Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Шестой разряд

Глава 1

Потолок был жёлтый.

Краснов лежал и смотрел на него. Не думал ничего – просто смотрел. Потолок был жёлтый, в углу за батареей шла трещина, и по этой трещине он когда-то умел определять, сколько времени до подъёма: если в трещине темно – ещё ночь, если серо – скоро шесть. Сейчас было серо.

Он это знал. Он знал этот потолок.

Это было первое, что он понял – что знает потолок. Второе – что потолок неправильный. Потолок должен быть белый, ровный, с маленьким пятном от протечки над левым плечом. Фрау Бауэр из домоуправления обещала закрасить ещё в феврале. Не закрасила.

Краснов моргнул.

Трещина была на месте. Батарея шипела – тихо, привычно, как она шипела всегда зимой, когда давление в системе падало. За стеной храпел Колян. Сквозь занавеску – серый свет двора, фонарь ещё горел, значит не позже шести.

Он поднял руку и посмотрел на неё.

Рука была его. Он её знал – широкая ладонь, короткие пальцы, въевшаяся в кожу у основания большого пальца окалина от того случая на фрезерном, когда он стоял не там. Но суставы были другие. Гладкие. Без узлов, которые в холод ныли так, что с утра не сразу разогнёшь. Кожа была другая – плотная, не старая.

Краснов сел.

Голова привычно качнулась – вчера пили. Не сильно, по советским меркам даже умеренно, но утром всё равно чувствовалось: тяжесть за глазами, сухость во рту, желание лечь обратно. Он это знал тоже – это похмелье, это его похмелье, его тело знало его хорошо. Но под похмельем было что-то ещё: ощущение, что он вернулся из очень долгой поездки и не может сразу вспомнить, где у него что лежит.

Колян перестал храпеть, повернулся к стене, засопел.

Краснов встал.

Пол был холодный – он забыл тапочки под кроватью, нащупал их ногой, сунул ноги. Прошёл к умывальнику – в комнате был умывальник, маленький, с облупившейся эмалью, холодная вода только. Открыл кран. Наклонился. Посмотрел в зеркало.

Долго смотрел.

Из зеркала смотрел он – двадцать шесть лет, тёмные волосы, не мятые, а просто взъерошенные, тёмные круги под глазами. Худое лицо, которое он помнил по старым фотографиям. Карточка с ноября 1977-го, они с Коляном на заводском празднике, он там именно такой – худой, немного исподлобья, с папиросой. Карточка осталась у Риты. В Тольятти. Или нет – они же уехали, забрали всё. Где карточка теперь – в какой-то коробке в Ингольштадте, в кладовке.

Краснов провёл ладонью по лицу.

Я умер, – подумал он. Первая мысль, ясная и спокойная. Я умер в цеху, сердце, мне было шестьдесят пять. Курт был рядом. Кажется, Курт.

Вторая мысль пришла сразу за первой, без паузы:

Нет. Хуже.

В умывальной в конце коридора было холоднее, чем в комнате. Кафельный пол, четыре раковины, одно зеркало длинное с трещиной посередине. Кто-то уже был – шумела вода в кабинке, кто-то из ранней смены. Краснов умылся, почистил зубы. Зубная щётка висела на своём крючке – второй слева, это он знал, тело знало. Много чего знало тело. Оно знало этот коридор, эти раковины, этот запах хлорки и мыла. Оно помнило, где стоять, чтобы не задевать дверь кабинки. Оно знало, что после умывания надо идти налево, потом прямо, потом вниз по лестнице и через двор в столовую.

Краснов шёл и думал.

Думал методично, как привык думать за станком, когда работа шла сама и голова была свободна. Факты. Что есть факты.

Факт первый: он в общежитии завода, в комнате с Коляном Ветровым, в городе Тольятти. Он это знает – тело знает, и он сам знает, это не противоречит одно другому.

Факт второй: на дворе март 1977 года. Это он вычислил из мелкого – из отрывного календаря на стене (он глянул, проходя мимо: 14 марта, понедельник), из вчерашнего разговора, который всплыл в памяти: Колян жаловался, что в субботу не дали отгул, хотя обещали, и теперь неделя будет длинная. Из того, как выглядел двор – снег ещё лежал, но уже серый, весенний, с проплешинами.

Факт третий: он – Виктор Семёнович Краснов, токарь третьего разряда цеха механообработки номер три, двадцать шесть лет. Это его тело. Это его жизнь, которую он прожил и помнит. И одновременно это жизнь, которую он прожил и забыл, потому что потом была другая жизнь, длиннее и тяжелее.

Факт четвёртый, самый неудобный: он помнит обе.

Столовая была открыта. Запах – перловая каша, хлеб, компот из сухофруктов. Этот запах Краснов помнил хорошо – из первой жизни. Он тридцать лет ел немецкую еду, хорошую, сытную, но этот запах иногда снился. Теперь снился наяву.

Он взял поднос. Встал в очередь. Впереди двое из литейного – он их не знал по именам, но лица были знакомые, фоновые. За спиной кто-то обсуждал вчерашний хоккей. ЦСКА выиграл, это он помнил – не потому что следил за хоккеем, а потому что Колян вчера ругался: болел за «Крылья», «Крылья» проиграли.

Каша. Хлеб. Компот.

Он сел у окна. За окном был заводской двор – серый, мартовский, с лужами там, где снег уже сошёл. Вдали – корпуса. Трубы. Огни. Завод работал в три смены, завод никогда не останавливался, завод был вечный, как казалось.

Как казалось, – повторил он про себя.

В 1991-м завод не остановится, но что-то в нём сломается. Не сразу, постепенно. Краснов видел это из Германии – читал в газетах, слушал по радио, смотрел по телевизору. АвтоВАЗ выживет – но цена выживания будет плохая. Бартерные схемы, долги, криминал, машины которые всё хуже и хуже, инженеры которые уходят, потому что платить нечем. Он это видел. Он уехал раньше, чем увидел худшее, но понял по траектории – куда всё идёт.

Краснов ел кашу и думал.

Он не думал – почему это со мной случилось. Этот вопрос он отложил сразу: ответа нет, вопрос бесполезный. Он думал о другом.

Что у него есть.

Цех открывался в половину восьмого. До половины восьмого оставался час, Краснов вернулся в комнату, разбудил Коляна – тот всегда просыпал, если не разбудить – и пошёл одеваться.

Спецовка висела на крючке. Он её узнал – правый карман зашит после того, как оторвался, зашит криво, белой ниткой по синей ткани. Он надел. Застегнул. Взял рукавицы.

Колян возился, искал носки. Это тоже было знакомо.

Они шли на завод вместе – через двор, через проходную, предъявили пропуска. Охранник кивнул, не глядя. Краснов прошёл турникет и поймал себя на ощущении, которое его удивило: что-то похожее на облегчение. Будто правильное место.

В цеху было шумно и пахло металлом и маслом – запах, который он знал так же хорошо, как запах столовой, только этот он не забывал никогда. В Ингольштадте запах был похожий, но чище, там была другая вентиляция, другое масло, другой металл. Здесь – гуще, тяжелее, с примесью чего-то горелого от соседнего участка.

Он прошёл к своему станку.

1К62. Серый, основательный, с поцарапанным кожухом над патроном – кто-то давно уронил что-то тяжёлое, вмятина осталась. Краснов положил руку на суппорт. Покачал. Почувствовал люфт.

Три десятки, не меньше. Может, четыре.

Он покачал ещё раз, осторожно, проверяя в обоих направлениях. Четыре. Почти четыре.

В Ингольштадте такой станок поставили бы на техобслуживание. Не потому что нельзя работать – можно, с поправкой на люфт. Но нельзя работать точно, а работать неточно не имеет смысла, потому что из неточной работы получаются неточные детали, а неточные детали – это брак, переделка, потери. Эту логику там понимали все, от мастера до директора. Здесь – не понимали. Здесь с люфтом работали, потому что станок есть станок и грех жаловаться.

Краснов включил станок. Прогрел. Взял деталь – вкладыш, которых в этот день предстояло сделать сорок штук по плану.

Руки встали сами. Это было странно и правильно одновременно – тело помнило движения, мышцы помнили, пальцы знали, как зажать патрон, как выставить резец, как смотреть на лимб. Он работал и чувствовал, как две памяти складываются в одну: молодые руки и старое знание, и это сочетание давало что-то лучше, чем было в любой из прошлых жизней по отдельности.

Первую деталь он снял через восемь минут – чуть быстрее нормы. Промерил. Размер в допуске, шероховатость – средняя, ничего лишнего.

Вторую – через семь.

Гаврилов появился около десяти. Мастер ходил по цеху по своему маршруту: от входа вдоль правого ряда, потом поперёк, потом вдоль левого. Останавливался там, где хотел остановиться, смотрел, шёл дальше. Гаврилов был невысокий, жилистый, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели так, как смотрят люди, привыкшие оценивать работу, а не человека. Краснов помнил его хорошо – из первой жизни помнил. Тело помнило иначе: рефлекторное напряжение, когда мастер подходил близко. Реципиент боялся. У реципиента были причины.

Гаврилов подошёл, встал чуть сбоку – так, чтобы видеть станок и руки. Краснов не оглянулся. Продолжал работать.

Мастер стоял минуту, может чуть больше. Потом пошёл дальше.

Краснов снял деталь. Промерил. Вкладыш был хороший.

В обед пошёл дождь – мелкий, мартовский, почти снег. Рабочие сидели в столовой дольше обычного, никто не торопился выходить. За столом напротив трое обсуждали что-то про гараж – кооперативный гараж, кто платит, кто не платит, кто занял чужое место. Краснов ел и слушал вполуха.

Колян сел рядом, хлопнул по плечу:

– Витёк, вечером в красный уголок. Сёмка достал портвейн, нормальный, не палёный.

Краснов кивнул. Колян этого хотел – ответа «да». Краснов дал ответ «да».

После обеда – снова станок. К трём часам у него было тридцать две детали из сорока. Он работал ровно, без рывков. Тело не уставало так, как уставало в шестьдесят пять – это была неожиданная радость, простая и физическая: руки не болели, спина не болела, глаза фокусировались хорошо. Он поймал себя на том, что не думал об этом специально – просто работал, и работа шла.

Последние восемь деталей он сделал к концу смены с запасом.

Гаврилов проходил мимо, когда Краснов складывал детали в лоток. Остановился. Посмотрел на лоток. Посмотрел на Краснова.

Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Вечером в красном уголке было накурено. Сёмка Орлов разлил портвейн по стаканам – у него была бутылка «Агдама» и одна настоящая, молдавская, красная этикетка. Молдавскую открыли первой. Краснов взял стакан, пригубил, поставил перед собой.

Разговор шёл сам – про хоккей, про то, что в магазине опять нет сапог нужного размера, про соседний цех, где мастер Зубков совсем озверел и гоняет всех по-чёрному. Краснов слушал. Иногда кивал. Стакан у него убывал медленно – никто не замечал.

Потом Колян достал карты, сели играть в дурака. Краснов играл. Проигрывал нарочно – не из вежливости, а потому что хотел думать, а не считать карты. Думать было важнее.

Он думал о резце.

Сегодня работал со стандартным резцом из инструментальной – Т15К6, советский твёрдый сплав, нормальный сплав, с ним можно работать. Заточен был посредственно: передний угол маловат, задний чуть великоват, радиус при вершине неровный. С таким резцом деталь получится в допуске, но шероховатость будет средняя. Можно лучше.

Он знал – можно лучше. Знал, как именно. Знал геометрию, которую использовали в Ингольштадте для похожих операций – не DIN слепо, а с поправкой на материал и режим. Это не было секретом, это было просто знание, которое там было у всех, а здесь – ни у кого.

Завтра он заточит резец сам.

Колян бросил карты, потянулся за бутылкой. Кто-то рассказывал анекдот – Краснов слышал концовку, засмеялся вместе со всеми, хотя начала не слышал.

Поздно вечером, уже в темноте, он лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина была еле видна – уличный фонарь давал мало света через занавеску. Колян спал. Батарея шипела.

Краснов думал.

Он думал о заводе – о том, каким он видел его сегодня, и о том, каким помнил из газет и из рассказов знакомых, которые остались. Он думал о люфте в суппорте и о резце с неправильной геометрией, и о том, что эти две маленькие вещи умножить на тысячу станков и триста рабочих дней в году дают цифру, которую он мог посчитать только приблизительно, но приблизительно её и не надо было – она была очевидна. Большая цифра потерянного качества. Каждый день.

В 1991-м завод войдёт в рынок с этой цифрой за плечами. Четырнадцать лет накопленных потерь. И с ними – в рынок, где подождать не могут.

Четырнадцать лет, – подумал он.

Нет. Меньше. Меньше, если начать сейчас.

Он не думал о стране. Не думал о партии и правительстве, об Афганистане, который ещё не начался, о Горбачёве, которого ещё никто не знал. Он думал о резце. О суппорте с люфтом. О сорока вкладышах, которые он сегодня сделал, и о том, что завтра сделает сорок лучше.

Это было достаточно на первый день.

Завод закроет смену в 1991-м с убытком в миллиард, – подумал он перед тем, как закрыть глаза. – Я это знаю. Больше никто здесь не знает.

Пока.

Глава 2

Резец он взял в среду.

Не в Tuesday – он поймал себя на немецком слове и одёрнул: здесь не вторник, здесь среда, здесь по-русски. Это было мелкое, но неприятное: иногда из-под советского всплывало немецкое, как всплывает что-то со дна, когда долго стоишь в воде. Слова, обороты, единицы измерения. Он думал «ноль-пять миллиметра», а перед глазами стояло «0,5 mm» латиницей. Думал «смазочно-охлаждающая жидкость» и слышал «Kühlschmierstoff». Это надо было контролировать. Пока – контролировалось.

Резец он взял в инструментальной кладовой у Валентины Степановны – она сидела в будке за сетчатым окошком, выдавала инструмент по требованиям, записывала в журнал. Стандартный проходной упорный, Т15К6, новый, из последней партии. Валентина Степановна записала, не подняв головы. Краснов взял резец и пошёл на участок.

На участке был обеденный перерыв – рабочие разошлись, станки стояли. Он сел на верстак, достал оселок. Оселок был его личный, он его купил ещё в первой жизни – или в этой, тело помнило, что купил, когда – не помнил. Оселок был хороший, двусторонний, зернистость подходящая.

Он взял резец и начал точить.

Думать за оселком было удобно. Руки работали сами, внимание – наполовину на угол заточки, наполовину свободно. Он думал методично: что он знает, чего не знает, что из этого полезно и что – нет.

Что он знает точно.

Технологию – знает хорошо. Двадцать пять лет на немецком заводе дали ему то, чего не давало советское ПТУ: не просто умение работать на станке, а понимание, почему именно так, а не иначе. Режимы резания, геометрия инструмента, допуски и посадки, контроль качества – он знал это как знают язык, на котором думают, а не на котором говорят с иностранцами. В Ингольштадте он сначала делал руками, потом его начали учить головой – немцы любили, чтобы рабочий понимал процесс, а не только выполнял операцию. Это понимание осталось.

Советское производство он тоже знал – из первой жизни, восемь лет до эмиграции. Знал его изнутри: как оно устроено, на каких компромиссах держится, где у него прочность, а где трещины. Он знал, что плановая система умеет делать одно хорошо – гнать объём. Объём она гнала. Качество – нет, потому что качество не измерялось планом. Это не было секретом, это было структурой.

Историю он знал приблизительно. Из газет, из разговоров, из того, что слышал и читал в Германии про распад СССР. Крупными мазками: Афганистан начнётся в 1979-м, Олимпиада в 1980-м, Андропов и Черненко – коротко и быстро, потом Горбачёв, перестройка, 1991-й. Детали – нет. Он был рабочим, не политиком, советские газеты читал вполглаза, а немецкие про СССР писали мало и неточно. Политика для него была белым пятном. Это могло быть проблемой – или не быть, он пока не понимал.

Завод он знал плохо. Это было важное открытие первых трёх дней: реципиент знал свой цех и почти ничего за его пределами. Кто директор завода – Краснов помнил фамилию, читал в многотиражке. Как устроена цепочка от заготовки до конвейера – приблизительно, на уровне разговоров в столовой. Технологические связи между цехами, узкие места производства, где реально теряют качество и где – только на бумаге – всё знал про Audi, ничего не знал про ВАЗ. Это надо было исправить. Медленно, незаметно, не вызывая вопросов.

Резец был почти готов. Он провёл пальцем по режущей кромке – осторожно, подушечкой. Угол правильный. Радиус при вершине – чуть подправить.

Чего он не знает.

Людей – почти не знал. Это было хуже всего. В цеху тридцать семь человек, он помнил лица, помнил некоторые имена – реципиент знал их, и это знание было в нём, но неглубоко, как знают соседей по лестничной площадке: здороваешься, знаешь имя, больше ничего. Кто из них умеет работать хорошо и знает об этом, кто умеет и не знает, кто не умеет и знает, кто не умеет и не знает – этого он не знал. Это надо было понять.

Гаврилов – он начинал понимать. Три дня наблюдения дали картину: мастер был из тех, кто не говорит лишнего и замечает всё. Это хороший тип. С таким человеком можно работать, если не делать глупостей.

Фомин – знал меньше. Видел его дважды: один раз издали, когда тот разговаривал с бригадиром, один раз близко, когда проходил по цеху. Лицо закрытое, движения аккуратные. Человек, который давно научился не показывать, что думает. Это сложнее.

Остальные – пока контуры.

Краснов снял резец с оселка. Провёл по нему пальцем ещё раз. Хорошо. Лучше, чем было.

Он поставил резец на место – не на полку, а прямо в суппорт, выставил по лимбу. Включать не стал – перерыв ещё не кончился. Просто смотрел на него.

Был ещё один вопрос, который он не задавал вслух, но который был.

Что с Коляном.

Колян Ветров, двадцать восемь лет, добродушный раздолбай с третьим разрядом и привычкой всё откладывать на потом. Краснов его знал – реципиент знал его хорошо, четыре года в одной комнате. И он сам знал – из той жизни, краем: Колян остался в Тольятти, они с Ритой уехали в 91-м, и через несколько лет до него дошло через общих знакомых, что Колян пьёт серьёзно. Не просто выпивает – пьёт. Дети уехали, жена ушла. Один в той же комнате в той же общаге, потому что квартиры не дали, не успел, не получилось.

Краснов это знал. Колян не знал ничего.

Он думал об этом без особенного надрыва – просто как о факте, который есть. Что с ним делать – не знал. Нельзя сказать человеку: через пятнадцать лет ты сопьёшься, сделай что-нибудь сейчас. Даже если бы можно было сказать – Колян бы не поверил. Люди не верят в своё будущее, когда оно плохое. Особенно в двадцать восемь, особенно когда сейчас ничего не болит.

Можно было другое. Можно было быть рядом – не навязчиво, не поучительно, просто рядом. Этого Краснов пока не умел формулировать точнее. Рядом – и посмотреть, что из этого выйдет.

В цехе зашумело – кончился перерыв, рабочие возвращались. Краснов слез с верстака, занял место у станка. Включил.

Результат он почувствовал на второй детали.

Первая – как обычно, пока рука и станок не вошли в ритм. Вторая – другая. Резец шёл иначе: ровнее, с меньшим усилием на подаче, стружка завивалась правильно – не лентой, которая мешает, а короткой спиралью, которая сама падает в поддон. Краснов снял деталь, промерил микрометром.

Размер – точнее, чем вчера. Шероховатость – лучше.

Он поставил деталь в лоток. Взял следующую заготовку.

В Ингольштадте это называлось просто – правильный инструмент. Не лучший станок в мире, не гений за суппортом, а правильный инструмент, правильно подготовленный. Это была первая вещь, которую ему там объяснили: хороший рабочий не тот, кто умеет работать плохим инструментом. Хороший рабочий тот, кто не работает плохим инструментом.

Здесь эту логику не понимали – или понимали, но не могли себе позволить. Инструмент был казённый, его точили как придётся, менять геометрию под конкретную операцию считалось лишней работой. Лишней, пока не считаешь, сколько стоит эта лишняя работа в пересчёте на брак и переделку.

Краснов считал – в уме, пока работал. Получалось неплохо. Получалось, что его сегодняшние двадцать минут на оселке дадут за смену плюс три-четыре детали сверх нормы при том же времени – просто за счёт чистоты реза. Не потому что он работал быстрее, а потому что станок меньше сопротивлялся.

Это была маленькая цифра. Умноженная на тридцать семь человек в цеху – уже другая.

Он не торопился делать выводы вслух. Это было не время для выводов вслух.

Гаврилов появился после обеда – второй обход. Краснов услышал его шаги раньше, чем увидел: мастер ходил определённым образом, быстро и ровно, каблуки стучали коротко и чётко. Краснов не оглянулся.

Гаврилов остановился у его станка.

Стоял дольше, чем в понедельник. Краснов это чувствовал спиной – не видел, но чувствовал. Он продолжал работать: подача, отвод, промер штангелем, следующая заготовка. Руки не сбивались. В первой жизни он бы сбился – реципиент сбивался, когда мастер смотрел, терял темп, делал лишние движения. Он – нет.

– Резец поменял? – спросил Гаврилов.

– Переточил.

– Сам?

– Сам.

Пауза. Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток.

– Покажи.

Краснов вынул резец из суппорта, подал мастеру. Гаврилов взял его двумя руками, поднёс к свету – в цеху было светло, но у окна лучше. Смотрел долго. Провёл ногтем по режущей кромке – проверял, нет ли зазубрин. Перевернул, посмотрел на задний угол.

Вернул резец. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Краснов поставил резец обратно в суппорт. Продолжил работать.

Он понимал, что Гаврилов видел. Угол переднего был другой, чем у стандартных резцов из инструментальной. Не намного – на три-четыре градуса, это не революция. Но мастер с двадцатью годами в цеху видел такие вещи, это было его работой – видеть такие вещи. Он видел. И промолчал. Это могло значить разное: мог не понять, мог не одобрить, мог одобрить и не показать. Пока неясно.

Ясно было одно: заметил.

В конце смены Краснов убирал рабочее место – это была привычка немецкая, здесь её не было ни у кого. Здесь уходили как есть: стружка в поддоне, инструмент на полке как бросили, тряпка на станке. Он убирал методично: стружку в сборник, инструмент на место по порядку, станок протёр ветошью, ветошь на крючок. Занимало пять минут. Никто не смотрел.

Потом он сделал то, что собирался сделать с утра.

Достал из кармана спецовки сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул. На листе был нарисован от руки, карандашом, план цеха – приблизительный, но верный: расположение станков, проходы, инструментальная кладовая, верстаки, стеллажи с заготовками. Он рисовал его вечером, когда Колян спал, по памяти – реципиент помнил цех хорошо, это была его территория.

Краснов смотрел на план и думал.

Стеллажи с инструментом стояли у дальней стены – от большинства станков метров двенадцать, иногда больше. Каждый раз, когда рабочий шёл за резцом или за оправкой – двенадцать метров туда, двенадцать обратно. Умножить на количество ходов за смену. Умножить на тридцать семь человек. Умножить на рабочие дни в году.

Это была не потеря качества. Это была потеря времени. Другое, но тоже считаемое.

Он смотрел на план и думал, как разложить инструмент по-другому. Не переставить стеллажи – это большая работа, это заявка, согласования, деньги. Просто переложить инструмент внутри стеллажей: то, что берут часто – ближе, то, что редко – дальше. Элементарно. Занимает один вечер. Не требует ничьего разрешения, если делать аккуратно.

Он сложил лист, убрал в карман.

Не сейчас, – решил он. Рано. Три дня – рано. Пусть пройдёт хотя бы месяц. Пусть люди привыкнут к тому, что он другой, прежде чем он начнёт что-то менять руками.

Это тоже было знание из Ингольштадте – не техническое, человеческое. Перемены, которые делают быстро и без объяснений, люди не принимают. Перемены, которые делают медленно и когда все уже согласны – принимают. Разница между первым и вторым – это время, которое кажется потерянным, а на самом деле не потерянное.

Краснов повесил ветошь на крючок.

Пошёл в раздевалку.

Вечером он не пошёл к Коляну.

Колян позвал – снова красный уголок, снова кто-то что-то достал, он уже точно не слушал. Краснов сослался на голову. Колян пожал плечами – «ну как знаешь» – и ушёл.

Краснов лежал на кровати и читал.

Книга была из заводской библиотеки – он зашёл туда в обеденный перерыв, пока Колян ходил за добавкой. Библиотека была маленькая, три стеллажа художественного и один технического. В техническом – справочники, ГОСТы в папках, несколько учебников по технологии машиностроения, подшивки журнала «Машиностроение и металлообработка». Он взял подшивку за 1975–1976-й год.

Читал и делал пометки на полях отдельного листа – не в журнале, в журнале нельзя. Пометки мелкие, свои: где советский стандарт совпадал с тем, что он знал из Германии, где расходился и насколько, где советский был лучше – это тоже случалось, не часто, но было.

Он читал долго. Колян вернулся, повалился на кровать, скоро захрапел. Краснов читал ещё час при настольной лампе – лампа была его, он её купил в первой жизни, она стояла на тумбочке. Потом свет выключил.

Лежал в темноте.

Думал о том, что прочитал. Думал о резце. Думал о плане цеха, который лежал в кармане спецовки – спецовка висела на крючке у двери.

Потом подумал о другом.

Он подумал о том, что у него нет никого, кому можно рассказать. Это было странное ощущение – не одиночество, он прожил достаточно, чтобы не бояться одиночества. Другое. В Ингольштадте были Курт и Дитер, с которыми он пил пиво после смены и иногда говорил о работе – по-настоящему, не для вежливости. Была Рита, которая не понимала производство, но понимала его. Здесь – никого. Рита была где-то в городе и не знала о его существовании. Курт и Дитер не родились ещё или были детьми.

Он лежал и думал, что это нормально. Что он справится.

Что инвентаризация, которую он делал три дня, почти закончена.

Что у него есть: знание, руки, время и ясное понимание, что надо делать. Что у него нет: союзников, репутации, доверия. Что первое ценнее второго, но второе нужно, чтобы первое работало.

Что начинать надо с малого. С резца. С пятнадцати минут на оселке. С сорока деталей вместо тридцати восьми.

Не надо спасать завод сразу, – подумал он. Надо сначала научить один станок работать правильно. Потом второй. Потом – посмотрим.

Батарея шипела. Колян храпел.

Краснов закрыл глаза.

Утром, в четверг, он точил следующий резец.

Этот – чуть иначе: другая операция, другой материал заготовки, режим другой. Он подобрал геометрию под конкретную задачу, не под стандарт. Занял двадцать минут. Встал к станку.

Гаврилов пришёл в половину десятого. Остановился у станка, как вчера. Смотрел. Краснов работал.

– Вчера сорок две сдал, – сказал мастер. Не спросил – сказал. Он знал цифру, он всегда знал цифры.

– Сорок три, – поправил Краснов.

Гаврилов помолчал.

– С каких пор?

Краснов понял вопрос. С каких пор он стал работать так. Не «почему» – Гаврилов не спрашивал почему, это был не его вопрос. С каких пор – другой вопрос, почти технический.

– С понедельника, – ответил Краснов.

Гаврилов кивнул – один раз, коротко. Пошёл дальше по цеху.

Краснов продолжил работать.

Он думал: мастер пересчитает в уме. Сорок три вместо сорока – плюс три к норме. Три детали в день, двадцать рабочих дней в месяц – шестьдесят деталей сверх плана в месяц с одного станка. Это цифра, которую мастер чувствует, даже если не записывает. Это его цех, его план, его показатели.

Гаврилов это почувствует. Он уже почувствовал – потому и спросил.

Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток.

Всё шло правильно. Медленно – но правильно.