Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Морозов замер. Даже для него, коммерции советника, полпуда золота в месяц от частного лица – сумма серьёзная. Это меняло масштаб игры.

– Полпуда – прошептал он, и в его голосе послышалось уважение, смешанное с алчностью. – Это уже не безделушки. Капитал. Вашему знакомому очень повезло!

– Именно так, – кивнул я. – И ему нужен надёжный партнёр. Который не только купит, но и обеспечит… тишину. Чтобы ничьё любопытство не потревожило его уединение.

Морозов откинулся в кресле, закрыв глаза на секунду. В кабинете стало слышно только тиканье маятниковых часов в углу.

– Тишина, – наконец сказал он, открыв глаза. – Дорогое удовольствие, Александр Андреевич. Очень дорогое. Риски колоссальные. Но… – он сделал паузу для драматизма, – у меня есть человек. В Иркутске. У него свои каналы. В Кяхту, в Китай. И даже… кое-куда дальше. Он берёт большие объёмы. И вопросы задаёт в последнюю очередь. Главное для него – качество металла и регулярность.

Он пристально посмотрел на меня.

– Но ему нужны гарантии. Не бумажные, разумеется. А гарантии того, что поставки не прервутся из-за… скажем, внезапного визита казаков или проблем с лицензией вашего родственника.

– Проблем с лицензией у него нет, – спокойно ответил я. – Земля оформлена. Всё легально. Просто… он предпочитает не афишировать свои успехи. А что касается визитов… – я позволил себе лёгкую, уверенную улыбку, – мой родственник человек предусмотрительный. Он позаботился о своей безопасности. И безопасности своего дела. Его «уединение» хорошо охраняется.

Морозов кивнул, удовлетворённый. Он понял намёк.

– Значит, дело только в доставке и… в цене, – заключил он. – Моему человеку нужно будет увидеть образец. И обсудить детали лично. Без посредников.

– Это можно устроить, – согласился я.

– Что насчет четверга? Я могу устроить личную встречу.

– Я буду вам благодарен.

– Отлично, – Морозов протянул мне руку через стол. Его рукопожатие было твёрдым, сухим и полным скрытой силы. – Тогда продолжим в том же духе. Вы поставляете кость и… сведения о вашем родственнике. А я организую встречу. Если всё устроит моего иркутского друга – у вас появится самый надёжный и самый молчаливый покупатель во всей Восточной Сибири.

– Надеюсь, нашему сотрудничеству ничего не помешает, – сказал я, вставая.

– Я тоже на это надеюсь, – улыбнулся Морозов.

Глава XII

Выходя из «Европейской», я глубоко вдохнул прохладный воздух. От встречи с Морозовым оставалось странное послевкусие – смесь триумфа и тревоги. Рискованно. Это дело и в самом деле было рискованным, ведь Морозова я знал совсем не долго. Но чутье бизнесмена, выработанное за долгие годы в моем времени, подсказывало – доверять Морозову можно. Он из тех типов людей, которые ведут честную игру.

Мосты были наведены, но идти по ним предстояло над бездной. Нужно сейчас переключиться, заняться чем-то простым и конкретным. Отвлечься. Мысли о будущих сделках я отложил в дальний ящик сознания. Более простые вещие, такие как железо, ткань и соль требовались сейчас Форту. А еще инструменты, оборудование, припасы. В прошлый раз мы конечно много чего купили, но, как оказалось, нужно еще столько же.

Впереди был еще целый день, поэтому я решил прогуляться до базара один, без спутников. В суете торговых рядов, среди запахов кожи, железа и пряностей, было легче думать.

Начал с рядов, где изготавливали и продавали инструмент. Звон молотов о наковальни служил увертюрой к этому походу.

– Нужны топоры, – сказал я первому попавшемуся торговцу, взяв в руки секиру с кривым топорищем и неровным лезвием. – Но не это. У тебя есть «свистуны»? Из немецкой стали?

Торговец, бородатый мужик с хитрыми глазами, присмотрелся ко мне внимательнее.

– Есть, – кивнул он. – Но дорого.

– Дорого – это когда тупится после первого пня и нужно покупать новый. Мне надо чтобы было надёжно. Дай посмотреть.

Он вынес из-под прилавка другой топор. Лезвие было темнее, с характерным волнистым узором сырцовой стали. Я щёлкнул по нему ногтем – звон был чистым, долгим.

– Десять штук, – сказал я. – И пять лучковых пил, с полотнами, которые можно менять. Крепкие. Не китайский хлам.

Торговец вопросительно глянул на меня.

– Просто, чтобы был не хлам, – уточнил я, невольно улыбнувшись – запамятовал где нахожусь.

Торг был недолгим и жёстким. Я знал примерные цены – спасибо Ване и прошлому походу на базар, – и не давал себя обмануть, но и сбивать цену в грош не стал. Честная цена за добротный товар. Мужик, в конце концов, уважительно крякнул:

– Правда твоя, барин. Складете-то куда? Сами увезёте?

– Нет. Доставь к пристани, к барже «Удалой». Сегодня. Добавлю за доставку.

Так я действовал везде. У следующего купца взял две бочки гвоздей – под разный калибр, от сапожных до корабельных, – и пару десятков лопат с узкими, заострёнными лотками из калёной стали. «Для глины, для мерзлоты самое то», – одобрительно хмыкнул продавец, получая плату.

Потом были тросы и верёвки – пеньковые, смолёные, толщиной в палец. Качественная парусина, плотная и пахнущая смолой, на новые тенты и ремонт одежды. Я купил целый ящик напильников и точильных брусков – тупой инструмент хуже его отсутствия.

Самая важная и неприятная часть закупок – медикаменты. В лавке «Торговый дом Абельсъ и К°» я приобрёл походную аптечку в жестяном ящике, пополнив её дополнительно хинином, йодом в склянках, чистым спиртом в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. И отдельно – набор хирургических инструментов: щипцы, несколько скальпелей, иглы с шёлком. Мысли об Артеме и возможных новых ранах заставляли сжиматься желудок, но от этого нельзя было отмахнуться.

Затем я перешёл в ряды, где торговали кожей и сукном. Здесь я позволял себе думать не о выживании, а о жизни. Заказал несколько десятков аршин самой прочной холстины и грубого сукна – на одежду, ветошь, перевязки. Выбрал два десятка пар сапог разного размера, от малого до богатырского – запас на год вперёд. Пригодится.

У старьёвщика купил три массивных чугунных котла – для кухни.

В лавке писчебумажных товаров я взял пачку плотной серой бумаги, пузырек чернил, карандаши и несколько грифельных досок с стилусами. Пригодится.

Последним я зашёл к солевару. Купил несколько ящиков соли-лизунца – для засолки рыбы и мяса, для консервации, просто для еды. И, почти как апофеоз нормальной жизни, несколько ящиков коричневого хозяйственного мыла, пахнущего щёлоком и жиром. Санитария тоже очень важна.

Каждому продавцу я дал указания: «До пристани, баржа „Удалой“. Сегодня». И добавлял за доставку. Деньги утекали рекой, но я видел не расход, а вложение. Каждый гвоздь, каждый аршин ткани, каждый брусок мыла был кирпичиком в стене, отделявшей нас от дикой, беспощадной тайги. Теперь у меня уже не просто прииск. А будущая крепость, хозяйство, община. Форпост цивилизации, пусть и со своими, жестокими законами.

Завершив круг, я почувствовал приятную усталость. Основное было сделано. Оставалось лишь дождаться, когда всё это добро сгрузится на баржу, которую я собирался отправить вместе с Ваней до Форта уже завтра с утра. Мне же придется остаться в городе подольше – наладить линию сбыта золота и китайский поделок.

Я свернул в менее людный ряд, где торговали всякой рухлядью и книгами, решив передохнуть в тени навеса.

Моё внимание привлекла груда железа у одной из таких лавок – несколько старых, но, судя по форме, добротных тисков и лебёдок. Подходя ближе, чтобы осмотреть, я наткнулся взглядом на то, что валялось у самого входа, под навесом. Это были не дрова, хотя хозяйская рука, судя по всему, готова была отправить их в печь. Куча старых, потрёпанных папок и книг, перетянутых бечёвкой.

Что-то зацепило взгляд. Я наклонился. На верхней папке, сквозь слой пыли, угадывались чёткие линии чертежа – схема какого-то водяного насоса. Рядом лежал толстый том в потертом кожаном переплёте: «Справочник для горных инженеров и техников», Санкт-Петербург, 1863 год. Под ним – учебники: «Начальная химия» Менделеева, «Основания механики».

Сердце ёкнуло. В этом хаосе дикого края эти книги казались артефактами из другого, упорядоченного мира. Мира, который мне был знаком и которого здесь так отчаянно не хватало.

Хозяин лавки, рыхлый мужчина с потёртым фартуком и недовольным выражением лица, наблюдал за мной, прислонившись к притолоке.

– Это что? – спросил я, ткнув пальцем в сторону книг.

Тот лениво покосился.

– Хлам. От прежнего хозяина осталось. Инженером был. Сгинул… На растопку книги годятся, бумага-то плотная.

Меня передёрнуло от такого обращения. «На растопку». Целый мир знаний. Эх, жаль самого инженера, владельца этих книг, уже нет в живых. Он бы пригодился в Форте со своими знаниями.

Я уже собирался что-то сказать, спросить цену, как из-за прилавка, из тёмного угла за грудой старого железа, появилась фигура. Молодой человек, лет двадцати пяти, худощавый до прозрачности, в поношенном, но чисто выстиранном и аккуратно заштопанном сюртуке. Его лицо было бледным и усталым, но глаза за стёклами очков – а одно стекло было треснуто и перемотано суровой ниткой – смотрели остро и умно. В его движениях была какая-то зажатая, профессорская точность, странно контрастирующая с окружающим убожеством.

«Не из тех, кто по кабакам гуляем», – тут же отметил я. Да его вообще сложно представить с кружкой в руках. Сразу видно воспитание школой и знаниями.

Парень подошёл к хозяину, не глядя на меня, и сказал тихо, но очень чётко:

– Простите, вы обещали… за ту работу по подсчётам для вашего брата. Я всё свёл. Еще вчера.

Хозяин, не меняя выражения, поковырял в зубах, потом полез в карман своего фартука. Вытащил несколько медных пятаков и, не глядя, швырнул их на землю у ног молодого человека. Монетки звякнули, подпрыгнули и закатились в пыль.

– На, получай. И не мозоль больше глаза.

Парень не дрогнул. Только губы его чуть побелели. Он молча, не торопясь, опустился на корточки и начал подбирать монеты, одна за другой, вытирая каждую о край своего сюртука. Его спина, прямая секунду назад, сгорбилась под тяжестью не столько физической, сколько моральной ноши. Унижение висело в воздухе густым, горьким облаком.

Я наблюдал за этой сценой, и внутри всё закипало. Такая образованность, такое достоинство – и вот эта медная мелочь в пыли. Хозяин лавки уже повернулся ко мне, ожидая, видимо, моего решения насчёт «хлама».

Но мой взгляд был прикован к молодому человеку, который, подняв последний пятак, выпрямился, сунул монеты в карман и, всё так же не глядя ни на кого, направился прочь, к выходу из ряда.

– Эй! Постойте!

Мой оклик прозвучал резче, чем я планировал. Молодой человек остановился, обернулся. В его глазах, за треснувшими стёклами, мелькнула настороженность и привычная усталость – видимо, окликали его здесь часто, и редко с добрыми намерениями.

Я подошёл ближе, кивнув в сторону груды книг.

– Извините, что задерживаю. Вы разбираетесь в этом? – Я указал на папки и учебники.

Он медленно вернулся, его взгляд скользнул по знакомым корешкам, и в нём что-то дрогнуло – боль, тоска, что-то ещё.

– Разбираюсь, – ответил он тихо. – Это… это библиотека моего отца.

– Инженера? – уточнил я.

Он кивнул, и его скулы напряглись.

– Да. Игнатия Петровича Полозова. Я – Михаил. Его сын.

Мы постояли молча, пока хозяин лавки с нескрываемым любопытством наблюдал за нами, явно недоумевая, зачем кому-то понадобился этот хлам и этот бедолага.

– Можно поговорить? – спросил я, отходя немного в сторону, подальше от любопытных ушей.

Михаил, после секундного колебания, последовал за мной. Мы пристроились у соседнего забора, в относительной тени.

– Ваш отец… сгинул, как говорит хозяин?

– Умер. Год назад. От чахотки, – ответил Михаил, и его голос был ровным, словно он уже тысячу раз произносил эту фразу.

– Мне очень жаль.

Это удивило парня. Видимо сочувствия ему еще никто не выражал по поводу гибели родителя. Поэтому парень продолжил:

– Он строил укрепления для города. Мечтал о больших проектах, о мостах через Амур, о железной дороге… Но здесь… – парень горько усмехнулся, – здесь его идеи никому не были нужны. Только выпить и забыться – вот все удовольствия, что здесь уважают. Так и он спился. А мы остались. С матерью и двумя сёстрами. И с долгами. Лавка не наша. Это залог кредитору. Книги… книги просто выкинули на улицу. Я их собрал, пока не разобрали на растопку.

Он говорил без жалости к себе, просто констатируя факты, и от этого его история звучала ещё страшнее.

– А вы? – спросил я. – Вы тоже инженер?

Он поправил свои несчастные очки.

– Выпускник Санкт-Петербургского горного института. Приехал на каникулы, помочь отцу собирался… да так и застрял. Теперь пытаюсь долги оплатить. Работаю, где берут. Учу детей купцов арифметике и чистописанию, свожу счета, переписываю бумаги. Черчу что-нибудь, если закажут. – Он посмотрел на свои тонкие, испачканные чернилами пальцы. – Мечтал о карьере, о практике… А получил это. Долговая яма. Здесь диплом никому не нужен. Нужны крепкие руки и покладистая спина.

В его словах не было нытья. Была горечь и полное, леденящее понимание тупика. Передо мной был не неудачник, а талант, задавленный обстоятельствами и заброшенный на самое дно этого дикого края. Горный институт. Теоретик. Практик, не нашедший практики.

Кажется, я нашел золото…

В голове, словно шестерёнки в часовом механизме, начали сходиться детали. В Форте Громов был Степан с его грубой силой, Ваня с его знанием тайги, Кондратий с его волей к выживанию, Ли Вэй со своей охраной. Не хватало только одного – человека, который мог бы думать и применять инженерные знания для добычи драгоценного металла. Что-то вроде главного инженера.

Я посмотрел на груду книг, потом на этого измождённого, но не сломленного юношу.

– Михаил Игнатьевич, – сказал я, и в моём голосе прозвучала та самая деловая твёрдость, с которой я торговался за топоры. – А если бы у вас был шанс применить свои знания на практике? Не для того, чтобы сводить чужие счета, а чтобы строить? Рассчитывать конструкции? Улучшать процессы? Работать с тем, что добывают из земли?

Парень уставился на меня, будто я заговорил на незнакомом языке. В его уставших глазах промелькнула искра – не надежды ещё, а скорее болезненное любопытство.

– О каком шансе вы говорите? Где? На каком строительстве? Здесь, в Благовещенске, все подряды давно поделены.

– Не в Благовещенске, – покачал я головой. – Глубоко в тайге. На золотом прииске в тайге. Мне нужен инженер.

Михаил слушал, не шелохнувшись, но я видел, как по его лицу, будто по чистому пергаменту, проступают оттиски каждой моей мысли: недоверие, осторожная надежда, страх, расчёт.

Я не стал расписывать романтику приключений. Говорил о фактах.

– Во-первых, деньги. Я буду платить золотом. Часть ты сможешь отсылать семье сразу. Через месяц-другой, если наше дело пойдёт, покроешь долги. Через полгода – обеспечишь матери и сёстрам не выживание, а нормальную жизнь. Не на медяки от подсчётов, а на настоящие деньги.

Он кивнул, почти машинально. Этот аргумент был железным.

– Во-вторых, практика. Там не будет конторской пыли. Только грунт, вода, камень, металл. Шлюзы, которые могут размыть, если неправильно рассчитан уклон. Кровля в штольне, которая рухнет, если неверно поставили подпорку. Тебе придётся не по шаблону чертить, а думать. Ошибаться дорого, но и результаты видны сразу – в увеличении добычи, в спасённых жизнях. Твой диплом там будет не бумажкой, а инструментом. Для этого ты мне и нужен там.

Искра в его глазах разгорелась ярче.

– И в-третьих, – я понизил голос, – ты уедешь отсюда. От этих… – я кивнул в сторону лавки, где хозяин всё ещё зыркал на нас, – от унижений. От сплетен. От этого болота, которое затягивает. Тайга сурова, но она честна. Там ценят не родство, а умение. И там можно начать с чистого листа.

Михаил закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них читалось решение.

– Когда? – спросил он просто.

– Совсем скоро. Баржа с инструментом и провизией поедет завтра, но я отправлюсь чуть позже. Поедешь со мной – представлю тебя коллективу.

– Мои вещи… – он оглянулся, будто представляя свою каморку.

– Купим всё необходимое. У меня есть список, поможешь его дополнить. А старые вещи… их лучше оставить здесь, вместе с прошлым.

Он кивнул, и в этом кивке была обречённость и облегчение одновременно.

– У меня одно условие, – сказал он твёрдо. – Я должен иметь возможность писать матери. И отправлять деньги. Регулярно. Через надёжного человека.

– Гарантирую, – ответил я без колебаний. – Деньги и письма будут доходить.

На этом договорились. Я видел, как напряжение с его плеч немного спало.

Мы вернулись к лавке. Хозяин, увидев нас, принял равнодушный вид.

– Ну что, барин, книги-то берёте? Дёшево отдам, за полтину всю кучу.

Я не стал торговаться. Выложил на прилавок серебряный рубль.

– Беру. И те чертежи, что в папках. Всё. Чтобы ни листочка не осталось.

Пока хозяин, удивлённый такой щедрости, суетился, увязывая книги в старую рогожу, я посмотрел на Михаила. Он стоял, глядя, как груду, обречённую на печь, аккуратно упаковывают, словно это сокровище. Его пальцы слегка дрожали. Когда тяжёлый свёрток положили ему в руки, он прижал его к груди, и в его глазах стояла не детская благодарность, а что-то гораздо большее – чувство спасённой чести, возвращённого долга.

– Спасибо, – выдохнул он так тихо, что я едва расслышал.

– Теперь твоя очередь помочь, – сказал я, доставая свой список. – Идём, нужно докупить кое-что.

И тут Михаил Игнатьевич Полозов преобразился. Усталый юноша куда-то исчез. Его место занял специалист. Просматривая мой список у прилавка скобяной лавки, он указал пальцем:

– Эти гвозди – для кровли, они не подойдут для сборки шлюза. Нужны покороче, с крупной шляпкой, чтобы не рвало дерево при усушке. И возьмите ещё вот эти, квадратного сечения, для соединения балок.

Поняв, что с парнем не прогадал, я провел его повторно по своему маршруту покупок, показывая что взял.

– Хорошо, но кислоты для очистки вы не взяли, – констатировал он, осматривая купленные мной напильники. – Ржавчина и окалина быстро съедят лезвия. Нужно несколько бутылей соляной кислоты. И соды, чтобы нейтрализовывать.

У ткача он, пощупав холстину, посоветовал взять не только её, но и пару аршин более плотной парусины особого плетения. «Для фильтров, – пояснил он. – При химическом анализе проб или для очистки воды».

Каждое его замечание было точным, практичным, лишённым академизма. Он видел не просто предметы, а их функцию в предполагаемых условиях. Это был именно тот тип мышления, который был мне нужен. Повезло.

С пополненными запасами мы направились к пристани. Михаил нёс свой свёрток с книгами, как рыцарь – священную реликвию, а в другой руке – небольшой новый холщовый мешок с личными вещами: бумага, перья, чернила, смена белья, купленные по моему настоянию тёплые носки и варежки.

По пути я вкратце объяснил ему, что такое Форт Громов. Не приукрашивая. Рассказал про бандитов, ставших рабочими, про эвенка, про беглых китайских каторжан, про казачий набег и нашедших общий язык «теней».

– Главный закон там – общее дело и воля форта, – закончил я. – Справишься?

Михаил, поправляя свои кривые очки, кивнул. В его глазах, наконец, разгорелся тот самый огонь – не надежды, а решимости. Огонь человека, которому дали шанс вступить в бой.

– Справлюсь, – сказал он. И добавил, уже почти с улыбкой: – Инженерное дело как раз тем и хорошо, что оно работает и с металлом, и с людьми. Нужно лишь найти правильный расчёт.

– Это верно, – кивнул я, не менее радостный тем, что удалось найти такого ценного специалиста.

* * *

Следующее утро тусклое и сырое, затянуло город низким, свинцовым небом. Баржа «Удалой» с нашим грузом и Ваней на борту отчалила ещё на рассвете, растворившись в серой пелене тумана над Амуром. Теперь мы остались втроём в этом чужом городе, в маленьком номере дешёвой гостиницы, пропахшем старыми коврами, капустой и тишиной.

Тишину нарушал только ритуальный, почти бесшумный шорох. Ли Вэй устроился на полу в углу, на разостланном тонком циновке, привезённой с собой. Перед ним стоял низкий столик, а на нём – крохотный походный чайник из тёмной, неглазурованной исинской глины и несколько миниатюрных пиал, тонких, как яичная скорлупа.

Китаец совершал таинство. Его сухие, жилистые пальцы двигались с непривычной для его угловатой фигуры плавностью и точностью. Он сполоснул пиалы горячей водой из жестяного кувшина, согрел чайник, отмерил щепотку тёмных, скрученных чайных листьев из маленького бамбукового туеска. Залил водой, выждал несколько секунд, слил первую заварку. Потом залил снова.

Аромат, острый, терпкий, с дымной ноткой, постепенно наполнил комнату, оттеснив запахи гостиницы. Это был запах далёкого дома, горных склонов и неспешного ритуала, который, казалось, натягивал невидимую защитную плёнку между нами и враждебным городом за окном.

Михаил сидел на краю кровати, зачарованно наблюдая.

Ли Вэй разлил чай по пиалам, наполняя каждую лишь на две трети. Он подал первую мне, с почти незаметным, но глубоким кивком. Затем – Михаилу. И лишь потом налил себе.

Мы сидели втроём в молчании, пригубливая обжигающе горячий, горьковатый настой. Чай был крепким, будящим, прогоняющим остатки сна и тревоги. В этом простом действии – совместном молчаливом питье чая – было что-то глубоко успокаивающее и объединяющее.

Однако насладиться второй чашкой не удалось – в дверь постучали.

Парнишка-посыльный, задыхаясь от быстрого бега, вручил мне конверт из той же плотной, кремовой бумаги. Печать была неровной, смазанной.

– Что это? – осторожно спросил я.

– От господина Морозова письмо, – ответил парнишка.

Я дал парню копейку, раскрыл конверт, прочитал.

Александр Андреевич, обстоятельства изменились. Нужно встреться срочно. Жду в конторе нотариуса Федорова (ул. Большая, 12), каб. 4. Безопасно и конфиденциально. Приходите немедленно. П. Морозов.

Вот так новости. Встреча срочно переносится на сегодня. Возможно, иркутский покупатель приехал раньше, и нужно успеть перехватить инициативу? Что же, тем лучше.

Я решил идти один.

Улица Большая была одной из главных, застроенной каменными домами в два этажа. Контора нотариуса Федорова находилась в одном из таких, с парадной дверью и вывеской с двуглавым орлом. Я уже поднимался по каменным ступеням, мысленно готовясь к разговору, как навстречу, спешно спускаясь, налетел на меня человек.

Столкновение было сильным, я едва удержал равновесие. Человек, коренастый, в простом городском пальто и картузе, забормотал извинения, хватая меня за рукав, чтобы якобы не упасть самому.

– Ой, простите, барин, не глядел куда бежу! – его пальцы крепко сжали мою руку, а второй рукой он будто поправлял полы своего пальто, на мгновение прижавшись ко мне всем телом. Запахло дешёвым табаком и потом. – Виноват, смертельно виноват! Как же неловко то вышло! Великодушно прошу меня простить! Как же неловко!

– Ничего, – буркнул я, отстраняясь, стараясь стряхнуть неприятное ощущение вторжения в личное пространство. – Смотрите под ноги.

Он ещё раз закивал, с виноватой улыбкой, и побежал дальше. Я отряхнул сюртук, поправил шляпу и вошёл в подъезд. Лёгкое раздражение от столкновения тут же сменилось сосредоточенностью.

Внутри пахло пылью. Швейцар, сидевший в крохотной будке, на мой вопрос о кабинете 4 молча указал на лестницу на второй этаж. Деревянные ступени громко скрипели под ногами. В коридоре второго этажа было тихо и пусто. Дверь под номером 4 была приоткрыта. Я постучал и вошёл.

Кабинет был небольшим, обставленным строго: письменный стол, два кресла, шкаф с папками. У окна стоял человек, спиной ко мне.

Но это был не Морозов. Человек медленно обернулся.

Николай Семёнович Огнев.

Его самодовольное, багровое лицо было искажено не злобой, а театральным ужасом и негодованием. Он отшатнулся от меня, как от прокажённого.

– Вы! – прошипел он. – Как вы посмели меня преследовать! Вы совсем спятили⁈

Ледяная пустота заполнила меня. Ловушка. И я, как дурак, в неё шагнул.

– Огнев, – сказал я тихо, уже понимая, что оправдания бесполезны. – Что за комедия?

– Комедия⁈ – взвизгнул он. – Это вы устроили комедию! Вы украли у меня бумажник! Вчера, в толпе у базара! Я думал, вы просто хам и проходимец, но вы… вы вор! Подайте жандармов! Здесь, в нотариальной конторе, ограбление!

Он не кричал, а именно визжал, и его голос, должно быть, был слышен на весь этаж. Как по мановению волшебной палочки, в дверном проёме появились двое. Не полицейские в синих мундирах, а жандармы в тёмно-синих мундирах с аксельбантами, в белых перчатках.

Кажется, они караулили тут же, в соседней комнате. Подстава!

– Господин Огнев заявил о краже, – сказал старший, жандармский унтер-офицер с седыми усами, обращаясь ко мне. – И утверждает, что вы – виновник. Что вы можете сказать?

– Это провокация, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я пришёл сюда по вызову. Меня обманом заманили.

– Лжец! – завопил Огнев, тряся пальцем. – Он врёт! Он мой бумажник стащил! В нём были важные документы и крупная сумма! Я требую обыскать его!

– Для обыска нужны основания, – сухо заметил жандарм.

– Основания? Да пожалуйста! – Огнев сделал шаг вперёд, его глаза горели торжеством хищника. – Я видел, как он вчера ко мне в карман лазил! И он сейчас здесь, потому что преследует меня, чтобы потребовать выкуп за мои же бумаги! Я уверен, что он не успел ещё избавиться от краденого! Он носит его с собой, как талисман! Осмотрите его карманы! Вы найдёте мой золотой портсигар с монограммой «Н. О.»! Это подарок жены! Ищите!

Жандармы переглянулись. Унтер-офицер кивнул.

– Господин, вынуждены попросить. Для прояснения ситуации. Пожалуйста, покажите содержимое карманов.

Я стоял, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Можно было отказаться, настаивать на своих правах. Но это выглядело бы как признание вины в их глазах.

Медленно, чтобы не вызвать подозрений в резком движении, я начал выворачивать карманы. Из левого – носовой платок, несколько монет. Правый… Я опустил руку внутрь. Пальцы наткнулись на гладкий, прохладный металл. Я вынул его.

На моей ладони лежал изящный, плоский золотой портсигар. На крышке была выгравирована витиеватая монограмма: Н. О.

Всё стало на свои места. Человек на лестнице. Его внезапная, навязчивая близость. Это он подкинул мне улику. Ловко сыграно.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже Огнев на секунду замолчал, наслаждаясь моментом. Потом издал сдавленный, торжествующий звук.

– Вот! Видите! Я же говорил! Вор! Он не только хам и выскочка, он – преступник!

Жандармский унтер-офицер взял у меня портсигар, осмотрел монограмму, щёлкнул застёжкой. Внутри лежало несколько дорогих папирос.

– Это ваша вещь, господин Огнев?

– Моя! Без сомнения! Подарок супруги в прошлом году! – Огнев почти рыдал от «возмущения». – Задержите его! Он опасен!

Жандарм посмотрел на меня. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Была лишь констатация факта. Вещдок найден при задержанном. Показания потерпевшего налицо. Место – нейтральное, что снимало обвинение в подставе со стороны Огнева.

– Господин Громов, вы задержаны по подозрению в краже, – произнёс он строго. – Прошу следовать за нами.

Глава XIII

Вечер спустился на город, а с ним – и тягучая, беспросветная тоска в мою камеру. Тусклый свет фонаря на улице пробивался сквозь решётку, отбрасывая на стену искажённые тени прутьев. Я сидел на жёстких нарах и тупо вглядывался в эти полосы света и тьмы. Под стать общему настроению заныло и колено.

Вот так новости… угодил за решетку!

Все детали сложились в чёткую, отвратительную картину. Подстава. Грошевая, топорная, но в условиях этой дикости и всевластия таких, как Огнев – почти идеальная. Дерзко, ох дерзко! Он вырвал меня из игры, и теперь Форт остался без головы, а сделка с Морозовым – под угрозой. Мысли бились, как птицы об стекло, не находя выхода. Кричать о невиновности? Бесполезно. Ждать суда? Это могло затянуться на месяцы. Время работало против меня.

Шаги в коридоре заставили вздрогнуть. К двери подошла фигура в поношенной шинели тюремного надзирателя – не молодой, простоватый мужичок с неумным, но не злым лицом. Он что-то пробормотал себе под нос, сунул в окошко тарелку с баландой и… кусок чёрного, грубого хлеба.

– На, получай, – буркнул он, не глядя на меня. – Ужин.

Я машинально взял тарелку. Есть не хотелось. Но хлеб… что-то в его форме, в том, как его положили, отдельно от миски, заставило меня насторожиться. Я поставил баланду на пол, а хлеб взял в руки. Он был тяжёлым, плотным, чуть тёплым, будто только из печи. Но не это было странно. Странной была его… целостность. Обычно хлеб в тюрьме ломали, даже крошили, понятно по каким причинам. А тут – булка…

Я не был голоден, но инстинкт заставил меня спрятать хлеб за пазуху, понимая, что пока идет кормешка камер, в коридоре слишком много посторонних глаз. Что-то внутри сжалось в тугой узел ожидания.

Прошло не больше получаса. Сначала доносились лишь обычные тюремные звуки – кашель, брань, скрип нар. Потом что-то изменилось. Воздух стал гуще. Потом я уловил запах – едкий, сладковатый и знакомый до боли. Дым. Сперва лёгкий, потом всё гуще. Где-то в глубине здания раздался приглушённый крик, потом другой – уже откровенно панический. Послышались тяжёлые шаги по коридору, звон упавших ключей, перебранка:

– Горит! Чёрт! Где⁈ Сарай загорелся, к главному идёт!

– Воды! Тащи вёдра!

– Заключённых… выпускать что ли⁈

– С ума сошёл⁈ Пусть сидят!

– Так ведь задохнуться!

– Не задохнуться, сейчас потушим! Стереги двери!

Суета переросла в хаос. Запах гари стал удушающим, в коридор повалил едкий серый дым, щекочущий горло. Послышался треск дерева, отдалённые вопли. Вся тюрьма, эта неповоротливая каменная утроба, вдруг зашевелилась в предсмертной судороге. Охрана, ещё минуту назад сонная и ленивая, теперь металась, забыв о порядке.

Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника – великий уравнитель.

И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:

– Хлеб! Хлеб!

Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.

И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.

Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…