Текст книги "Шестой разряд (СИ)"

Автор книги: Андрей Вершинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

Первую карту он взял в апреле.

Не случайную – выбрал конкретную: операция финишного точения шеек коленвала, цех три, второй участок. Та самая операция, с которой всё началось в 1977-м – вкладыши, Риччи, рацпредложение по СОЖ. Он знал эту операцию лучше любой другой на заводе. Значит, мог проверить карту точнее.

Карта была составлена в 1971-м – год открытия завода. Одиннадцать лет. Краснов читал её медленно, как читают документ, который может сказать больше, чем написано.

Режимы резания – обороты шпинделя, подача, глубина. Все три числа устарели: инструмент с тех пор изменился, материал заготовок слегка изменился, станки немного изменились. Карта не знала об этих изменениях. Карта жила в 1971-м.

Контрольные операции – промер в одном сечении, один раз на десять деталей. В 1971-м это было достаточно. Теперь – нет: опыт показывал, что разброс геометрии шеек рос к концу смены, и выборка один к десяти это не ловила.

Смазочно-охлаждающая жидкость – режим из той же карты, против которого Краснов воевал четыре года. Теперь рацпредложение утверждено, режим изменён – но в карте до сих пор стоял старый. Бумага не догнала практику.

Он положил карту на стол. Взял чистый лист. Начал писать новую.

Это был не быстрый процесс. Написать новый режим резания – легко: он знал правильные числа. Труднее было обосновать каждое изменение так, чтобы оно прошло согласование. Технологический отдел, ОТК, нормировщики – каждый поставит вопрос, и на каждый вопрос нужен ответ с данными.

Краснов тратил на одну карту три-четыре часа. Писал, проверял, шёл к рабочим – смотрел, как они делают по-настоящему, сравнивал с тем, что написал. Иногда переписывал.

Панков поначалу смотрел на это с привычным выражением человека, которому добавили работы. Потом – на третьей неделе – зашёл сам, без вызова, сел напротив.

– Сколько карт ты собираешься переписать? – спросил он.

– Все, – сказал Краснов.

Панков смотрел на него.

– Их сто восемь.

– Знаю. – Краснов отложил карандаш. – Треть устарела серьёзно, треть – частично, треть актуальна. Начнём с первой трети, потом вторая. Третью только проверим.

– Это год работы минимум.

– Да.

– Только у нас в цеху. На заводе – двенадцать цехов.

– Я знаю. Сначала здесь. Потом – посмотрим.

Панков помолчал.

– Мне нужен человек в помощь, – сказал он наконец. – На согласования. Я один не успею.

– Возьми практиканта. Витя всё ещё здесь?

– Витя ушёл в технологический отдел полгода назад. Есть новый, Слава.

– Вводи Славу.

Панков кивнул. Ушёл. Краснов вернулся к карте.

Серёга Мельников стал неофициальным испытателем новых режимов. Краснов не просил – Серёга сам предложил: «Если переписываешь под реальную практику – проверяй на мне». Логика была правильной. Серёга работал хорошо, чувствовал станок, умел объяснить, что не так, если что-то шло не так. Не все рабочие умели – большинство говорили «нормально» или «не нормально», не больше. Серёга говорил конкретно: «вот здесь стружка начинает виться лентой», «вот здесь на переходе слышно, как инструмент чуть прихватывает».

Это была живая обратная связь, которой у карты никогда не было.

Летом к ним подключился Рашидов – мастер первого участка. Он видел, как идёт работа, и пришёл сам: «Хочу понять методику. У меня на участке тоже карты старые». Краснов объяснил. Рашидов начал работать параллельно по своему участку.

К концу года у них был следующий счёт: тридцать семь карт переписаны полностью, двенадцать – частично, девятнадцать проверены и подтверждены как актуальные. Из ста восьми – шестьдесят восемь закрыты. Остаток – на следующий год.

Берёзкин из шестого цеха пришёл в ноябре – посмотреть, как Краснов и обещал. Провёл у них день: смотрел карты, разговаривал с Серёгой, разговаривал с Панковым. Уходил молча. Через неделю прислал записку: «Буду делать то же. Дашь Панкова на консультацию?» Краснов ответил: «Дам».

Это было начало чего-то – он чувствовал, но ещё не называл. Один цех, который делает правильно, заражает соседний. Не через приказ, не через директиву – через пример и через разговор. Это было медленно. Это было правильно.

Зайцев вызвал его в декабре.

– Берёзкин говорил. Про карты. – Зайцев сидел у своего стола, руки сложены. – Хочу понять, как это масштабировать.

– Методика простая, – сказал Краснов. – Берёшь карту, идёшь к лучшему рабочему по этой операции, смотришь, как он работает по-настоящему. Записываешь. Проверяешь, что написал. Согласовываешь.

– Сколько людей нужно?

– На один цех – один технолог и один практикант. На год.

– У нас двенадцать цехов.

– Значит, двенадцать технологов и двенадцать практикантов. Или меньше, если делать последовательно.

Зайцев смотрел на него.

– Это большая программа.

– Да. – Краснов не добавлял ничего лишнего.

– У тебя есть результаты за год?

– Есть. Рекламации по цеху три за этот год – минус семнадцать процентов к прошлому. Это на фоне уже сниженных рекламаций после изменения системы оплаты. Накопленный эффект – минус сорок два процента к 1980-му.

Зайцев записал цифры.

– Я доложу директору, – сказал он. – Если Соколов одобрит – запустим программу по заводу. – Пауза. – Это займёт время.

– Я понимаю.

– До Женевы успеем?

Краснов думал секунду.

– Частично. Если запустить в январе – к марту 1985-го будет пять-шесть цехов. Сборочный точно. Это важнее всего – что в сборке происходит, то и едет в Женеву.

Зайцев кивнул.

– Жди решения.

Краснов вышел. Шёл по коридору заводоуправления и думал о том, что три года назад он переписал первую карту для своего станка – один, вечером, после смены, потому что карта была неправильной и это его раздражало. Теперь из этого могла вырасти заводская программа на двенадцать цехов и сто двадцать специалистов.

Маленько, маленько, маленько.

Он не торжествовал – просто замечал. Накапливалось.

Глава 26

Брежнев умер в ноябре.

Краснов узнал об этом в обеденный перерыв – радио в столовой, торжественный голос диктора, та особая интонация, которую Краснов помнил из первой жизни и узнал сразу. Рабочие за столами переглянулись. Кто-то сказал тихо: «Вот оно». Кто-то промолчал. Молчание было другим – не равнодушным, не испуганным. Ждущим.

Краснов ел и думал: начинается. Андропов, потом Черненко, потом – Горбачёв. Три года нестабильности, потом другое время. Он знал это с точностью, которой не было ни у кого из сидевших в столовой.

После обеда он вернулся в кабинет. Работал. Детали шли, карты переписывались, рекламации падали. Смерть генсека не останавливала конвейер.

Это была, наверное, самая честная характеристика завода: он продолжал работать независимо от того, кто умер и кто пришёл. Заводу нужен был металл, инструмент, электричество и люди. Остальное – фон.

Савельев в те дни выглядел иначе.

Краснов видел его несколько раз в коридорах заводоуправления – парторг ходил быстро, с папками, говорил по телефону. Стандартная реакция партийного аппарата на смерть генсека: протокол, собрания, правильные слова. Савельев делал всё правильно – потому что умел и потому что верил. Краснов наблюдал и думал: этому человеку сейчас сложнее, чем нам. Мы продолжаем работать. Он продолжает верить – и при этом понимает, что что-то не так.

Андропов пришёл в декабре – Краснов помнил, что правил недолго, чуть больше года. Болел, умер. Краснов не торопил события, просто жил с этим знанием, как живут с хронической болью: привык, работает.

Савельев вызвал его в январе 1983-го.

Не по делу – это было видно сразу. Папок на столе не было, бумаг не было. Савельев сидел прямо, руки на столе, смотрел на Краснова без своего обычного оценивающего выражения. Иначе смотрел. Устало, что ли.

– Садись, Витя.

Краснов сел. Ждал.

– Я хочу спросить тебя кое-что, – сказал Савельев. – Не для протокола. Просто спросить.

– Спрашивай.

Савельев помолчал. Краснов видел, что он формулирует – не из осторожности, из желания спросить точно.

– Ты коммунист?

Краснов смотрел на него. Это был не вопрос про членство – они оба знали, что Краснов вступил в партию в 1980-м, это был формальный факт. Это был другой вопрос. Про убеждения.

Он молчал долго. Дольше, чем обычно.

Савельев не торопил.

– Я за завод, – сказал Краснов наконец.

– Это не ответ.

– Это единственный честный ответ.

Савельев смотрел на него. Краснов выдержал взгляд – не вызывающе, спокойно. Это был его ответ, и он за ним стоял.

– Ты работаешь здесь шесть лет, – сказал Савельев. – Я наблюдаю тебя шесть лет. – Пауза. – Ты делаешь правильные вещи. Рекламации падают, карты переписываются, люди работают лучше. Это факты.

– Да.

– Но я не понимаю, зачем ты это делаешь. – Савельев сказал это не как обвинение. Как честное признание. – Не в смысле технологии – это понятно. В смысле – зачем тебе лично. Что ты получаешь.

Краснов думал о том, как ответить. Правда была слишком сложной. Правда была: он делает это потому что знает, что будет в 1991-м, и хочет, чтобы завод пришёл к этому моменту с чем-то настоящим. Но это нельзя сказать – ни Савельеву, ни кому-либо другому.

Была и другая правда, проще и честнее.

– Потому что плохая работа физически неприятна, – сказал Краснов. – Я токарь. Когда деталь выходит неправильно – это неприятно. Когда система производит брак – это неприятно. Я исправляю, потому что не могу не исправлять. Это не идеология. Это – профессия.

Савельев слушал.

– И всё? – спросил он.

– И всё.

Пауза. Длинная.

– Ты веришь в коммунизм? – спросил Савельев. Тихо, почти себе.

Краснов понял: это не вопрос к нему. Это вопрос, с которым Савельев ходит сам. Он просто произнёс его вслух – рядом с человеком, которому доверяет достаточно, чтобы произнести.

– Я верю в хорошую работу, – сказал Краснов так же тихо. – В то, что если делать правильно – становится лучше. Постепенно. Медленно. Но лучше.

Савельев смотрел на него.

– Это не то же самое, что коммунизм.

– Нет, – согласился Краснов. – Не то же самое.

Долгое молчание. За окном был январь, серый, ветреный. Где-то в коридоре прошли шаги, голоса, стихли.

– Иди, – сказал Савельев наконец.

Краснов встал. Пошёл к двери.

– Витя.

Остановился.

– Я буду тебя прикрывать, – сказал Савельев. Просто, как говорят о решении, которое уже принято. – Не потому что согласен. Потому что ты делаешь нужное дело и не мешаешь людям.

Краснов обернулся. Смотрел на Савельева.

– Спасибо, – сказал он.

Савельев кивнул. Повернулся к окну.

Краснов вышел.

Шёл по коридору и думал о том, что только что произошло. Савельев – человек с убеждениями, настоящими, не декоративными – только что сказал: я буду прикрывать человека, который не разделяет мои убеждения, потому что он делает нужное дело. Это было больше, чем Краснов ожидал. Это было, наверное, самым честным разговором за шесть лет на этом заводе.

Он думал о Савельеве весь этот день. Думал вечером, когда Андрей уже спал и они с Ритой сидели на кухне. Рита читала, Краснов молчал.

– Что-то случилось? – спросила она, не отрываясь от книги.

– Нет. Думаю.

– О работе?

– О человеке.

Рита подняла взгляд – коротко, с тем выражением, которое означало: необычно.

– Хорошем?

– Да, – сказал Краснов. – Хорошем.

Черненко умер в марте 1985-го – но это было потом. Пока шёл 1983-й год, потом 1984-й, и Савельев ходил по заводу и делал то, что делал всегда: следил за партийной жизнью, организовывал собрания, говорил правильные слова. Только теперь – Краснов видел – иногда задавал другие вопросы. Не «соответствует ли это линии» – «это работает?». Не всегда. Но чаще, чем раньше.

Это был небольшой сдвиг. В масштабах завода – незаметный. В масштабах человека – значительный.

Краснов думал иногда: таких людей, как Савельев, в советской системе было много. Люди, которые верили – не из карьеры, а по-настоящему – и которые видели, что что-то не сходится. Что обещанное не совпадает с происходящим. Одни реагировали цинизмом – переставали верить и делали вид. Другие реагировали упрямством – верили вопреки. Савельев реагировал по-третьему: продолжал верить и при этом искал, где реальность всё-таки совпадает с тем, во что верит. Краснов был одним из таких мест. Не идеологически – практически. Завод работал лучше. Это было реально.

Может быть, для Савельева этого было достаточно.

Глава 27

Докладную он писал два месяца.

Не потому что долго думал – мысль была готова давно. Потому что хотел написать правильно. Докладная на имя директора завода – это не рацпредложение и не служебная записка. Это аргумент, который должен стоять сам, без Краснова рядом. Когда Соколов будет её читать, Краснова в кабинете не будет. Значит, каждое слово должно работать.

Он писал, переписывал, давал Петухову – тот читал, возвращал с пометками. Петухов за эти годы научился читать Краснова так, как читают человека, которому доверяют и при этом проверяют: внимательно, без предвзятости в обе стороны.

– Вот здесь слабо, – говорил Петухов, показывая пальцем. – Ты утверждаешь, что независимый контроль снизит брак. Но у тебя нет данных, что зависимый контроль брак скрывает. Только логика.

– Логика достаточна?

– Для технологического отдела – да. Для директора – нет. Директор хочет цифры.

Краснов думал. У него не было прямых данных о скрытом браке – это по природе своей ненаблюдаемая вещь. Но были косвенные: рекламации с разных цехов, где ОТК работал с разной степенью независимости. В цехах, где ОТК был слабее встроен в производственную вертикаль, рекламации с рынка были выше. Корреляция не была строгой, но была.

Он добавил этот анализ. Петухов проверил расчёт. Одобрил.

Докладная вышла на шести страницах. Краснов перечитал её последний раз, убрал два абзаца, которые казались лишними, подписал. Подал через приёмную директора.

Ждал три недели.

Соколов вызвал его в четверг, после обеда.

Директор ВАЗа – Краснов видел его раньше только издали: на заводских собраниях, на праздниках, однажды на обходе производства, когда Соколов прошёл через цех три и ни на что особенно не смотрел. Пожилой, плотный, двигался медленно и уверенно, как двигаются люди, которые привыкли, что пространство вокруг них организуется само.

Сейчас Соколов сидел за большим столом, докладная лежала перед ним – с пометками карандашом, это Краснов заметил сразу. Читал внимательно, не для виду.

– Садитесь, Краснов.

Краснов сел.

Соколов смотрел на докладную. Потом на Краснова. Потом снова на докладную.

– Вы понимаете, что предлагаете? – спросил он. Не риторически – по-настоящему спрашивал.

– Понимаю.

– Вы предлагаете создать службу, которая будет контролировать производство независимо от производственного руководства. – Соколов говорил медленно, формулировал. – То есть – независимо от меня, в конечном счёте.

– Независимо от производственного блока, – поправил Краснов аккуратно. – Подчиняться она будет директору завода. То есть вам.

Соколов смотрел на него.

– Ловко сказано.

– Это не ловкость. Это структура. – Краснов говорил ровно. – Сейчас ОТК подчиняется начальнику производства. Начальник производства заинтересован в выполнении плана. Если ОТК останавливает линию из-за брака – план срывается. У начальника производства есть стимул давить на ОТК, чтобы тот закрывал глаза. Иногда осознанно, чаще – нет, просто через давление на показатели. Это структурный конфликт интересов. Его нельзя исправить хорошими людьми – только правильной структурой.

Соколов молчал. Краснов ждал.

– У вас есть данные, – сказал директор наконец. – Вот здесь. – Он постучал пальцем по одной из страниц. – Корреляция между зависимостью ОТК и уровнем рекламаций.

– Косвенная. Не строгая.

– Но есть.

– Есть.

Соколов откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок секунду.

– Сколько это будет стоить?

– В докладной есть расчёт. Дополнительный персонал – небольшой, часть переводится из существующего ОТК. Основная статья – обучение и приборный парк. Всё в докладной.

– Я читал. – Соколов помолчал. – Сейчас – нет.

– Почему?

Соколов посмотрел на него – с интересом, как смотрят на человека, который задаёт неудобный вопрос без страха.

– Потому что рано. Нам нужно сначала показать результат – Женева, март следующего года. После Женевы – можно говорить о структурных изменениях. Сейчас – слишком много переменных.

Краснов понял логику. Соколов думал правильно для директора советского завода: сначала результат, потом реформы. Это не трусость – это порядок.

– Если запустить после Женевы – к следующему экспортному сезону структура будет рабочей, – сказал Краснов.

– Возможно. – Соколов снова смотрел на докладную. – Я не говорю «нет». Я говорю «рано».

– Понял.

– Оставьте докладную. Я ещё подумаю.

Краснов встал. Пошёл к двери.

– Краснов.

Остановился.

– Что вы хотите показать в Женеве? – спросил Соколов. Без интонации, как задают технический вопрос.

Краснов думал секунду.

– Машину, которая собрана как обещано. Не лучше европейских – но без стыда.

Соколов смотрел на него.

– «Без стыда», – повторил он медленно.

– Да.

Молчание.

– Работайте, – сказал Соколов.

Краснов вышел.

На улице был март – тольяттинская ранняя весна, грязная, с остатками снега по углам. Краснов шёл через двор к своему корпусу и думал о «работайте». Это советское слово, которое может означать всё что угодно или ничего. Но интонация была другой – не отпускающей, не безразличной. Соколов сказал это так, как говорят: я слышу, я думаю, продолжай.

Это было достаточно на сейчас.

Петухов ждал его в коридоре – не подкарауливал, просто шёл мимо и остановился.

– Ну?

– Рано, – сказал Краснов. – После Женевы.

Петухов кивнул. Это не было разочарованием – просто принял информацию.

– Докладная осталась у него?

– Да.

– Значит, не выбросил. Значит, думает.

Краснов посмотрел на него. Петухов умел видеть суть через детали – это была его черта, которая делала его незаменимым.

– Да, – согласился Краснов. – Думает.

Они разошлись. Краснов вернулся в кабинет, сел. Смотрел через стекло на цех – смена шла, станки работали, Серёга что-то промерял у своего суппорта.

До Женевы оставался год. После Женевы – независимый контроль. После независимого контроля – что-то ещё, он ещё не знал точно. Но знал, что будет.

Очередь дел. Одно за другим. Не останавливайся.

Он открыл тетрадь. Записал: «15 марта 1983. Соколов. Рано. Оставил докладную. После Женевы».

Закрыл тетрадь. Взял следующую операционную карту.

Глава 28

Краснов заметил это в октябре.

Не в первый раз заметил – давно уже видел. Но в октябре стало нельзя не замечать: Колян пришёл во вторник с запахом. Не сильным – лёгким, утренним, тем особым запахом, который бывает, когда пили вчера и не всё вышло со сном. Мастер второго участка Горелов видел – Краснов понял по тому, как тот смотрел в спину Коляну. Не доложил. Промолчал, как молчат о вещах, которые стали нормой.

Краснов тоже промолчал в тот день. Думал.

Он знал, что будет. В той жизни – знал. Колян сопьётся, дети уедут, жена уйдёт, и он останется в той же общаге, только один. Это была судьба, которую Краснов помнил как факт. Но факт той жизни – не обязательно факт этой. Он сам был тому доказательством.

Что он мог сделать?

Он думал об этом давно, с самого начала. Решение, к которому пришёл тогда, было простым: быть рядом. Не опекать, не поучать – просто рядом. Он выполнял это правило шесть лет. Перевёл Коляна на свой участок в 1983-м – тихо, без объяснений, просто предложил, Колян согласился. Участок был другой: другие стандарты, другая атмосфера, другие люди вокруг. Среда была лучше.

Помогло – частично. Колян работал лучше, чем мог бы. Пил меньше, чем в той жизни – Краснов был уверен, хотя сравнивать было не с чем напрямую. Но в октябре – запах.

Он пришёл к Коляну в пятницу вечером. Не на работе – домой. Колян жил теперь в семейном общежитии, двумя этажами ниже – женился на Нине из бухгалтерии в 1981-м, двое детей, младшему год. Краснов постучал.

Нина открыла дверь – увидела Краснова, удивилась немного, но впустила. Колян сидел на кухне, смотрел телевизор. Обернулся.

– О, Витёк. Ты чего?

– Поговорить.

Нина ушла с детьми в комнату – быстро, без вопросов. Краснов сел напротив Коляна. Телевизор продолжал что-то говорить. Колян убавил звук.

– Ну, – сказал он.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел в ответ – спокойно, без защиты. Это было в нём всегда: он не защищался от разговоров, просто ждал, что скажут.

– Во вторник утром от тебя пахло, – сказал Краснов.

Колян не отводил взгляд. Помолчал.

– Горелов сказал?

– Нет. Я сам видел.

– А, – сказал Колян. Ещё помолчал. – Ну да. Было.

– Часто так?

– Нет. Иногда.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел на стол.

– Витёк, – сказал он. – Я знаю, к чему ты. Не надо.

– Я не к чему. Я спрашиваю.

– Ты спрашиваешь потому что к чему-то. – Колян сказал это без злости, просто констатировал. – Ты всегда так. Спрашиваешь, но уже знаешь, что хочешь сказать.

Краснов промолчал. Это было правдой.

– Нормально всё, – сказал Колян. – У меня нормально. Иногда пью с мужиками, иногда чуть больше. Как у всех.

– Как у всех – это неплохая норма, – сказал Краснов. – Только у тебя дети маленькие.

Колян посмотрел на него – быстро, коротко.

– Я знаю.

– Знаю, что знаешь.

Помолчали. За стеной тихо плакал младший – Нина тихо что-то говорила, ребёнок умолк.

– Витёк, – сказал Колян наконец. – Ты чего хочешь? Скажи прямо.

Краснов думал. Что он хотел – сложный вопрос. Он хотел, чтобы Колян не сопился. Он хотел, чтобы дети росли с отцом, который в порядке. Он хотел, чтобы в той жизни, которую он помнил, сложилось иначе – но та жизнь была не здесь.

– Я хочу, чтобы ты позвонил мне, когда будет плохо, – сказал он. – Вместо того чтобы пить.

Колян смотрел на него.

– И что?

– И поговорим. Или пойдём куда-нибудь. Или просто посидим.

– Ты мне не нянька.

– Нет. Друг.

Тишина. Длинная – для Коляна, который обычно не молчал долго.

– Ладно, – сказал он наконец. Тихо, почти себе. – Ладно.

Краснов встал. Колян тоже встал – по привычке, когда гость уходит.

– Витёк, – сказал он у двери. – Ты странный.

– Знаю.

– Но это не плохо.

– Знаю.

Колян усмехнулся – той самой усмешкой, которую Краснов помнил с общаги: добродушной, немного растерянной, когда разговор получился не таким, каким ожидался.

Краснов вышел. Поднялся к себе. Рита уже укладывала Андрея – три года, укладывался долго, каждый раз требовал историю. Краснов прошёл мимо, заглянул: Андрей лежал и смотрел на мать серьёзно, слушал. Краснов не зашёл – не мешал.

Лёг. Смотрел в потолок.

Думал о Коляне. О том, что разговор был правильным – или нет. Он не знал. Нельзя было знать: Колян не обещал ничего конкретного, просто сказал «ладно». Это могло означать что угодно от «понял» до «дай покоя».

Он думал о том, что людей нельзя спасти от них самих. Это он знал из обоих жизней – одна из немногих вещей, которая была одинаково правдой в обоих мирах. Можно создать условия, можно быть рядом, можно сказать правду однажды. Остальное – человек делает сам.

Он сделал, что мог. Если Колян позвонит – хорошо. Если нет – он позвонит снова. Через месяц, через два. Просто так, не по поводу. Это и было «просто быть рядом».

Рита вошла – тихо, Андрей заснул. Легла рядом. Спросила шёпотом:

– Ты где был?

– У Коляна.

– Всё хорошо?

– Не знаю, – сказал Краснов честно. – Посмотрим.

Рита ничего не спросила. Они лежали в темноте, и за окном был октябрь, и завод светился в ночи, и Краснов думал о Коляне и о том, что единственное, что он мог сделать – сделал. Остальное не его.

Колян позвонил через три недели. В пятницу вечером, поздно.

– Витёк, – сказал он в трубку. – Ты говорил – если что.

– Говорил.

– Ну вот. Плохо немного.

– Выходи. Я спущусь.

Они сидели на лавочке во дворе час. Было холодно – ноябрь. Колян говорил про работу, про Нину, про то, что младший болеет и не спит, и Нина не спит, и он не спит, и всё это накапливается. Краснов слушал. Иногда спрашивал. Не советовал – слушал.

Потом Колян замолчал. Посмотрел на тёмные окна корпуса.

– Лучше, – сказал он.

– Хорошо.

– Ты странный, – сказал Колян снова – то же слово, что и три недели назад у двери.

– Знаю.

Колян встал. Постоял.

– Ладно. Пойду. Нина, наверное, ждёт.

– Иди.

Он ушёл. Краснов остался на лавочке ещё немного. Смотрел на завод. Огни в ночи, дальний шум третьей смены.

Позвонил, подумал Краснов. Это было немало.