента под задачу. В Ингольштадте никто не стал бы брать дрель, когда нужен молоток. Здесь – то же самое.

Он вышел за проходную. Достал из кармана монету, подбросил – не гадая, просто так, от хорошего настроения. Поймал. Убрал обратно.

Вечером Рита спросила, как прошло. Он сказал: нормально, четвёртый. Она кивнула и налила чай. Они сидели на кухне у Беллы Марковны – по воскресеньям Краснов иногда приходил, это уже стало привычкой – и пили чай, и Белла Марковна рассказывала что-то про соседку, которая опять поставила велосипед в общий коридор. Краснов слушал и думал о заключении Климова.

– Витя, – сказала Рита.

– Да.

– Ты куда-то смотришь.

– Думаю.

– О чём?

– О работе.

Рита посмотрела на него – коротко, с тем выражением, которое он уже знал: не раздражение и не обида, просто констатация. Он часто смотрит куда-то. Это его.

– Поздравляю с разрядом, – сказала она.

– Спасибо.

Белла Марковна подлила чаю обоим. Краснов пил и думал о пятом разряде – о том, что возьмёт его, когда будет правильный момент. Может, через год. Может, через два. Когда пятый разряд будет нужен как ступенька, а не как конечная точка.

Рита читала что-то своё. Белла Марковна вязала. За окном был апрельский вечер, ещё светлый, долгий.

Двадцать девять месяцев, подумал Краснов. Он считал в уме – от марта 1977-го до сейчас. Двадцать девять месяцев. Четвёртый разряд. Место в техбюро. Три рацпредложения, одно из которых только что получило положительное заключение. Данные по температуре, оформленные в справку. Петухов, Архипыч, Серёга, Колян – люди, которые знают его и работают по-другому, чем раньше, каждый на свой лад.

Рита, которая пьёт чай напротив и иногда говорит «ты куда-то смотришь».

Это было немало для двадцати девяти месяцев.

Он допил чай. Поставил стакан. Посмотрел в окно.

Семь лет и один месяц.

Глава 18

Позвонили из сборочного в среду утром.

Краснов был в техбюро – работал над операционной картой для нового приспособления, Панков сидел напротив. Телефон был один на всю комнату, стоял на столе у Нины Васильевны. Она сняла трубку, послушала, позвала Панкова. Панков поговорил минуту, положил трубку. Посмотрел на Краснова.

– Брак на конвейере. Вкладыши коленвала. Партия – шестьсот штук, остановили линию.

Краснов отложил карандаш.

– Когда?

– Вчера вечером обнаружили, сегодня с утра разбираются. Нас просят приехать. – Панков говорил ровно – он всегда говорил ровно, даже когда шестьсот штук брака и остановленная линия. – Зайцев будет. И Фомин.

– Еду.

– Я тоже.

Они шли через двор к сборочному корпусу. Октябрь, холодно, небо серое. Краснов шёл и думал о том, что уже понял из одной фразы Панкова: вкладыши коленвала. Он знал, какие вкладыши. Он знал, почему брак. Он не знал, насколько это очевидно для других – возможно, не очевидно совсем. Возможно, они будут разбираться несколько дней.

Линия стояла. Это было видно сразу – мёртвая тишина там, где должен быть ритмичный шум конвейера. Рабочие ходили по краям, разговаривали вполголоса. У стола в углу стояли Зайцев, Фомин и ещё двое – Краснов не знал их, наверное, из конструкторского бюро.

Зайцев поднял голову, когда они вошли.

– Панков, Краснов. Хорошо. – Он кивнул на стол, где лежало несколько вкладышей из бракованной партии. – Смотрите.

Краснов подошёл. Взял вкладыш. Посмотрел на рабочую поверхность – при нормальном освещении, без лупы. Увидел то, что ожидал увидеть: поверхность была неровной – не грубо, не явный брак навскидку, но под углом к свету – характерная рябь, мелкие неровности, которые говорили об одном. Недостаточная чистота финишной обработки.

Он положил вкладыш. Взял другой. То же самое.

Фомин стоял в трёх метрах и смотрел – не на вкладыши, на Краснова. Краснов это чувствовал, но не оглядывался.

– Что скажете? – спросил Зайцев. Он обращался к обоим – к Панкову и к Краснову.

Панков молчал – он только что взял вкладыш, изучал.

Краснов молчал тоже. Не потому что не знал – потому что думал, как сказать точно и в правильном порядке.

– Шероховатость поверхности, – сказал он наконец. – На рабочем пояске. Не в допуске по Ra.

– Причина?

– Режим финишной обработки. Скорее всего – режим подачи СОЖ на финишной операции. Недостаточный расход или неправильный угол подачи даёт перегрев поверхностного слоя, отсюда – рябь.

Зайцев смотрел на него.

– Уверены?

– Нет. Чтобы быть уверенным – надо смотреть операционные карты и акты приёмки с этого участка за последние две недели. Если режим изменился или если контроль шероховатости не проводился – увидим там.

– Хорошо. – Зайцев повернулся к одному из незнакомых. – Тащи карты.

Пока шли за картами, Краснов стоял у стола. Фомин подошёл – не к нему, рядом, взял вкладыш, посмотрел. Положил.

– Краснов, – сказал он тихо. Не для остальных.

– Да.

– Ты это видел раньше.

Не вопрос. Краснов ответил на него как на вопрос.

– Видел риск. Данные были. Я написал рацпредложение.

– Когда?

– Ноябрь прошлого года. Входящий номер – могу сказать точно, я запомнил.

Фомин смотрел на него. В его взгляде было то, что Краснов ожидал увидеть и не хотел видеть – не злость, не обвинение. Что-то сложнее. Человек, который понимает: то, что произошло, можно было предотвратить, и документ, который мог предотвратить, существовал и лежал в согласовании пока линия шла и копила брак.

– Я знаю, – сказал Фомин тихо. Не Краснову – себе.

Принесли карты. Зайцев разложил на столе, начал смотреть. Панков встал рядом. Краснов встал чуть поодаль – он мог смотреть через плечо Зайцева, этого было достаточно.

Карты подтвердили. В акте приёмки за последние три недели – отметки о контроле геометрии, но контроля шероховатости не было. Отдельная строка в бланке, пустая. Это было нарушением регламента, но распространённым – шероховатость проверяли выборочно, раз в смену, не на каждой партии. Когда режим плыл постепенно – никто не замечал, пока не накопилось.

– Режим СОЖ здесь, – сказал Зайцев. – Вот параметры. – Он ткнул пальцем в строку. – Это стандарт?

– Да, – сказал Панков. – По карте.

– А по факту как шли?

Тишина. Никто не знал – не было данных. Краснов мог бы сказать что-то про свои наблюдения на аналогичных операциях, но пока молчал. Ждал.

– Краснов, – сказал Зайцев. – Вы говорили про рацпредложение. Где оно?

– У Панкова в папке входящих. Ноябрь прошлого года. – Краснов называл это спокойно, как называют номер телефона. – Получило положительное заключение Климова в марте этого года. На окончательное утверждение пошло в апреле. Насколько я знаю – пока не утверждено.

Зайцев медленно повернулся к Фомину.

Фомин стоял прямо, смотрел в точку между столом и стеной. Ничего не говорил.

– Панков, – сказал Зайцев, – принесите рацпредложение сюда. Сегодня.

– Да, – сказал Панков.

Зайцев посмотрел на Краснова – не с благодарностью и не с упрёком. С тем оценивающим взглядом, который Краснов уже знал: человек, который думает, что с этим делать.

– Хорошо, – сказал он. – Идите оба.

Краснов и Панков пошли к выходу. Уже в дверях Краснов оглянулся – один раз, коротко. Фомин смотрел на него. Именно тот взгляд, который он ожидал и не хотел: человек, который проиграл, и понимает это, и понимает, что проиграл честно – не потому что ему подставили ножку, а потому что он был неправ.

Краснов вышел.

Они шли обратно через двор. Панков молчал – у него была такая черта, он не говорил после трудных разговоров, переваривал. Краснов тоже молчал.

У входа в их корпус Панков остановился.

– Принесу папку, – сказал он.

– Да.

Панков ушёл. Краснов стоял минуту у входа. Думал о Фомине – о взгляде, который унёс с собой.

Он не испытывал удовлетворения. Это важно было – проверить себя. Нет, не испытывал. Рацпредложение получило подтверждение самым жёстким способом – через брак, через остановленную линию, через шестьсот деталей, которые надо выбросить или переделать. Это не победа. Это ситуация, которую можно было предотвратить, и он её не предотвратил – потому что не хватило времени, потому что система шла медленно, потому что рацпредложение лежало в папке, пока накапливался брак.

Это была честная цена за то, что он работает в системе, которая медленная. Принять её – значит, не делать выводов в сторону самооправдания. Он был прав насчёт проблемы. Он не был быстрее системы.

В этот же день, к вечеру, Панков принёс рацпредложение на подпись Зайцеву. Зайцев подписал. Фомин поставил свою подпись – последнюю, которая была нужна. Поставил молча, без комментариев.

Краснов узнал об этом от Панкова вечером. Тот зашёл в техбюро перед уходом, положил на стол копию подписанного документа – просто положил, без слов, – и ушёл.

Краснов смотрел на бумагу. Входящий номер, дата регистрации – ноябрь 1978-го. Дата утверждения – октябрь 1979-го. Одиннадцать месяцев.

Он сложил бумагу, убрал в папку.

Одиннадцать месяцев, подумал он. В Ингольштадте такое решение принималось за две недели – если проблема была документирована и обоснована. Здесь – одиннадцать месяцев, и то потому что случился брак.

Это было ещё одно знание о системе, которое он добавил в свою внутреннюю карту. Не с горечью – как факт, с которым надо работать. Система медленная. Значит, надо либо ускорять её там, где можно, либо начинать раньше. Или и то и другое.

Он закрыл папку. Встал. Пошёл домой.

На улице было темно – октябрь, темнело рано. Краснов шёл через двор, смотрел на огни завода. Сборочный корпус светился ровно – линия снова работала, наверное, запустили к вечеру на другой партии. Жизнь продолжалась.

Он думал о Фомине. О том, что подпись начальника цеха на рацпредложении – это не капитуляция и не поражение, это только бумага. Реальное – другое. Фомин увидел сегодня что-то, что до этого не видел или не хотел видеть: человек из его цеха замечает проблему раньше, чем она становится аварией, и документирует это, и оказывается прав. Это меняло Фомина – не сразу, не прямо сейчас. Но меняло.

Или не меняло. Краснов не знал. Люди иногда видят очевидное и всё равно не меняются – система сильнее.

Он войдёт в общагу, зайдёт к Коляну – тот обычно смотрел телевизор по вечерам. Скажет, что устал, ляжет. Завтра – снова.

Семь лет, подумал он. Семь лет и два месяца.

Глава 19

Гаврилов сказал об этом в пятницу, в конце смены.

Подошёл, встал рядом – как всегда, сбоку, чтобы видеть и станок, и человека. Краснов убирал рабочее место, поэтому станок уже не работал, но привычка осталась.

– Краснов.

– Да.

– Ордер на комнату. Семейное общежитие, второй корпус. – Гаврилов говорил как всегда – коротко, без интонации. – Пятый этаж. Комната двадцать три метра, окно во двор.

Краснов перестал протирать ветошью.

– Это за что?

– За показатели. – Гаврилов помолчал. – Профком подписал, дирекция подписала.

– Спасибо.

– Ключ в понедельник в жилотделе.

Он ушёл. Краснов смотрел ему вслед. Потом на ветошь в руке. Повесил на крючок.

Гаврилов пробил – это было понятно без объяснений. Как именно, через кого, что написал в заявке – Краснов не знал и не спрашивал. Мастер считал, что Краснову нужна комната, и добился. Это был его способ сказать что-то, что он словами не говорил.

В понедельник Краснов получил ключ. Во вторник вечером перевёз вещи – их было немного, всё поместилось в две сумки и один ящик с книгами. Колян помогал нести ящик, пыхтел на лестнице.

– Пятый этаж, – сказал Колян на четвёртом. – Кто придумал пятый этаж без лифта.

– Строители.

– Умники.

Они поставили ящик у стены. Колян огляделся – комната была пустая, чистая, белые стены, окно во двор. Батарея у стены, кухня в конце коридора общая, туалет и душ – тоже общие, но на один этаж три семьи, не двадцать человек как в общаге.

– Нормально, – сказал Колян. – Хорошо даже.

– Да.

– Скучно одному будет.

– Не скучно.

Колян посмотрел на него – понимающе, без слов. Про Риту он знал – не потому что Краснов рассказывал, просто видел. Колян вообще многое замечал, просто не всегда реагировал.

– Ну, – сказал Колян. – Пойду. Если чего – я там.

– Знаю.

Колян ушёл. Краснов стоял в пустой комнате. Смотрел на окно. За окном был ноябрьский вечер – тёмный, с мокрым снегом на стекле. Во дворе горел фонарь.

Он думал о том, что это первое жильё в этой жизни, которое только его. В первой жизни – сначала комната в общаге с Коляном, потом квартира с Ритой в 1980-м, потом Германия. Здесь – та же очерёдность, только чуть раньше. Комната сейчас, квартира потом. Он знал, как это будет – и шёл к этому осознанно, как ходят по знакомой дороге в темноте: не торопясь, но уверенно.

Рита пришла в субботу.

Он позвонил ей в пятницу вечером – из автомата у входа в корпус, потому что телефона в комнате не было. Сказал: есть комната, приходи посмотреть, если хочешь. Она сказала: приду в субботу, около трёх.

Пришла в три ровно. Это была Рита.

Она осмотрела комнату – внимательно, как осматривают место, где предстоит бывать. Окно открыла, посмотрела во двор. Постучала по батарее – проверяла, греет ли. Батарея грела. Заглянула в стенной шкаф – пустой, большой, хороший. Потом остановилась посередине комнаты, руки в карманах пальто.

– Нормальная комната, – сказала она.

– Да.

– Тёплая.

– Батарея хорошая.

Она повернулась к окну. Снег уже не шёл – пасмурно, сухо. Краснов смотрел на её профиль и думал о том, что видел его много раз – и помнил по другой жизни, и видел по этой уже больше года. Он знал, как она держит голову, когда думает. Знал, что сейчас она смотрит в окно не потому что там что-то интересное, а потому что ей нужна секунда не под взглядом.

Она повернулась.

– Я принесла поесть, – сказала она. – Из сумки.

В сумке было несколько вещей: хлеб, сыр, термос с чаем. Практично, без лишнего – это тоже была Рита. Они сели на подоконник – единственное, на чём можно было сидеть в пустой комнате, – и ели, глядя в окно. За окном был двор, фонарь, голые тополя, дальний силуэт завода.

Молчали. Это было хорошее молчание – не потому что нечего говорить, а потому что не нужно.

Потом Рита сказала:

– Ты странный.

– Знаю.

Она смотрела в окно.

– Я это раньше думала – что странный. Сейчас думаю – просто другой.

– Чем другой?

– Чем обычно. – Она пожала плечами – не объясняя, просто констатировала. – Большинство людей живут как получается. Ты живёшь как будто знаешь куда.

Краснов помолчал. Это было точнее, чем он ожидал.

– Не всегда знаю, – сказал он.

– Но чаще, чем большинство.

Она отпила чай. Краснов смотрел на завод в окне – огни, трубы, дальний ритм производства.

– Это не плохо, – сказала Рита. – Я не жалуюсь.

– Знаю.

Она посмотрела на него – коротко.

– Ты часто говоришь «знаю».

– Потому что знаю.

Она чуть усмехнулась. Это была редкость – Рита не улыбалась просто так. Краснов видел эту усмешку впервые в этой жизни и узнал её мгновенно: так она улыбалась, когда что-то было одновременно немного абсурдным и правильным. Он помнил эту усмешку из Ингольштадта.

Они доели. Рита убрала в сумку пустой термос и остатки. Встала. Надела пальто.

– Мне надо к маме, – сказала она. – Обещала помочь с чем-то.

– Иди.

Она пошла к двери. У двери остановилась, не оборачиваясь.

– Витя.

– Да.

– Здесь хорошо будет. – Она говорила просто, как говорят про погоду. – Комната правильная.

Вышла. Дверь закрылась.

Краснов сидел на подоконнике ещё несколько минут после того, как затихли её шаги на лестнице. За окном уже темнело – рано, по-ноябрьски. Фонарь во дворе зажёгся.

Он думал о том, что она сказала: живёшь как будто знаешь куда. Это было точное наблюдение, и оно было немного пугающим – не потому что неправда, а потому что правда была сложнее. Он знал куда не потому что умнее, а потому что уже был там и вернулся. Это не мудрость – это память. Разница принципиальная, и он не мог объяснить её никому.

Рита не знала этого. Она видела человека, который живёт с направлением, и думала, что это его свойство. Это было его свойство – но не врождённое. Приобретённое странным образом, который она никогда не узнает.

Он встал. Начал расставлять вещи – немного, но надо было куда-то. Книги в шкаф. Тетради на подоконник, потому что стола пока не было. Куртку на крючок у двери.

Он думал о ней. Не тревожно, спокойно. Она сказала «здесь хорошо будет» – не «тебе», а «здесь». Это была её манера: говорить про место, а не про человека. Но он знал, что она имела в виду.

Потом он подумал о Белле Марковне. Та ещё не видела комнаты – придёт, наверное, сама, когда решит, что пора. Белла Марковна не спрашивала разрешения делать то, что считала нужным. Это было в ней хорошее.

Комната постепенно становилась жилой – не от вещей, вещей было мало. От того, что он здесь стоял и расставлял. От чашки с чаем, которую он заварил на общей кухне и принёс. От того, что Рита сидела на этом подоконнике час назад.

За окном завод светился ровно. Третья смена шла.

Краснов лёг – на раскладушке пока, кровать будет потом. Смотрел в потолок. Потолок был белый, ровный, без трещин. Не тот жёлтый потолок из общаги, с которого всё началось почти три года назад.

Три года, подумал он. Почти три года.

Рита сказала: живёшь как будто знаешь куда. Он знал куда. Не точно, не по минутам – но направление было. И направление было правильным, он это чувствовал. Не потому что всё шло легко – не легко. Потому что шло.

Он закрыл глаза.

За окном был ноябрь, завод, фонарь, голые тополя.