Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 29

Письмо пришло в декабре.

Краснов увидел его на столе – не своём, в приёмной заводоуправления, куда он зашёл по другому делу. Конверт с угловым штампом Министерства автомобильной промышленности СССР, адресован начальнику цеха три ВАЗа Краснову В. С. Секретарша Люда смотрела на него с лёгким любопытством, пока он открывал.

Внутри – приглашение. Всесоюзное совещание по вопросам качества продукции автомобильной промышленности, Москва, Минавтопром, январь 1984-го. Участие – обязательное. Краснов перечитал дважды. «Обязательное» было написано курсивом.

Он взял конверт, пошёл к Зайцеву.

– Видел, – сказал Зайцев, когда Краснов показал письмо. – Мне тоже пришло – для сведения. Ты едешь.

– Там написано «начальники производств и главные технологи».

– Ты начальник цеха.

– Уровнем ниже.

– Значит, кто-то специально включил тебя в список. – Зайцев смотрел на него с тем спокойным интересом, который означал: я знаю больше, но не скажу. – Езжай. Слушай внимательно.

Краснов поехал в январе.

Поезд до Москвы – ночь, купе с попутчиком, инженером из Куйбышева, который ехал по своим делам и всю ночь читал технический журнал. Краснов смотрел в тёмное окно. Думал.

Москву он знал плохо – в первой жизни был несколько раз, в командировках и один раз с Ритой просто так, в 1985-м, уже после начала перестройки. В этой жизни – ни разу. Город был другим в 1984-м, он это знал теоретически, но теория – не то же самое, что платформа Казанского вокзала в семь утра с чемоданом и адресом гостиницы на бумажке.

Гостиница «Москва» – большая, советская, номер на пятом этаже с видом на Манежную площадь. Краснов поставил чемодан, умылся, посмотрел в окно. Зима, пасмурно, люди внизу маленькие. Кремлёвские башни за площадью.

Он думал об Андрее – четыре года, дома с Беллой Марковной. Думал о Рите, которая сказала «езжай, нам тут есть чем заняться» и поцеловала его в щёку быстро, по-деловому. Это был её способ проводить.

Совещание началось в десять в большом зале Минавтопрома.

Зал был на сто человек. Краснов занял место в середине – не впереди, не сзади. Смотрел на людей. Публика была понятная: директора и главные инженеры заводов, начальники производств, главные технологи. Люди в хороших костюмах, с папками, с тем особым выражением командировочных совещаний – деловые, но не торопятся.

Доклады шли один за другим. Первые три – стандартные: выполнение плана, достижения, показатели. Цифры звучали хорошо. Краснов слушал и думал: хорошие цифры – это не всегда хорошая работа. Это иногда хорошее умение составлять отчёты.

Четвёртый докладчик был другим.

Небольшой, быстрый, с жёсткими короткими фразами. Он говорил про рекламации – не про выполнение плана, про рекламации. Называл цифры, которые не совпадали с предыдущими докладами. Зал слушал – сначала вполуха, потом внимательнее. Это был человек, который говорил правду на совещании, где принято говорить правильное. Такие люди всегда привлекают внимание.

Краснов смотрел на него. Запоминал.

После официальной части – обед в соседнем зале, столы, разговоры. Краснов взял тарелку, пошёл к окну – оттуда было видно двор. Думал. Потом почувствовал, что кто-то встал рядом.

– С ВАЗа? – спросил голос.

Краснов обернулся. Тот самый человек – четвёртый докладчик. Вблизи – лет сорока пяти, усталые глаза, короткая стрижка, пиджак немного мятый.

– С ВАЗа, – сказал Краснов.

– Рогов. АЗЛК, главный технолог.

– Краснов. Начальник цеха.

Рогов смотрел на него – быстро, оценивающе.

– Цеха? Здесь обычно уровнем выше.

– Знаю. Меня специально включили, говорят.

– Значит, что-то сделали, что заметили. – Рогов сказал это без вопроса – констатация. – Что именно?

– Операционные карты. Систему оплаты.

Рогов кивнул – не вежливо, а понимая.

– Рекламации?

– Минус сорок два к 1980-му.

Рогов смотрел на него. Потом: – Это много.

– Да.

– Как?

Краснов объяснил – коротко, по существу. Карты под реальную практику. Смешанная оплата. Серёга как испытатель. Рогов слушал, не перебивал. Когда Краснов закончил, помолчал.

– Мы пробовали карты, – сказал он. – Не пошло. Нормировщики заблокировали.

– У нас тоже блокировали. Нужен нормировщик, который понимает зачем. У меня есть такой.

– Повезло.

– Или правильно выбрал союзника семь лет назад.

Рогов смотрел на него ещё секунду. Потом усмехнулся – коротко.

– Семь лет. Это долго.

– Это нормально для системы, – сказал Краснов. – Система медленная. Если ждать быстро – не получится ничего.

Они разговаривали ещё час – уже в другом углу, когда основная публика рассосалась. Рогов говорил быстро, перескакивал, возвращался. Краснов понял: это человек, у которого много мыслей и мало собеседников. На АЗЛК он, видимо, разговаривал с людьми, которые его не слышали – или слышали, но не понимали.

– У вас итальянская база, – сказал Рогов. – У нас французская, Renault. Разные проблемы.

– Основная одинаковая.

– Какая?

– Стандарт разошёлся с практикой. У всех и везде.

Рогов смотрел на него.

– Да, – сказал он. – Да, именно.

Они обменялись контактами – адресами заводских отделов, куда можно писать. Рогов пообещал прислать их данные по рекламациям – для сравнения. Краснов сказал, что пришлёт свои.

Вечером Краснов ходил по Москве один. Без цели – просто шёл. Арбат, Садовое кольцо, снег на тротуарах, троллейбусы. Город жил своей жизнью, большой, равнодушной к одному человеку из Тольятти.

Он думал о Рогове. О том, что это первый человек в его профессиональной жизни, который говорил с ним на одном языке – не технически, это было и раньше. На языке системного мышления: не как починить один станок, а как изменить то, как работает завод. Зайцев понимал это в масштабе ВАЗа. Рогов понимал в масштабе отрасли.

Это была другая лига разговора.

Он думал ещё об Андрее. Мальчику четыре года, он не знает, что его отец стоит на Арбате в январе и думает о системах оплаты и операционных картах. Это нормально. Дети не должны знать, о чём думают родители в командировках.

Краснов постоял на перекрёстке. Холодно, ветер. Повернул обратно к гостинице.

В номере было тепло. Он разделся, лёг. Смотрел в потолок – незнакомый, московский, без трещин.

До Женевы – четырнадцать месяцев.

Рогов прислал письмо через три недели после совещания. Данные по рекламациям АЗЛК – честные, без прикрас. Краснов прочитал, ответил своими. Началась переписка, которая шла неторопливо, раз в месяц-два – деловые письма, цифры, наблюдения. Иногда вопрос. Иногда ответ на вопрос, который не задавался прямо.

Это была странная дружба – на бумаге, через почту, между двумя людьми, которые встретились один раз на совещании и поняли, что говорят об одном.

Глава 30

Делегация приехала в апреле, без предупреждения – или почти без предупреждения: звонок из заводоуправления за три дня, коротко, тон официальный. Представители Porsche Engineering, технический визит, три человека. Принять, обеспечить осмотр производства.

Краснов положил трубку и подумал: Porsche Engineering. Он знал эту фирму – из второй жизни, из немецких разговоров. Porsche давно занимался консалтингом для автопроизводителей, это была отдельная ветвь бизнеса, не связанная с самими автомобилями. Они работали с разными заводами – Toyota, Ford, и несколькими европейскими производителями. С советскими – насколько он знал – не работали. Значит, это разведка. Приезжают посмотреть.

Он провёл следующие три дня, думая о том, что они увидят.

Делегация приехала в среду. Трое – немцы, все трое в серых костюмах, с одинаковыми кожаными папками, с тем особым выражением профессиональных наблюдателей: внимательные, без эмоций. Переводчик – советский, технический, хороший. Представитель заводоуправления – молодой референт, нервничал.

Краснов встретил их у проходной своего корпуса. Поздоровался. Старший из троих – Хаус, представился по фамилии, без имени – пожал руку коротко, смотрел прямо.

– Покажите нам, как вы работаете, – сказал Хаус через переводчика. – Не что вы хотите нам показать. Как работаете.

Краснов кивнул. Это была правильная просьба.

Он повёл их через цех. Не по парадному маршруту, по рабочему – туда, где сейчас шла смена, где станки работали и стружка падала в поддоны и рабочие делали своё дело. Референт нервничал сзади, Краснов не обращал внимания.

Хаус останавливался там, где хотел. Смотрел на станки – не на оборудование как таковое, на процесс. Как рабочий держит резец, как снимает деталь, как откладывает. Смотрел на лотки с деталями – кивал на что-то, переводчик переводил. Задавал вопросы – короткие, конкретные.

У третьего участка Хаус остановился дольше обычного.

Он подошёл к верстаку, где лежала стопка операционных карт – Краснов оставил их там утром, работал с ними. Хаус взял верхнюю. Читал. Не просматривал – читал, медленно, строчку за строчкой.

Краснов стоял рядом и ждал.

Хаус перевернул страницу. Перечитал первую снова. Потом посмотрел на Краснова – не через переводчика, напрямую.

– Das ist die aktuelle Version? – спросил он. – Это последняя версия?

Краснов ответил по-немецки, не думая – автоматически, как отвечают на своём языке:

– Ja. Wir haben sie letztes Jahr überarbeitet. – Да. Мы переработали её в прошлом году.

Пауза.

В цеху продолжали работать станки, падала стружка, кто-то что-то говорил в дальнем пролёте. Но у третьего участка стало тихо – остальные двое немцев, переводчик и референт смотрели на Краснова.

Хаус смотрел на него тоже. В его взгляде не было удивления – было что-то, что Краснов определил как пересмотр. Человек, который только что получил информацию, которая меняет его оценку ситуации.

– Woher sprechen Sie Deutsch? – Откуда вы знаете немецкий?

– Meine Mutter war Wolgadeutsche. – Моя мать была поволжской немкой.

Хаус кивнул. Принял. Немцы умели принимать факты без лишних вопросов – это Краснов помнил хорошо.

– Erklären Sie mir die Karte, – сказал Хаус. – Объясните мне карту.

Краснов объяснил – по-немецки, просто, без украшений. Карта была устарелой, режимы не соответствовали реальному инструменту и материалам. Они пошли к лучшим рабочим, посмотрели, как работают по-настоящему, записали, сформализовали. Теперь карта описывает реальное.

Хаус слушал. Потом:

– Werkerstandard.

– Я не знал этого слова тогда. Но да – та же логика.

– Кто это придумал?

– Я.

Хаус посмотрел на него. Молчал несколько секунд.

– Сколько карт?

– В этом цеху – сто восемь. Шестьдесят восемь переработаны.

– Другие цеха?

– Запущена программа. Пять цехов параллельно.

Хаус повернулся к своим коллегам. Сказал что-то по-немецки – быстро, Краснов поймал не всё. Что-то про Kantenstandard, про Prozessoptimierung. Один из коллег что-то записал в папку.

Потом Хаус снова посмотрел на Краснова.

– Покажите ещё.

Они ходили по цеху ещё час. Краснов показывал – карты, данные по рекламациям, систему оплаты, как она влияет на результат. Хаус задавал вопросы. Краснов отвечал. Переводчик почти не использовался – только для второго и третьего немца, которые не говорили по-русски.

Референт стоял в стороне с видом человека, у которого что-то пошло не по плану, но он не знает как реагировать.

В конце осмотра Хаус пожал Краснову руку – немного крепче, чем при встрече.

– Gut gemacht, – сказал он. Хорошо сделано.

Краснов кивнул.

После ухода делегации референт подошёл к нему – взволнованный.

– Вы говорили с ними по-немецки. Это не было согласовано.

– Они спросили, я ответил.

– Нужно было через переводчика.

– Тогда разговор занял бы втрое больше и дал бы втрое меньше. – Краснов смотрел на него спокойно. – Если есть замечания – к Зайцеву.

Референт ушёл – явно собираясь к Зайцеву. Краснов проводил его взглядом и вернулся в цех.

Зайцев позвонил через два часа.

– Немцы были довольны, – сказал он без предисловий.

– Знаю.

– Откуда немецкий?

– Мать была поволжской немкой.

Короткая пауза.

– Хорошо, – сказал Зайцев. – Хаус хочет встретиться ещё раз. Завтра, в заводоуправлении. Официально.

– Буду.

Он положил трубку.

Второй разговор с немцами шёл уже через переводчика – официальная встреча, за столом, с протоколом. Хаус спрашивал про программу карт: методику, сроки, результаты. Краснов отвечал. Один из коллег Хауса делал пометки.

В конце Хаус сказал – через переводчика, официально:

– То, что вы делаете с операционными картами – это правильный подход. Мы называем это Werkerstandard. Стандарт, написанный практикой, а не инструкцией. – Пауза. – Это работает.

Это было произнесено как профессиональное заключение, не как комплимент. Именно так и имело вес.

После встречи Краснов шёл к своему корпусу и думал об этом коротком «это работает». В советской системе внешнее подтверждение весило иначе, чем внутреннее. Можно три года говорить, что карты правильные – тебя слышат, но вполуха. Приходят три немца из Porsche и говорят «это работает» – и та же мысль вдруг приобретает другой вес.

Это было несправедливо. И это было полезно знать.

Он думал о том, как использовать этот момент. Не для себя – для программы. Немецкое одобрение было аргументом, который можно было положить на стол Соколову. Не «мы считаем, что это правильно» – «специалисты из Porsche Engineering подтвердили, что это правильно». В советской системе такие аргументы открывали двери, которые иначе оставались прикрытыми.

Несправедливо. И полезно.

Он вернулся в кабинет. Открыл тетрадь. Написал: «Апрель 1984. Porsche Engineering. Werkerstandard. Хаус – „это работает“. Использовать для масштабирования программы».

Закрыл тетрадь.

Глава 31

Соколов принял его через неделю после отъезда немцев.

Краснов не просил встречи – просто подал через секретаршу заявку с пометкой «по результатам визита Porsche Engineering». Соколов назначил на следующий день, что само по себе говорило кое-что: директор не заставил ждать.

– Слышал о визите, – сказал Соколов, когда Краснов сел. – Хаус доволен.

– Да.

– Что именно им понравилось?

– Операционные карты. Методика переработки под реальную практику рабочих. – Краснов говорил коротко, по существу. – Они называют это Werkerstandard. Стандарт, написанный изнутри, не снаружи.

– И они сказали, что это работает.

– Да. Официально, на второй встрече, для протокола.

Соколов смотрел на него. Краснов видел, как директор просчитывает ситуацию: немцы из Porsche Engineering сказали «это работает» про метод, который придумал начальник одного цеха. Это меняло вес аргумента.

– Что вы хотите? – спросил Соколов прямо.

– Распространить программу на всё производство. Все двенадцать цехов, за шесть месяцев. К концу года – завод живёт по картам, которые соответствуют реальности.

– Это большой проект.

– Да. Я посчитал ресурсы. – Краснов достал листок – одну страницу, Петухов помогал с расчётом. – Двенадцать технологов из существующего штата на полгода, двенадцать практикантов с заводского техникума. Без дополнительного бюджета.

Соколов взял листок. Читал.

– Вы уже запустили пять цехов, – сказал он.

– Да. Есть результаты.

– Покажите.

Краснов выложил второй листок – данные по рекламациям пяти цехов за квартал работы по новым картам. Рост не был равномерным – где-то минус пятнадцать, где-то минус двадцать два. Средняя – минус восемнадцать процентов за квартал.

Соколов смотрел на цифры долго.

– Не все цеха одинаково, – сказал он.

– Нет. Зависит от того, насколько карты были устаревшими и насколько мастера включились в работу. Там, где мастера активные – результат лучше.

– Значит, зависит от людей.

– Всегда зависит от людей. Методика только создаёт условия.

Соколов положил листок. Посмотрел в окно – у него была привычка думать, глядя в сторону, Краснов это уже знал.

– До Женевы – одиннадцать месяцев, – сказал директор.

– Да. Если запустить сейчас – к марту восемь-девять цехов будут на новых картах. Сборочный – точно. Сборочный важнее всего.

– Почему сборочный?

– Потому что качество конечного продукта определяется на сборке. Можно сделать идеальные детали – и собрать плохую машину. Обратное труднее.

Соколов смотрел на него.

– Вы всё продумали.

– Я думал об этом два года, – сказал Краснов. – С тех пор как стал начальником цеха.

Пауза.

– Хорошо, – сказал Соколов. – Запускайте. – Он взял телефонную трубку. – Я скажу Зайцеву, чтобы выделил ресурс.

Краснов встал.

– Ещё одно, – сказал Соколов, не откладывая трубку. – Хаус оставил контакт. Хочет продолжить разговор – уже как возможный консультант. – Он смотрел на Краснова. – Это решение не моё. Это уровень министерства. Но вас они упомянули как контактное лицо.

– Понял.

– Если будет официальный запрос – скажите мне сразу.

– Да.

Краснов вышел.

В коридоре он остановился на минуту. Не чтобы перевести дух – просто зафиксировать: только что Соколов сказал «запускайте» без долгих согласований, без «я подумаю», без «нужно рассмотреть на совещании». Просто – запускайте. Это был другой Соколов, чем в марте прошлого года, когда говорил «рано».

Что изменилось? Результаты пяти цехов. Немцы, сказавшие «это работает». Одиннадцать месяцев до Женевы.

Когда до результата остаётся меньше года – директора перестают говорить «рано».

Программу запустили в мае. Зайцев выделил технологов – не двенадцать сразу, восемь для начала, остальные через месяц, как только освободятся от текущих задач. Практикантов Краснов набирал сам, ходил в заводской техникум, разговаривал с мастерами производственного обучения. Брал тех, кто умел слушать и записывать – не самых умных, самых внимательных.

Параллельно шла переписка с Роговым. Рогов прислал методологию, которую они пробовали на АЗЛК, – другая, менее систематичная, но с интересными наблюдениями о том, где у французской школы карты расходились с практикой. Краснов читал, делал пометки. Иногда писал в ответ: «У нас похожая проблема в сборочном, вот как мы решали».

Серёга Мельников стал неформальным куратором программы в цеху три – не по должности, по факту. Он знал методику лучше всех рабочих, умел объяснить другим, что ищем. Когда технологи из других цехов приходили посмотреть, как это делается, – Краснов отправлял их к Серёге.

Это было правильно. Краснов давно думал о том, что система должна работать без него – не потому что он куда-то уйдёт, а потому что иначе это не система, а один человек. Серёга, который объясняет другим – это уже система.

Лето шло. Данные по цехам накапливались. Хаус написал из Штутгарта – короткое деловое письмо, спрашивал про прогресс. Краснов ответил: восемь цехов, средняя рекламаций минус шестнадцать процентов за первый квартал работы. Хаус ответил одним словом: «Gut».

К сентябрю десять цехов из двенадцати работали по новым картам. Два последних – в процессе, декабрь как срок. Сборочный – запустили в июле, три месяца, первые данные к октябрю.

В октябре Краснов смотрел на эти данные долго.

Сборочный цех – минус двадцать три процента рекламаций за три месяца. Это было больше, чем он ожидал. Он думал – пятнадцать, может восемнадцать. Двадцать три было неожиданно.

Он сидел в кабинете вечером, один, и думал, почему. Потом понял: сборочный цех – конец цепочки. Туда приходят детали из нескольких цехов, и если детали лучше – эффект на сборке умножается. Он улучшил качество деталей в механообработке. Плюс – операционные карты в самом сборочном. Два потока улучшений встретились на финише.

Это было то, что в Ингольштадте называли Synergieeffekt. Синергия. Целое оказалось больше суммы частей.

Краснов записал: «Октябрь 1984. Сборочный – минус 23%. Синергия с механообработкой. До Женевы – пять месяцев. Это достаточно».

Потом подумал и дописал: «Наверное, достаточно».

Перечитал. Зачеркнул «наверное». Оставил «достаточно».

Глава 32

Соколов вызвал его в ноябре.

Не Краснов пришёл – директор позвонил сам, через секретаршу: «Соколов просит зайти в удобное время». Краснов пришёл на следующий день. В приёмной не ждал – секретарша впустила сразу.

Кабинет директора Краснов знал уже достаточно. Большой стол, портрет на стене, вид на заводской двор из высокого окна. Диффузный свет ноябрьского дня. Соколов стоял у окна, когда Краснов вошёл, – смотрел во двор, повернулся.

– Садитесь.

Краснов сел. Соколов тоже сел – не за стол, на стул рядом со столом. Это был другой жест, чем обычно: не директор за столом и посетитель напротив, а два человека рядом.

Краснов это заметил.

– Данные по сборочному, – сказал Соколов. – Видел.

– Минус двадцать три за квартал.

– Больше, чем я ожидал.

– Больше, чем я ожидал, – сказал Краснов.

Соколов посмотрел на него с тем выражением, которое Краснов уже умел читать: директор проверял, не бравирует ли собеседник. Краснов не бравировал – говорил факт. Соколов это принял.

– До Женевы четыре месяца, – сказал Соколов. – Что ещё можно сделать за четыре месяца?

– Немного. Основное сделано. Карты – почти везде. Сборочный идёт. – Краснов думал секунду. – Есть одна вещь. Экспортная линия.

– Что с ней?

– Сборщики на экспортной линии работают тщательнее, чем на внутренней. Не потому что другая карта – потому что знают: эти машины увидит Европа. Это не система, это люди. Если бы можно было сделать так, чтобы все машины собирались как экспортные – не из страха, а потому что стандарт такой – это был бы другой результат.

– За четыре месяца не успеть.

– Нет, – согласился Краснов. – Но это следующий шаг. После Женевы.

Соколов смотрел на него.

– У вас всегда есть следующий шаг, – сказал он. Без иронии, просто констатировал.

– Да.

– Докладная по независимому контролю. – Соколов сказал это без перехода, как будто они говорили об этом всё время. – Я её перечитал.

– Она у вас уже полтора года.

– Знаю. – Соколов встал, пошёл к окну. Встал спиной к Краснову, смотрел во двор. – Вы тогда правильно сказали: это структурный конфликт интересов. Его нельзя исправить хорошими людьми. Только структурой.

Краснов молчал. Ждал.

– Я думал об этом долго, – сказал Соколов. Голос был ровный, но Краснов слышал в нём что-то – не усталость, что-то другое. Взвешенность. Человек, который принял решение и проверяет его последний раз. – Это правильно. Структурно правильно. Но это ломает то, как работает завод сейчас.

– Ломает неправильное, – сказал Краснов.

– Я понимаю. – Соколов повернулся. – После Женевы. Если результат будет таким, каким я его ожидаю – мы запускаем. Я поддержу перед министерством.

Краснов смотрел на него.

– Это другой разговор, чем полтора года назад, – сказал он.

– Да. Тогда я говорил «рано». Сейчас я говорю «после Женевы». Это не одно и то же.

– Я понимаю разницу.

– Хорошо, что понимаете. – Соколов снова сел – теперь уже за стол, на своё место. Формальная дистанция вернулась, разговор шёл к завершению. – Ещё один вопрос.

– Да.

– Хаус из Porsche Engineering. Официальный запрос от них пришёл в министерство – хотят обсудить возможное сотрудничество. Министерство перенаправило к нам. – Соколов смотрел на него прямо. – Вас они упоминают как человека, с которым имеет смысл разговаривать.

– Я знаю.

– Что вы думаете об этом сотрудничестве?

Краснов думал. Это был важный вопрос, и Соколов задавал его не для протокола – по-настоящему спрашивал мнение.

– Правильно, – сказал Краснов. – Они знают вещи, которых мы не знаем. Мы знаем вещи, которых они не знают – у нас другое производство, другие условия. Обмен полезен обоим. – Пауза. – Но нужно понимать, чего мы хотим от них. Не общий консалтинг – конкретные задачи. Иначе это деньги на воздух.

– Конкретные задачи – это вы определите?

– Я готов предложить список.

Соколов кивнул.

– Сделайте это после Женевы. Когда будут результаты – разговор с министерством будет другим.

– Понял.

Краснов встал.

– Краснов, – сказал Соколов.

– Да.

– Что вы хотите показать в Женеве?

Это был тот же вопрос, что в марте прошлого года – тогда в первый раз. Краснов ответил так же, как тогда, потому что ответ не изменился:

– Машину, которая собрана как обещано. Не лучше европейских – но без стыда.

Соколов смотрел на него долго.

– «Без стыда», – повторил он. – Вы тогда это сказали. Я запомнил.

– Это единственная честная формулировка цели.

– Я знаю. – Пауза. – Работайте.

Краснов вышел.

Шёл через заводской двор, ноябрь, холодно, асфальт с инеем. Думал о разговоре – не о том, что было сказано, а о том, как это было сказано. Соколов сел рядом, а не за стол. Соколов сказал «я думал об этом долго». Соколов перечитал докладную – полтора года спустя, сам, без напоминания.

Это был директор, который менялся. Медленно, как всё в этой системе. Но менялся.

После Женевы, думал Краснов. После Женевы – независимый контроль, переговоры с Porsche, следующий шаг по экспортной линии. После Женевы начнётся другое.

И Горбачёв – тоже после Женевы, почти одновременно. Краснов знал это и держал в голове как отдельный факт, который пока не менял ничего в работе, но изменит – скоро.

Четыре месяца.

Он вернулся в кабинет. Позвонил Петухову:

– Геннадий Аркадьевич, можешь зайти?

– Через час.

– Хорошо. Нужно посчитать кое-что по экспортной линии.

Он положил трубку. Достал чистый лист. Начал писать.