Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 38

Чернобыль случился в апреле.

Краснов услышал краем – сначала слухи в столовой, потом коротко по радио, потом длинно в газетах, когда газеты наконец написали. Несколько дней между событием и официальным сообщением были как пауза перед тем, как система решает, можно ли об этом говорить. Решила – можно. Но поздно.

Он читал в кабинете. Реакторный зал, взрыв, уровень радиации, эвакуация. Официальный язык скрывал масштаб, но не мог скрыть полностью – цифры говорили сами.

Краснов откинулся на спинку кресла. Смотрел в окно.

Он думал не о политике. Думал об инженерной конструкции – о том, как система скрывает проблему до тех пор, пока проблема не становится катастрофой. Операторы видели отклонения. Кто-то видел раньше. Кто-то, возможно, докладывал. Но система была устроена так, что плохие новости не поднимались вверх – потому что плохие новости наказывали того, кто их приносил. Значит, не приносили. Значит, не видели. Значит – взрыв.

Именно против этого он строил независимый контроль. Именно против этого – честные данные, которые не принадлежат начальнику производства и которые нельзя «согласовать» в удобную сторону. Именно против этого – Климов, который пришёл на первой неделе и нашёл три акта у Верещагина.

ВАЗ не атомная станция. Цена ошибки другая. Но принцип – один.

Краснов закрыл газету. Убрал в ящик. Позвонил Климову.

– Как журнал отклонений?

– На следующей неделе запускаем пилот по трём цехам, – сказал Климов. – К концу месяца – по всем.

– Хорошо. Ускоряй.

– Что-то случилось?

– Нет. Просто – ускоряй.

Климов помолчал секунду.

– Чернобыль читали?

– Читал.

– Я тоже. – Пауза. – Понял.

Краснов положил трубку.

В тот вечер они с Ритой разговаривали долго – первый раз за долгое время так. Она купила три газеты, читала весь день, принесла домой. Они сидели на кухне, Андрей спал, Белла Марковна ушла к себе.

– Это страшно, – сказала Рита.

– Да.

– Они скрывали. Несколько дней.

– Система так работает. Плохие новости не поднимаются.

Рита смотрела на него.

– Ты всегда это знал?

– Да.

– Поэтому твоя служба контроля подчиняется Соколову, а не производственному блоку?

Краснов смотрел на неё. Иногда Рита формулировала так точно, что он не знал, что добавить.

– Да, – сказал он.

Рита кивнула. Взяла газету. Продолжила читать.

Это был новый способ их разговора. После Горбачёва, после гласности – газеты стали писать иначе. Не всё, не сразу, но всё больше. Рита читала с интересом, который раньше не имел смысла проявлять – раньше в газетах была правильная часть правды и только. Теперь – иногда неправильная тоже.

Они обсуждали прочитанное. Не политику как таковую – Краснов политики избегал намеренно – но факты, которые теперь можно было называть вслух. Это было странное ощущение для человека, который восемь лет не говорил лишнего: вдруг оказалось, что говорить можно больше.

Правда, Краснов не торопился пользоваться этим. Знал, что гласность – не навсегда. Системы редко разрешают говорить правду надолго.

Савельев в те месяцы выглядел иначе.

Краснов видел его редко – их пути теперь пересекались меньше, технический директор жил в другой части заводской иерархии, чем партком. Но несколько раз – в коридоре, на общезаводских мероприятиях. Савельев делал всё то же самое, что делал всегда: собрания, протоколы, инструктажи. Но что-то изменилось в том, как он это делал.

Однажды Краснов столкнулся с ним у кофемашины в заводоуправлении – не встречались специально, просто оба оказались.

– Савельев, – сказал Краснов.

– Краснов.

Помолчали. Кофемашина гудела.

– Как вы относитесь к происходящему? – спросил Краснов. Осторожно, без конкретики – но Савельев понял, про что.

Парторг смотрел на кофемашину.

– Я всю жизнь думал, что если говорить правду – станет лучше, – сказал он медленно. – Теперь говорить можно. – Пауза. – Не знаю, станет ли лучше.

Краснов молчал.

– Чернобыль, – сказал Савельев. – Это не случайность. Это система. – Он взял стакан с кофе. – Я это знал. Но думал – исключение. Теперь думаю – нет.

– Что вы будете делать?

Савельев посмотрел на него.

– Делать то же, что делал. – Пауза. – Только честнее.

Он ушёл.

Краснов стоял с кофе. Думал о том, что Савельев – человек, который умеет меняться внутри, оставаясь снаружи тем же. Это редкое качество.

В июне Хаус написал из Штутгарта. Не про консалтинг – просто коротко: читал про Чернобыль, думал про советское производство, интересовался, как Краснов видит ситуацию. Краснов ответил по-немецки, коротко: «Это системный сбой. Мы строим систему, которая такого не допускает. Медленно. Но строим».

Хаус ответил одним словом: «Verstanden». Понял.

К концу года гласность стала привычной – в том смысле, что люди перестали удивляться, что можно говорить. Заводской партком провёл несколько открытых собраний – впервые за историю завода, где рабочие задавали вопросы, не подготовленные заранее. Савельев сидел на каждом и отвечал. Иногда говорил: «Не знаю». Это тоже было впервые.

Краснов на одном из таких собраний был. Сидел в зале, слушал. Не говорил ничего – это было не его место, не его формат. Но слушал.

Один рабочий из механосборочного – пожилой, лет пятидесяти пяти – встал и спросил: «Почему у нас одни нормативы на бумаге, а другие в жизни? Кто их так написал и зачем?»

Савельев смотрел на него долго. Потом сказал: «Потому что так сложилось. Это неправильно. Мы работаем над этим».

Краснов думал: работаем над этим – это Климов с единым журналом, это переписанные карты двух лет назад, это смешанная оплата, это всё, что он делал последние девять лет. Это и есть «работаем над этим». Просто без пленума.

После собрания рабочий из механосборочного подошёл к нему – узнал, наверное, или кто-то подсказал.

– Краснов?

– Да.

– Вы технический директор?

– Да.

Рабочий смотрел на него.

– Почему у нас стало меньше брака? Я работаю двадцать лет. Последние года три – меньше.

– Карты переписали. Систему оплаты изменили. Независимый контроль поставили.

– Это всё вы?

– Мы.

Рабочий кивнул. Ничего больше не сказал. Ушёл.

Краснов смотрел ему вслед. Думал: двадцать лет. Этот человек двадцать лет работал в системе, которая производила лишний брак, и не знал почему. Теперь знает – отчасти, в своей версии. «Меньше брака». Этого ему достаточно.

Этого было достаточно.

Глава 39

Хаус приехал в феврале.

Не один – с командой из четырёх человек. Двое технологов, один специалист по производственным системам, один по логистике поставок. Все четверо – аккуратные, профессиональные, с кожаными блокнотами и тем особым немецким выражением сосредоточенной внимательности, которое Краснов помнил хорошо.

Встретил их у проходной. Хаус пожал руку – крепко, коротко.

– Gut, dass wir endlich anfangen können, – сказал он по-немецки. – Хорошо, что наконец начинаем.

– Добро пожаловать, – ответил Краснов по-русски. – Переводчик готов.

Хаус чуть усмехнулся.

– Мне переводчик не нужен. Для остальных – да.

Три месяца. Это была другая работа, чем всё предыдущее.

Риччи в 1978-м – один разговор у станка, двадцать минут. Делегация Fiat – три дня, официальный осмотр. Porsche в 1984-м – один визит, три человека, два разговора. Теперь – четыре человека на три месяца, с доступом к производству, с правом запрашивать документы и разговаривать с рабочими.

Краснов поставил Хаусу кабинет рядом со своим. Это было осознанным решением: немцы должны видеть, что их принимают как коллег, а не как инспекторов. Разница важная.

Первые две недели Хаус и его команда ходили по цехам. Смотрели. Не вмешивались, не задавали лишних вопросов – наблюдали. Краснов видел их иногда в разных корпусах, кивал. Они кивали в ответ.

На третьей неделе Хаус пришёл к нему.

– Краснов, – сказал он, садясь. – Три наблюдения.

– Слушаю.

– Первое. У вас хорошая методология на бумаге. Карты точные, стандарты написаны правильно. Это лучше, чем я ожидал.

– Мы работали над этим три года.

– Видно. – Хаус открыл блокнот. – Второе. Между картой и реальным исполнением – разрыв. Не везде. В цехе три – почти нет. В шестом цехе – есть. В девятом – большой.

– Это известная проблема. Климов работает над единым стандартом для контролёров.

– Климов хорошо работает. – Хаус сделал пометку. – Третье. – Он закрыл блокнот. – Ваши рабочие не понимают, зачем они делают то, что делают. Они знают что – но не зачем.

Краснов смотрел на него.

– Объясните.

– Сборщик знает: нужно затянуть болт с таким-то моментом. Он это делает. Но он не знает, что происходит, если не затянуть. Какой узел нагружается, какой отказ возникает, почему покупатель вернёт машину. – Хаус говорил ровно, без осуждения. – В нашем производстве каждый рабочий знает, что происходит дальше по цепочке. Знает конечного покупателя – не лично, но как понятие. Это меняет отношение к работе.

Краснов думал. Это был правильный диагноз – он чувствовал его и раньше, но не формулировал так точно.

– У нас не было для этого инструмента, – сказал он.

– Сейчас есть. Гласность, – Хаус произнёс русское слово с лёгким акцентом. – Можно говорить. Расскажите рабочим, для кого они делают. Конкретно. Не «советский народ» – конкретный человек, который купит эту машину и проедет на ней сто тысяч километров.

– Это производственная идеология.

– Нет. – Хаус смотрел на него прямо. – Это мотивация через понимание. Разница большая.

Краснов кивнул.

– Что вы предлагаете конкретно?

– Программу обучения. Не техническую – контекстную. Каждый рабочий должен пройти через сборочный конвейер и увидеть, что происходит с его деталью дальше. Каждый сборщик должен знать статистику рекламаций по своему узлу. Не в целом – по своему конкретному узлу.

– Это большая работа.

– Да, – сказал Хаус. – Это полгода работы. И это важнее, чем следующие технические рекомендации, которые я собирался дать. – Пауза. – Потому что технику можно улучшить инструкцией. Понимание – нельзя.

Краснов смотрел на него. Потом:

– Вы правы.

– Я знаю. – Хаус открыл блокнот снова. – Теперь технические рекомендации.

Они разговаривали ещё час. Хаус был системным – каждое наблюдение с данными, каждая рекомендация с обоснованием. Краснов слушал и делал пометки. Иногда возражал – когда рекомендация была правильной по сути, но нереализуемой при текущих поставщиках или при советском регламенте. Хаус принимал возражения – не всегда соглашался, но принимал.

Это было правильное взаимодействие. Не иностранец, который учит отстающих. Два инженера, которые смотрят на одну проблему с разных сторон.

Потом случился конфликт.

В конце второго месяца Хаус предложил изменить схему смазки в одном из узлов двигателя. Технически – верно: новая схема снижала износ на пятнадцать процентов при стендовых испытаниях. Но она требовала другой вязкости масла. А масло поставлял один завод – Ярославский, и изменить спецификацию в советской системе означало согласование с министерством, которое занимало год минимум.

– Нельзя, – сказал Краснов.

– Технически можно.

– Технически – да. Системно – нет. Нам нужно новое масло. Масло поставляет один завод. Спецификацию менять – год согласований. – Краснов смотрел на него. – У нас нет года. У нас Женева каждый год, и экспортные контракты каждый квартал.

Хаус смотрел на него.

– Это неприемлемо.

– Это реальность.

– Реальность нужно менять.

– Менять – да, – согласился Краснов. – Но не сейчас, не этим. – Он думал секунду. – Давайте сделаем так: я ставлю изменение в список «после приватизации». Когда у нас будет свобода выбора поставщика – это первое, что реализуем. Сейчас – нет.

Хаус смотрел на него долго.

– Вы думаете о приватизации?

– Я думаю о том, что будет через несколько лет. Да.

– Официально это не объявлено.

– Официально – нет. Системно – неизбежно.

Хаус молчал. Потом:

– Хорошо. В список.

Они продолжили.

Этот разговор – про масло, про список, про «системно неизбежно» – Краснов вспоминал потом несколько раз. Хаус не просил объяснений, как Краснов знает про приватизацию. Просто кивнул и перешёл дальше. Немецкая прагматичность: если человек говорит что-то обоснованно – не важно, откуда он это знает.

Однажды вечером, уже в конце третьего месяца, они работали вдвоём – остальные уехали, нужно было доделать итоговый отчёт. Переводчик ушёл в шесть. Они разговаривали по-немецки.

В какой-то момент Хаус отложил бумаги.

– Краснов, – сказал он. – Можно личный вопрос?

– Да.

– Вы слишком хорошо говорите по-немецки для человека, который выучил язык от матери.

Краснов смотрел на него.

– Я много читал, – сказал он. – Технические тексты. Двадцать лет.

Хаус смотрел на него долго. Краснов выдержал взгляд – спокойно, как всегда, когда приходилось говорить неполную правду.

– Двадцать лет, – повторил Хаус. – Значит, вы начали читать немецкие технические тексты в шестнадцать.

– Да.

– Почему?

– Потому что лучшая техническая литература по машиностроению – немецкая.

Это была правда. Не вся правда, но правда.

Хаус смотрел на него ещё секунду. Потом взял ручку.

– Хорошо, – сказал он. Вернулся к отчёту.

Он не поверил. Краснов это видел – Хаус был умным человеком, который умел складывать два и два. Но он также был профессиональным консультантом, который знал, что некоторые вопросы лучше не задавать снова.

Они закончили отчёт в одиннадцать вечера. Хаус собрал бумаги, встал.

– Хороший завод, – сказал он. – Трудный, но хороший.

– Знаю, – сказал Краснов.

– Ещё лет пять – и будет действительно хороший.

– Пять лет – много.

– Для такого завода – нет.

Хаус ушёл. Краснов остался в кабинете. Смотрел на стопку документов – итоговый отчёт на шестидесяти страницах, рекомендации, список «после приватизации».

Пять лет. До 1992-го. Хаус говорил без знания о 1991-м. Краснов – с этим знанием.

Пять лет не было. Было четыре.

Надо было торопиться.

Глава 40

Зайцев сказал об этом в октябре – не в конце рабочего дня, утром, когда Краснов только пришёл.

Краснов снял пальто, повесил, подошёл к столу. На столе уже лежал кофе – секретарша знала его привычку. Телефон зазвонил сразу.

– Краснов. – Голос Зайцева был как всегда – ровный, без интонации. – Зайди.

– Через десять минут.

– Сейчас.

Он пошёл сразу.

Зайцев сидел в своём кабинете – большом, с двумя окнами, с видом на заводской двор. Один. Без бумаг перед собой. Это само по себе было необычным: Зайцев всегда сидел с бумагами.

– Садись, – сказал он. Не «Краснов», не «Виктор Семёнович» – просто «садись». Как в первый раз, в 1978-м.

Краснов сел.

Зайцев смотрел на него. Потом:

– Я ухожу. Конец года. – Пауза. – Соколов предлагает тебя на технического директора.

Краснов молчал.

– Это не вопрос, – сказал Зайцев. – Это информация. Вопрос в другом: ты готов?

– Когда мне нужно дать ответ?

– К завтрашнему утру. – Зайцев смотрел на него. – Но ты знаешь ответ сейчас.

Краснов знал. Не потому что хотел должности – он давно перестал думать о должностях как о цели. Потому что с позиции технического директора можно влиять на всё производство, а не на один блок. Потому что ему оставалось четыре года до 1991-го. Потому что нужно было успеть.

– Одно условие, – сказал Краснов.

– Климов, – сказал Зайцев.

– Да. Климов остаётся независимым. Подчиняется директору, не мне.

– Это правильно. Соколов согласится.

Краснов кивнул.

– Тогда – да.

Зайцев смотрел на него ещё секунду. Потом встал, протянул руку.

– Хорошо. – Пожал. – Ты был лучшим начальником цеха, который у меня был. – Он сказал это просто, без торжественности. – Постарайся не стать худшим техническим директором.

Краснов усмехнулся.

– Постараюсь.

Зайцев кивнул. Пошёл к окну.

Краснов вышел.

Решение о цехе он принял в тот же день. Прошёл к Рашидову – нашёл его в третьем участке, тот разговаривал с кем-то из рабочих, обернулся.

– Николай Петрович, – сказал Краснов. – Можно?

Они отошли в сторону.

– Я принимаю должность технического директора, – сказал Краснов. – С января. Цех принимаешь ты.

Рашидов смотрел на него. Не удивлённо – Рашидов давно знал, что это случится. Серьёзно.

– Понял, – сказал он.

– Серёга остаётся. Он тебе нужен.

– Знаю.

– Система оплаты – не трогать без нужды. Работает.

– Знаю.

Краснов смотрел на него. Рашидов ждал.

– Николай Петрович, – сказал Краснов. – Не останавливайся.

Рашидов смотрел на него секунду. Потом кивнул.

– Понял.

Краснов пошёл обратно. Прошёл через цех – привычным маршрутом, от входа по правому ряду, потом поперёк, потом по левому. Это был маршрут Гаврилова, который он перенял, когда стал мастером, и который прошёл тысячи раз с тех пор.

Станки работали. Серёга был у суппорта – промерял, записывал. Не поднял голову, когда Краснов прошёл мимо. Это было правильно: у Серёги была работа.

Краснов дошёл до дальней стены. Остановился у станка, где когда-то стоял Архипыч. Другой рабочий сейчас, молодой. Работал.

Краснов стоял минуту. Думал о том, что этот цех помнит всё – Гаврилова, Архипыча, Коляна, первый резец, первое рацпредложение, итальянцев, немцев. Всё это произошло здесь. Здесь он начинал.

Потом повернулся. Пошёл к выходу.

У двери остановился – привычка, которую выработал давно и уже не замечал. Обернулся.

Цех. Станки, люди, стружка, свет. Обычный день, обычная смена.

Он вышел.

Нового кабинета ещё не было – Зайцев переедет в декабре, до января Краснов оставался там, где был. Но он уже думал иначе. Не цех – завод. Не один производственный блок – все двенадцать цехов, сборочный, заготовительный, инструментальный. Другой масштаб. Другая ответственность.

Он думал о том, что Зайцев сказал: «лучший начальник цеха, который у меня был». Это было важно – не как похвала, как маркер. Хорошо сделал. Теперь – следующее.

Вечером дома Рита спросила сразу – она всегда знала, когда что-то произошло, по тому, как он заходил.

– Что случилось?

– Назначение. Технический директор.

Рита смотрела на него.

– Это хорошо?

– Да.

– Ты хочешь этого?

Краснов думал. Честный ответ.

– Мне нужно это. Не то же самое, что хочу – но близко.

Рита кивнула. Принимала его формулировки – всегда, даже когда они были неполными.

– Андрей сегодня нарисовал завод, – сказала она. – В садике. Воспитательница сказала, что у него хорошо получается.

– Завод?

– Трубы, корпуса, машины выезжают. – Рита смотрела на него с тем лёгким выражением, которое появлялось, когда она видела что-то правильное. – Сказал: это папин завод.

Краснов молчал секунду.

– Он никогда там не был.

– Видел из окна машины. Однажды ты возил его мимо, помнишь?

Он помнил. Андрею было три, они ехали куда-то, Краснов показал из окна: вон завод. Андрей смотрел серьёзно. «Большой», – сказал тогда.

– Завтра возьмёшь его с собой? – спросила Рита. – Не на работу. Просто показать.

Краснов думал.

– В субботу, – сказал он. – Когда людей меньше.

– Хорошо.

В субботу они шли через заводской двор – Краснов и Андрей, семь лет, серьёзный, с рюкзаком. Рюкзак не нужен был – просто Андрей всегда брал рюкзак, привычка.

Краснов показывал: вот корпуса, вот конвейер работает – через окно было видно, – вот инструментальный склад. Андрей смотрел внимательно. Не задавал много вопросов – скорее запоминал.

У цеха три Краснов остановился.

– Здесь я работал, – сказал он. – Много лет.

– Токарем?

– Токарем. Потом – мастером. Потом – начальником.

– А теперь?

– Теперь – над всем заводом.

Андрей смотрел на цех. Потом на отца.

– Это твой?

– Нет, – сказал Краснов. – Это наш. Всех, кто здесь работает.

Андрей думал.

– Но ты за него отвечаешь?

– Да.

– Значит, немного твой.

Краснов смотрел на него. Семь лет, и уже – эта логика.

– Немного да, – согласился он.

Они постояли ещё минуту. Потом пошли обратно. Андрей взял его за руку – просто так, без причины, как берут за руку, когда рядом идут.

Краснов думал: этот человек скоро спросит, может ли он уехать. Не сейчас – потом, лет через пять. И ответ будет тот же: да. Пусть едет, если захочет. Это его жизнь, не моя.

Но пока – рядом. И это хорошо.

Глава 41

Первого сентября он проснулся в пять утра.

Не потому что надо было рано – просто проснулся. Лежал в темноте, слушал, как дышит Рита. Думал о том, что сегодня Андрей идёт в школу. Первый класс.

Это было неожиданно важным. Он не думал, что будет так важно – просто школа, просто первый класс, это происходит со всеми детьми. Но лежал в пять утра и думал об этом.

В той жизни детей не было. Этот мальчик – только здесь. Только в этой жизни, которая получилась странной и единственной настоящей одновременно. Андрей шёл в школу первый раз – и для Краснова это тоже было первым разом. Он не знал, как это должно выглядеть изнутри.

Встал. Пошёл на кухню. Сделал кофе.

В половину восьмого Андрей вышел из своей комнаты – в форме, с портфелем, серьёзный до торжественности. Белла Марковна ахнула и достала фотоаппарат. Рита поправила воротник.

– Готов? – спросил Краснов.

– Да, – сказал Андрей. И не добавил ничего – просто «да», как говорят, когда уже готовились и решились.

Они шли втроём – Краснов, Рита, Андрей. Белла Марковна осталась дома, сказала: «Там и без меня народу хватит». Она была права.

У школы действительно был народ. Дети с цветами, родители с фотоаппаратами, учителя в праздничных нарядах. Краснов стоял в толпе и чувствовал себя чужеродным – не плохо, просто иначе, чем обычно. Здесь не было ничего, что он мог контролировать или улучшить. Это просто происходило.

Андрей стоял в шеренге своего класса. Смотрел прямо, не оглядывался. Потом оглянулся один раз – нашёл глазами отца, кивнул. Краснов кивнул в ответ.

Потом их повели в здание.

Краснов стоял ещё несколько минут у входа. Думал о том, что Андрею семь лет. Через четыре года – 1991-й. Он будет учиться в школе, когда страна изменится. Что он будет помнить об этом?

Рита взяла его под руку.

– Пойдём, – сказала она. – Ты опоздаешь.

Он опаздывал – в восемь было совещание. Но ещё стоял минуту.

– Витя.

– Да.

– Он справится.

– Я знаю.

– Тогда пойдём.

Они пошли.

Итоговый отчёт Хауса пришёл в октябре – через три недели после того, как команда Porsche Engineering уехала. Шестьдесят четыре страницы, аккуратные немецкие таблицы, рекомендации по приоритетам, список «после приватизации» из двенадцати пунктов.

Краснов читал несколько дней – не залпом, по частям, параллельно с текущей работой. Отмечал карандашом. Делал пометки на отдельных листах.

На двенадцатой странице был абзац, который он перечитал трижды.

По-немецки. В его переводе – примерно так: «Методология управления качеством, применяемая на заводе в настоящее время, является нестандартной для советского промышленного производства, однако демонстрирует результаты, сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей аналогичного класса в сопоставимых производственных условиях».

Сопоставимые с лучшими практиками.

Не «без стыда» – это он сказал себе в 1977-м у начала. Не «лучше, чем ожидали» – это Женева. Сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей.

Краснов положил отчёт. Смотрел в окно.

Десять лет. Март 1977-го – октябрь 1987-го. Десять лет от первого резца до этой фразы в немецком отчёте.

Он думал о том, кто это сделал. Не он один – никто не делает такое один. Гаврилов, который не мешал и однажды сказал «правильно делаешь». Архипыч с резцами в тряпке. Петухов с честными расчётами. Серёга, который стал куратором программы. Рашидов, которому передал цех. Климов, который за неделю нашёл три акта у Верещагина. Дудников, который объяснял про три особых узла. Рогов, который переписывался раз в месяц.

И Хаус, который приехал с командой на три месяца и написал «сопоставимые с лучшими практиками».

Это была работа многих людей. Краснов был связующим – человеком, который знал, куда идти, и помогал другим идти туда же. Но каждый шёл сам.

Он позвонил Рашидову.

– Николай Петрович, отчёт Хауса читал?

– Читал.

– Двенадцатая страница.

Пауза.

– Да, – сказал Рашидов. – Видел.

– Это ваш цех тоже.

– Понял.

Они помолчали.

– Хорошая работа, – сказал Краснов.

– Ваша тоже, – сказал Рашидов.

Краснов положил трубку. Потом позвонил Серёге – домой, уже вечером. Серёга взял трубку удивлённо.

– Отчёт немцев, – сказал Краснов. – Двенадцатая страница. Прочитай завтра. Это про твою работу тоже.

– Ладно, – сказал Серёга. Помолчал. – Что там написано?

– Хорошее.

– Тогда прочитаю.

Краснов положил трубку.

Потом долго сидел один в кабинете. Технический директор, три месяца в должности. За окном – октябрьский вечер, корпуса, дальние огни.

Он думал о том, что ещё четыре года. До 1991-го. За четыре года – приватизация, список Хауса, программа про покупателя, которую Хаус предлагал и которую Краснов запустил в июне. Ещё – переговоры с несколькими западными компонентщиками, начатые в этом году, нужно было довести до контрактов.

Список был длинный. Время – конечное.

Он открыл тетрадь. Написал дату: октябрь 1987-го. Написал цитату из отчёта Хауса – по-русски, своими словами: «Методология сопоставима с лучшими практиками западноевропейских производителей».

Потом написал под ней: «Это не конец. Это ещё один перевал».

Закрыл тетрадь. Встал. Пошёл домой.

Андрей уже спал. Рита читала. Краснов поужинал молча, сел рядом. Рита опустила книгу.

– Как день?

– Хорошо, – сказал Краснов. – Немцы прислали отчёт. Написали хорошее.

– Насколько хорошее?

– Очень.

Рита смотрела на него. Потом:

– Ты доволен?

Краснов думал.

– Да. И нет. Доволен – что получилось. Не доволен – что мало времени.

– Мало времени для чего?

– Для следующего, – сказал он.

Рита кивнула. Вернулась к книге.

Краснов смотрел на неё. Думал о том, что она никогда не спрашивала «следующего – до когда». Она чувствовала – есть какой-то срок, которого он не называл. Но не давила. Принимала.

За это он был ей благодарен больше, чем за что-либо другое.