Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 42

Первым ушёл Витя из механосборочного.

Краснов узнал от Рашидова – не сразу, через неделю после того, как Витя написал заявление. Рашидов упомянул мимоходом, в конце разговора про другое: «Да, ещё – Витя уволился. Открывает что-то с приятелем».

– Что открывает?

– Мастерская. Делать детали на заказ. – Рашидов пожал плечами. – Говорит, там в три раза больше платят.

Краснов кивнул.

– Сильный был?

– Хороший. Не лучший, но хороший. – Пауза. – Думаю, не последний.

Не последний. Краснов это знал. Закон о кооперативах вышел в мае, и уже к лету по Тольятти появились первые – маленькие, юркие, без советской иерархии и советских задержек. Они платили по рыночным ставкам, а не по тарифной сетке. Для тех, кто умел работать, это было очевидным выбором.

Он думал об этом долго. Не о Вите – о принципе. Что удерживает человека на заводе, если не деньги? Три вещи: интерес к работе, ощущение смысла, причастность к чему-то большему. Всё три – нематериальные. Все три – то, что он строил последние одиннадцать лет.

Посмотрим, достаточно ли.

В сентябре ушёл ещё один – из инструментального. В октябре двое из цеха пять. Не поток, но капля. Устойчивая капля.

Краснов собрал начальников цехов. Коротко – не совещание, разговор. Сказал честно: люди будут уходить, это нормально, это рынок. Задача не в том, чтобы запретить или обидеться. Задача в том, чтобы тех, кто остаётся, удерживать не замком, а интересом.

– Что значит – интересом? – спросил Верещагин. Скептически, как всегда.

– Значит – давать людям задачи, которые им важны. Показывать, что их работа имеет смысл. – Краснов смотрел на него. – У вас есть рабочие, которые работают двадцать лет и не знают, что происходит с их деталью дальше по конвейеру. Исправьте это.

– Это не их дело – что происходит дальше.

– Это именно их дело, – сказал Краснов. – Если человек не понимает, зачем он делает – он делает хуже. Или уходит туда, где понимает.

Верещагин молчал.

Рогов приехал в ноябре – снова без предупреждения, как обычно. Они сидели в кабинете Краснова, пили чай. За окном был ноябрь, серый.

– У нас хуже, – сказал Рогов. – Восемь человек за квартал. Из технологического отдела – трое.

– Технологи – это плохо.

– Знаю. – Он держал стакан двумя руками. – Ты как держишься?

– Меньше уходит. Не знаю точно почему.

– Догадываешься?

Краснов думал.

– У нас люди понимают, что делают. Мы объясняем – зачем, для кого, как влияет на конечный продукт. Хаус это предложил год назад. Я запустил программу в июне. – Пауза. – Может, поэтому.

Рогов смотрел на него.

– Пришли мне методику.

– Пришлю.

Они помолчали.

– Знаешь, что меня удивляет? – сказал Рогов. – Ты десять лет строил всё это. Карты, оплата, контроль, объяснение смысла. Как будто знал, что придёт рынок и нужно будет держать людей.

Краснов не ответил.

– Ты знал, – сказал Рогов. Не вопрос.

– Я думал вперёд, – сказал Краснов. – Стараюсь.

Рогов смотрел на него. Принял. Больше не спрашивал.

* * *

Петухов пришёл к нему в январе с пачкой бумаг и выражением человека, который три ночи не спал.

– Садись, – сказал Краснов.

Петухов сел. Положил бумаги на стол.

– Хозрасчёт начнётся с первого апреля, – сказал он. – Я пересчитал всё по новым правилам. – Пауза. – Там есть хорошее и плохое.

– Хорошее сначала.

– Хорошее: мы можем закупать инструмент напрямую. Минуя Москву. Быстрее, дешевле, нужное качество. – Петухов открыл папку. – Я составил список поставщиков – там немцы из Хаусового круга, и несколько финских. Лучше советских.

– Хорошо.

– Плохое: поставщики компонентов тоже переходят на рыночные отношения. Они будут поднимать цены. Резина, стекло, электрика – это мы не производим сами. – Он показал лист с цифрами. – Вот прогноз себестоимости на следующие два года. При текущих ценах на компонентах и при том, что мы не можем поднять цену автомобиля выше планового уровня – мы уходим в убыток к концу 1989-го.

Краснов смотрел на цифры.

– Насколько уверен в прогнозе?

– На восемьдесят процентов. Двадцать – неопределённость по темпу роста цен поставщиков.

– То есть ты уверен.

– Достаточно, чтобы готовиться.

Краснов откинулся. Думал.

– Что нужно?

– Три вещи. Первое: договориться с министерством о гибком ценообразовании. Второе: найти альтернативных поставщиков по ключевым компонентам. Третье: снизить производственные издержки там, где можем.

– Гибкое ценообразование – это политика. Не моё.

– Знаю. Это к Соколову. Но кто-то должен ему объяснить цифры.

– Я объясню. Второе и третье – ты занимаешься?

– Уже занимаюсь. Вот список поставщиков на замену. – Он протянул лист. – Часть из них – из переговоров, которые вы вели в Москве в прошлом году. Я проверил – готовы.

Краснов взял лист. Просмотрел.

– Хорошо. Делай.

Петухов встал.

– Геннадий Аркадьевич, – сказал Краснов.

– Да.

– Ты три ночи не спал?

Петухов посмотрел на него.

– Две, – сказал он. – Третью – немного.

– Спи. Завод никуда не денется.

– Завод нет. А вот цифры – денутся, если их не посчитать вовремя.

Он вышел.

Краснов смотрел на закрытую дверь. Думал о том, что Петухов – нормировщик, который пришёл к нему впервые в 1977-м с ошибкой в расчёте рацпредложения. Тогда Краснов был токарем с третьим разрядом. Теперь – технический директор. Петухов за это время стал тем, без кого завод просто не работает.

Соколов принял Краснова в тот же день – после того, как тот позвонил и сказал «важно». Краснов показал цифры Петухова. Соколов читал долго.

– Убыток к концу 89-го, – сказал он наконец.

– При текущей ценовой политике – да.

– Что нужно от меня?

– Разговор с министерством о гибком ценообразовании. Мы не можем продавать машину по плановой цене, если компоненты стоят по рыночной.

Соколов смотрел на него.

– Это сложный разговор.

– Знаю. Но его нужно начинать сейчас. Через два года – поздно.

Соколов кивнул.

– Я поговорю. Данные дай мне.

– У вас на столе, – сказал Краснов. – Петухов подготовил.

Соколов посмотрел на папку. Потом на Краснова.

– Ты всегда готовишься заранее.

– Стараюсь.

К апрелю завод вошёл в хозрасчёт. Это было как шаг с твёрдой почвы на лёд – не провалился, но под ногами стало иначе. Некоторые вещи, которые раньше были автоматическими – поставки, финансирование, – теперь требовали переговоров и решений. Это было больше свободы и больше неопределённости одновременно.

Краснов работал в этом темпе – быстрее, острее. Это нравилось ему больше, чем он ожидал.

Глава 43

Москва в апреле 1989-го была другой.

Краснов приехал на три дня – переговоры с шестью компаниями. Он сидел за столами напротив немцев, финнов, одного японца – представители компонентных производителей, которые хотели выйти на советский рынок, пока окно открыто.

Это было необычное положение: раньше советская сторона всегда была в позиции просящего. Теперь – нет. У ВАЗа были деньги, был объём, был реальный спрос на компоненты. Краснов знал, что хочет, и говорил об этом прямо.

С немцами из Bosch он говорил по-немецки – переводчик сидел рядом и почти не работал. Представитель Bosch – Майер, шестьдесят лет, сухой, внимательный – смотрел на него в конце встречи с тем же выражением, что Хаус год назад.

– Вы не похожи на советского переговорщика, – сказал Майер.

– А на кого похож?

Майер думал.

– На инженера, который знает, что хочет, и знает, сколько это стоит.

– Именно, – сказал Краснов.

Они подписали предварительное соглашение о поставке электронных систем зажигания. Первая партия – в 1990-м. Условия были хорошие: не потому что Краснов умел торговаться, а потому что Майер видел – перед ним человек, который понимает технику и не будет платить за лишнее.

Вечером первого дня он ужинал один в гостиничном ресторане. Москва за окном жила своей жизнью – активной, громкой. По телевизору что-то говорили про выборы народных депутатов. Краснов слушал краем, ел.

Он думал о том, что переговоры шли правильно. Три предварительных соглашения за день. Компонентщики хотели выйти на рынок, а рынок в 1989-м советском – это был ВАЗ. Другого такого объёма не было.

Это было временное преимущество, которое нужно было использовать быстро. Через два года – 1991-й. Потом всё станет другим, и переговорные позиции изменятся.

Звонок Рашидова застал его уже в номере.

– Виктор Семёнович, – сказал Рашидов. – Тут Серёга.

– Что с ним?

– Он уходит.

Краснов помолчал.

– Куда?

– Кооператив. С Лёшей из инструментального. Говорит – там в два раза больше платят, и работать интереснее. Свобода.

Краснов думал.

– Он объяснил почему?

– Говорит – скучно. Хочет сам решать, что делать.

– Понятно. – Пауза. – Николай Петрович, вы пробовали отговорить?

– Пробовал. Он сказал – это решено.

– Хорошо, – сказал Краснов. – Пусть идёт.

– Вы уверены?

– Да. – Краснов смотрел в окно на московские огни. – Серёга прав. Ему там будет лучше. – Пауза. – Попрощайтесь с ним от меня. Хорошо.

– Хорошо.

Краснов положил трубку.

Серёга уходил. Это было честным. Серёга десять лет работал на заводе, вырос из рабочего в куратора программы, научил других. Теперь хотел дальше и иначе. Это было правильное желание.

Потеря – да. Но правильная.

Краснов думал о том, что система работает, когда работает без конкретного человека. Серёга уйдёт, но то, что он передал другим – останется. Методика, стандарт, привычка смотреть на деталь правильно. Это уже не в одном человеке – в цеху.

Он лёг. Смотрел в потолок московской гостиницы.

Завтра ещё три встречи. Потом – домой, в Тольятти, где Андрей девятый год и рисует что-то в школьной тетради. Где Рита ждёт – не в смысле беспокоится, просто ждёт. Где завод работает в три смены без Серёги, потому что так должно быть.

Всё шло.

* * *

В сентябре Краснов заметил, что Савельева нет.

Не сразу – сначала просто не видел его несколько дней, потом неделю. Спросил у секретарши заводоуправления. Та сказала: Владимир Александрович взял отпуск. Краснов кивнул. Потом – ещё через неделю – спросил снова. Секретарша помялась: «Он, кажется, не вернётся».

Краснов поехал к нему домой. Не потому что так полагалось – просто поехал.

Савельев открыл дверь в домашней одежде – свитер, тапочки. Без пиджака, без папки. Первый раз за двенадцать лет Краснов видел его без папки.

– Заходи, – сказал Савельев.

Они сидели на кухне. Савельев сделал чай – сам, без лишних слов. Поставил на стол. Сел напротив.

– Ушёл, – сказал он.

– Я слышал.

– Официально – по состоянию здоровья. – Савельев смотрел на стакан. – Неофициально – не могу больше.

– Что не можете?

Савельев помолчал.

– Я всю жизнь думал, что говорить правду – это значит верить. – Он говорил медленно, как человек, который подбирает слова для того, что давно думал, но не произносил. – Гласность дала нам правду. Много правды. Больше, чем я ожидал. – Пауза. – И я понял, что правда сама по себе – это не то, во что я верил. Я верил в то, что после правды – что-то строится. А это не так.

– Что вы имеете в виду?

– Говорим правду. Признаём ошибки. Обсуждаем. – Он наконец посмотрел на Краснова. – А потом? Ничего не меняется. Или меняется не так. Или слишком быстро – и не в ту сторону.

Краснов молчал.

– Чернобыль, – сказал Савельев. – Я думал – это урок. Система исправится. Потом Афганистан начали говорить вслух – я думал, тоже урок. Потом кооперативы, хозрасчёт – хорошо, думаю, движется. А потом смотрю – куда движется? Непонятно. – Он взял стакан. – Я устал не понимать, куда движется.

– Владимир Александрович, – сказал Краснов осторожно. – Вы сделали правильные вещи. Это не пропало.

– Я знаю, – сказал Савельев. – Ты мне это говорил уже. – Пауза. – Это правда. Просто мне от этого не легче.

Они сидели молча. Чай остывал.

– Ты знаешь, куда движется? – спросил Савельев.

Краснов смотрел на него. Честный ответ требовал либо правды, которую нельзя сказать, либо лжи. Он выбрал третье.

– Я знаю, что нужно делать сейчас. Этого достаточно.

Савельев смотрел на него долго. Потом кивнул.

– Ты всегда так. Знаешь, что нужно делать, и делаешь. Не думаешь, куда это ведёт.

– Думаю, – сказал Краснов. – Просто не говорю вслух.

Савельев усмехнулся – первый раз за весь разговор.

– Витя, – сказал он. – Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Краснов не ответил.

– Это не обвинение, – сказал Савельев. – Это констатация. – Он встал. – Спасибо, что приехал.

Краснов встал тоже.

– Если нужно что-то – звоните.

– Знаю. – Пауза. – Не нужно. Но знаю.

Краснов вышел.

Шёл к машине и думал о фразе Савельева: «Ты не тот, за кого себя выдаёшь». Рита сказала то же самое в сентябре прошлого года. Двое людей, которые знали его дольше и ближе других – оба пришли к одному.

Он не мог объяснить. Никогда не сможет. Но они принимали это, каждый по-своему. Савельев – как констатацию, Рита – как что-то, что можно принять без объяснений.

Этого было достаточно.

Глава 44

Берлинская стена упала девятого ноября.

Краснов узнал вечером – радио, короткая новость, которую диктор читал осторожно, как читают что-то, смысл чего ещё не вполне понятен самому диктору. Краснов слушал стоя, посреди гостиной. Рита подняла голову от книги.

– Что?

– Стена, – сказал он. – В Берлине.

Рита молчала секунду.

– Это хорошо?

Краснов думал.

– Для них – хорошо.

Он сел. Смотрел в окно – за окном был Тольятти, ноябрь, темно. Никакого Берлина. Но там, за тысячами километров, люди шли через пропускные пункты, которые ещё вчера были заперты.

Он думал об Ингольштадте. О заводе Audi, который в той жизни был его заводом. О Курте и Дитере – они живы сейчас, молоды, работают на том же заводе. Они видят сегодня то, о чём не знали, что увидят.

Германия объединится. Он знал это – знал дату, знал год. До этого ещё меньше года. Потом – Договор об объединении, новая страна, Ингольштадт в объединённой Германии.

Та жизнь, которой не было в этой, стала другой. Это было странное ощущение – как смотреть на фотографию места, где ты никогда не был, но почему-то узнаёшь.

Андрей вышел из своей комнаты – девять лет, в пижаме, зевал.

– Что случилось?

– В Германии большие события, – сказал Краснов.

– Хорошие?

– Да.

– Ладно, – сказал Андрей и пошёл обратно.

Рита смотрела на Краснова.

– Ты думаешь о Германии, – сказала она. Не вопрос.

– Да.

– Ты там никогда не был.

– Нет.

Это была правда – в этой жизни, в этом теле. Краснов никогда не был в Германии. Виктор Краснов, родившийся в Тольятти в 1951-м, уехавший в 1991-м – он уедет. Но пока – нет.

– Откуда ты столько о ней знаешь? – спросила Рита тихо.

– Читал. Журналы, книги. – Пауза. – Немецкая промышленная литература.

Рита смотрела на него. Потом кивнула – тем кивком, который означал: я принимаю это, не потому что верю полностью, а потому что решила принять.

Хаус позвонил на следующий день. Из Штутгарта.

– Вы слышали, – сказал он по-немецки.

– Слышал.

– Всё меняется. Для нас – большие изменения. – Пауза. – Для вас – тоже, наверное.

– Наверное, – сказал Краснов.

– Наш контракт – в силе.

– Я знаю. Спасибо.

– Краснов, – сказал Хаус. – Я хотел сказать ещё одно.

– Да.

– Вы построили что-то настоящее. На вашем заводе. Что бы ни случилось дальше – это останется.

Краснов молчал секунду.

– Спасибо, – сказал он.

– Gut, – сказал Хаус. И положил трубку.

Краснов сидел с трубкой в руке. Потом положил.

Он открыл тетрадь. Написал: «9 ноября 1989. Берлинская стена. Хаус: это останется. Два года».

Закрыл тетрадь.

* * *

Соколов позвонил в январе.

Краснов поднял трубку – восемь утра, раньше обычного.

– Краснов. Зайди.

Он зашёл через десять минут. Соколов сидел у окна – не за столом, у окна, на стуле. Смотрел во двор. Когда Краснов вошёл, обернулся.

– Садись, – сказал он.

Краснов сел.

– Я ухожу, – сказал Соколов. – Апрель. По здоровью, официально. Но и по другому тоже. – Он помолчал. – Мне семьдесят два. Завод нужен другой человек для другого времени.

Краснов молчал.

– Совет предлагает тебя, – сказал Соколов. – Директора.

– Я технический директор.

– Это разные должности. – Соколов смотрел на него. – Ты это знаешь. Технический директор думает о производстве. Директор думает о заводе. Это больше.

– Я думаю о заводе, – сказал Краснов.

– Я знаю. Поэтому – ты.

Краснов смотрел на него. Соколов смотрел в ответ – спокойно, без торжественности. Просто два человека, которые восемь лет работали в одном здании и за это время поняли друг друга.

– Условия? – спросил Краснов.

– Какие хочешь.

– Климов – независимый, как сейчас. Петухов – остаётся.

– Само собой.

– Программа обучения – продолжается.

– Да.

– Переговоры с западными поставщиками – я веду сам. Без министерства.

Соколов смотрел на него.

– Это сложно согласовать.

– Я знаю. Но это важно.

Соколов думал секунду.

– Попробуй. Не обещаю, что получится.

– Хорошо.

– Больше условий?

– Нет.

Соколов встал. Протянул руку.

– Ты правильный человек для этого времени, – сказал он.

– Откуда вы знаете?

– Потому что ты не боишься. И потому что думаешь вперёд. Дальше, чем остальные.

Краснов пожал руку.

– Я постараюсь.

– Я знаю. – Соколов отпустил руку. – Завод хороший. Ты его сделал лучше. Не дай ему стать хуже.

В тот же день – вечером, уже дома – он сидел за столом долго. Андрей делал уроки в соседней комнате. Рита готовила на кухне. Обычный вечер.

В апреле он станет директором. Это значит – полтора года до 1991-го. Потом – приватизация, совет директоров, ваучеры, люди, которые купят акции и захотят быстрых денег. Это будет другая борьба, не техническая – политическая, в смысле власти и денег.

Он думал о том, что не умеет этого. Умеет строить производство. Умеет разговаривать с инженерами и рабочими. Умеет читать данные. Не умеет – играть в игры советов директоров и акционеров.

Придётся научиться. Или найти людей, которые умеют, и держать их рядом.

Рита вошла. Поставила перед ним чашку.

– Ты думаешь.

– Да.

– О чём?

– О том, что буду директором.

Рита смотрела на него.

– Ты этого хотел?

– Мне это нужно, – сказал он.

Рита кивнула. Взяла свою чашку. Стояла рядом, смотрела в окно.

– Витя, – сказала она.

– Да.

– Ты справишься.

Она ушла обратно на кухню. Краснов смотрел в окно.

За окном был январь 1990-го. Завод в трёх кварталах работал в три смены. Соколов сказал «ты правильный человек для этого времени». Хаус сказал «это останется». Рита сказала «ты справишься».

Этого было достаточно.

Глава 45

Первый конвейер встал в феврале.

Не весь – линия А, двигательный блок. Поставщик прокладок из Ярославля не привёз партию: деньги не прошли вовремя, банк завис, документы потерялись где-то между московским офисом и Ярославлем. Краснов узнал в шесть утра – звонок из ночной смены. К восьми был на заводе.

Линия стояла. Рабочие сидели, смотрели в потолок. Краснов прошёл через цех, кивнул мастеру.

– Когда прокладки?

– Говорят, завтра.

– Это сколько в часах?

– Сейчас – тридцать два часа стоим. Если завтра – ещё шестнадцать минимум.

Краснов кивнул. Пошёл в кабинет. Позвонил в Ярославль – сам, без посредников. Разговор был долгим и неприятным. В итоге выяснилось: прокладки есть, машина есть, но деньги зависли. Краснов дал команду Петухову провести оплату через другой счёт. К вечеру деньги прошли. Утром машина выехала.

Линия встала на сорок восемь часов.

Это был первый раз. Потом – ещё. Каждый раз – другой поставщик, другая история. Кто-то поднял цены без предупреждения. Кто-то перешёл на предоплату. Кто-то просто перестал отвечать на звонки, потому что нашёл покупателя дороже.

Плановая цепочка поставок рассыпалась. На её месте должна была вырасти рыночная, но рынка ещё не было – было переходное состояние, которое хуже и того и другого.

Краснов держал в голове список Петухова – альтернативные поставщики, часть из Германии и Финляндии, часть советские, но работавшие по прямым договорам. Начал переводить критические компоненты на альтернативных. Не всё – не успевал. Но ключевые узлы – постепенно.

Рогов позвонил в марте.

– Как у вас?

– Сложно, – сказал Краснов. – Держимся.

– У нас хуже. Конвейер на пятьдесят процентов. Поставщики одни за другим переходят на предоплату, а у нас нет оборотных средств.

– Что делаете?

– Ищем кредит. – Голос у Рогова был усталый. – Это тоже новое. Раньше банк давал по плану, теперь – «принесите бизнес-план». Мы никогда бизнес-план не делали.

– Я пришлю тебе методику. Петухов делал для нас.

– Пришли.

Краснов посмотрел в окно после звонка. Думал о Рогове – умный, честный, работал правильно. Просто начал позже и без восьми лет подготовки, которые были у ВАЗа.

Это была разница, которую нельзя было сократить быстро.

Андрей в те месяцы приходил домой из школы и видел отца за столом с бумагами. В один из вечеров сел рядом.

– Папа, на заводе что-то случилось?

– Сложное время, – сказал Краснов.

– Завод закроется?

Краснов смотрел на сына. Десять лет. Серьёзный, как всегда.

– Нет, – сказал он. – Завод не закроется.

– Ты уверен?

– Да.

Андрей кивнул. Взял учебник.

Краснов смотрел на него и думал: уверен ли он. В первой жизни ВАЗ выжил – плохо, с потерями, но выжил. В этой жизни – у завода была другая база. Карты, контроль, смешанная оплата, Хаус, западные поставщики. Это должно было помочь.

Должно было. Краснов не был уверен полностью. Но ребёнку нужен был уверенный ответ.

* * *

Летом 1990-го Андрей спросил про отъезд.

Не сразу – сначала был разговор про другое. Они сидели вечером на кухне, Рита ушла куда-то, они были вдвоём. Андрей ел бутерброд и читал что-то. Потом поднял голову.

– Папа, а Игорь из моего класса говорит, что его родители хотят уехать.

– Куда?

– В Израиль. Говорит – там лучше.

Краснов кивнул.

– Им виднее.

– А мы не уедем?

Краснов смотрел на сына.

– А ты хочешь?

Андрей думал.

– Не знаю. – Пауза. – Ты бы уехал?

– Нет.

– Почему?

– Потому что здесь завод.

Андрей смотрел на него.

– Завод важнее, чем «там лучше»?

Краснов думал, как ответить точно.

– Для меня – да. – Пауза. – Но это не значит, что для тебя должно быть так же.

Андрей молчал секунду.

– Если я захочу уехать потом – ты не будешь против?

– Нет.

– Совсем не будешь?

– Совсем.

Андрей кивнул. Вернулся к бутерброду. Потом:

– Куда бы ты уехал? Если бы уезжал.

Краснов не ответил сразу. Этот вопрос был сложным – потому что у него был ответ, который нельзя было дать.

– В Германию, наверное, – сказал он наконец.

– Почему?

– Хорошее производство. Хорошая инженерная культура.

Андрей смотрел на него.

– Ты всё равно думаешь про производство.

– Да.

– Даже когда уезжаешь.

– Это то, что я умею, – сказал Краснов.

Андрей кивнул. Как будто это объясняло достаточно.

Рита вернулась – принесла что-то с рынка, ставила на кухне. Краснов смотрел на неё, потом на Андрея. Они оба здесь. Это была его семья – не та, что была в первой жизни, когда Рита была, но Андрея не было. Эта – другая. Настоящая.

Думал о том, что Андрей спросит снова – через несколько лет, всерьёз. Тогда ответ будет тот же: уезжай, если хочешь. Это твоя жизнь.

Но сейчас ему десять. Сейчас можно просто сидеть на кухне и есть бутерброд.

Это тоже хорошо.

* * *

Девятнадцатого августа Краснов приехал на завод в шесть утра.

Радио он включил в машине. Услышал – ГКЧП, Горбачёв отстранён, чрезвычайное положение. Слушал спокойно. Доехал до заводоуправления. Зашёл.

В приёмной секретарша смотрела на него с испуганным видом.

– Виктор Семёнович, вы слышали?

– Слышал.

– Что делать?

– Работать, – сказал он. – Вызови начальников производств на девять.

В девять собрались. Кто-то нервничал, кто-то держался – по-разному. Краснов говорил коротко.

– Что бы ни случилось в Москве – завод работает. Конвейер идёт. Поставщики поставляют. Если возникнут конкретные проблемы – докладывайте немедленно. Если не возникнут – делаем обычную работу.

– А если военное положение? Если войска? – спросил кто-то.

– Если войска придут на завод – мы остановим конвейер, – сказал Краснов. – Пока не пришли – не останавливаем.

Все разошлись.

Конвейер шёл. Поставщики в первый день не привезли двое – просто не приехали, ждали непонятно чего. Краснов позвонил им лично, обоим. Оба в итоге привезли – к вечеру, с задержкой.

Двое суток он почти не уходил с завода. Не потому что боялся – потому что директор должен быть на месте, когда неопределённость. Это была его работа.

В перерывах читал что-то из стопки, которую всегда держал на столе – операционные карты нового оборудования, которое должно было прийти в октябре. Писал прямо на полях – пометки, вопросы к технологам.

Рашидов зашёл на второй день – вечером, после смены.

– Виктор Семёнович. – Он смотрел на стол с картами. – Вы всё это время карты писали?

– Они нужны в октябре.

Рашидов смотрел на него долго.

– Всё это время?

– Не всё. Иногда звонил поставщикам.

Рашидов покачал головой. С чем-то вроде изумления.

– Путч провалился, – сказал он. – По радио сказали. Горбачёв возвращается.

– Знаю. Слышал час назад.

– И вы продолжаете карты?

– Они нужны в октябре, – повторил Краснов.

Рашидов постоял ещё секунду. Потом кивнул.

– Хорошо, – сказал он. И вышел.

Краснов смотрел на дверь. Потом на карты.

Путч провалился. Это он знал – знал ещё в августе 1977-го, когда очнулся в общаге. Знал, что будет и путч, и провал. Но знание не отменяло трёх дней неопределённости, когда нельзя было сказать заранее рабочим «не беспокойтесь, это не страшно». Нельзя было – потому что это знание не объяснить.

Карты он написал за двое суток. Оборудование пришло в октябре. Карты были готовы.

Это была правильная расстановка приоритетов.