Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Понял, барин. Тайна.

– Ну вот и договорились!

Эвенк поднялся, взял свой рюкзак и, не оглядываясь, побрел к калитке, чтобы пропить и эти, последние монеты.

А я остался сидеть на ступеньках, сжимая в руке карту и глядя на огромный самородок, который был одновременно и ключом к несметному богатству, и надгробным камнем для незнакомого мне Олечека.

Глава II

Ваню мучило сильное похмелье. Он то и дело останавливался, тихо постанывал и вздыхал:

– Ох! Ох!

Мы пробирались сквозь плотные заросли, ветви лиственниц и кедров, которые, сцепившись над головой, не пропускали свет, превращая утро в унылые сумерки. Да еще эти стоны эвенка не прибавляли радости.

– Ох! Ох! Ох!

Ваня шел впереди, и его спина, обтянутая потертой малицей из оленьего меха, была единственным компасом в этом зеленом хаосе. Эвенк, не смотря на свое самочувствие, двигался легко, почти бесшумно, раздвигая лапы стланика и цепкие ветки ульги скупыми, точными движениями. Казалось, а струится между деревьями, как вода меж камней. Сразу видно – не раз уже тут ходил.

Я же плелся следом, и каждый мой шаг давался с боем. Заросли хлестали по лицу, цеплялись за рюкзак, норовя сдернуть с плеч. Природа будто не принимала чужака. Но словно и этого мне было мало. Дала о себе знать нога.

Коленка начала ныть ещё на рассвете, когда мы вышли в путь. Сначала – тупая, вялая боль, которую можно было игнорировать. «Прорвёмся», – подумал я. Не прорвался. Через час она заныла настойчивее, через два – застреляла острыми искрами при каждом сгибе. Теперь, после четвёртого часа, она просто горела. Как будто кто-то вогнал в сустав раскалённый гвоздь и теперь поворачивал его в такт моим шагам.

– Хозяин, отдохнём? – Иван обернулся, прищурился. – Тяжело идёшь.

– Нормально иду, – огрызнулся я. – Смотри под ноги.

Я сделал десять шагов. Пятнадцать. Коленка взвыла, и я непроизвольно перенёс вес на правую ногу. И едва не упал, поскользнувшись на траве. Я выругался сквозь зубы.

Чёртово тело.

Не моё. Чужое. Чужая коленка, которую когда-то – когда, интересно? – повредило лошадью. А теперь расплачиваюсь я.

Аж смешно стало. Болит коленка у того, который в прошлой жизни бегал марафоны. Который в сорок с лишним лет делал планку по пятнадцать минут и крутил педали велотренажёра, пока новости по телевизору не начинали повторяться. У меня не болело ничего.

Но хуже всего было внутри. Череп раскалывала тупая, монотонная боль. Во рту стоял мерзкий привкус медной проволоки и вчерашнего самогона, от которого воняло дрожжами.

Признаться, я тоже вчера дал лишку. Повод был. Все-таки я умер в своем мире и попал в прошлое! Такое осознать – с ума можно сойти.

С каждым движением желудок сжимался в комок, накатывала тошнота, и мир плыл перед глазами. Похмелье – вот мой единственный, верный спутник из прошлой жизни, который не покинул меня и здесь, в 1883 году.

На спине давил груз. Мы несли все необходимое для нашего безумного предприятия. Спасибо эвенку – подсказал, что взять. К тому же у барина, в чье тело я попал, в сарае обнаружилось много чего интересного.

Ваня нес лоток. Настоящий, старинный, из цельного куска дерева, темного от времени и воды, с характерными скошенными бортами.

В моем рюкзаке, оттягивая плечи, лежало остальное: кирка с коротким прочным древком, чтобы отбивать породу у русла ручья, лопата с заостренным концом – ею предстояло грузить промываемую глину и гравий, два жестяных таза – для переноски и предварительной промывки. На плече болталось ружье и патронташ. На другом – мешочек с солью, сухари, чайник – скромный провиант на несколько дней.

Судя по сбивчивой речи эвенка место, куда мы шли, располагалось недалеко, а значит и брать лишнее ни к чему.

Я смотрел на сгорбленную спину Вани, на его уверенные движения, и мысли лезли в голову назойливо и беспорядочно.

Да, я смирился. Смирился с тем, что моя плоть теперь истлевает где-то в другом веке, и, возможно даже мире, а мое сознание застряло здесь, в теле незнакомого мужчины, в глухой сибирской тайге. Факт своей гибели я принял как данность, словно прочитал в книге о смерти какого-то постороннего персонажа. Шок прошел, осталась лишь серая, холодная уверенность. Разум не умер, а значит жив и я. И потому нужно идти вперед.

Но вот время… Оно не давало покоя. Почему именно сейчас? Почему не, скажем в двухтысячные? Или лихие девяностые? Или, на худой конец, восьмидесятые? Уж там то я чувствовал себя бы вполне уютно. Но сюда…

Ваня замер.

– Тихо! – шикнул эвенк и тон, с каким он это произнес, мне не понравился.

Я застыл следом, затаив дыхание. Похмельная мгла в голове моментально прояснилась, сменившись ледяным, животным вниманием. Лес вокруг, только что дремавший, показался вдруг опасным, наполнившимся угрозой. Тихо. Слишком тихо. Не слышно даже птиц.

Ваня медленно, очень медленно повернул голову, его скуластое лицо было серьезно, а глаза сузились, вглядываясь в сплошную зеленую стену перед нами.

– Что там? – едва слышно выдохнул я.

Он не ответил, только поднял руку, призывая к тишине. Его пальцы сжали рукоять ножа за поясом.

И тогда я услышал это сам. Не рык, не ветер. Шаги. Неуверенные, шаркающие, кто-то с трудом продирался сквозь чащу прямо на нас. Крупный зверь так не пойдет. Медведь? Нет, ритм был неуверенный, слишком беспомощный и… человеческий.

Адреналин горькой волной смыл последние остатки похмелья. Рука сама потянулась к прикладу оружия, висевшего за спиной. Я сдернул ружье, щелкнул предохранителем. Сердце колотилось где-то в горле.

Ваня вдруг отпрянул назад, его глаза округлились от суеверного ужаса. Он смотрел не на зверя, а на нечто потустороннее, затаившееся в чаще.

– Абаахи! – прошипел эвенк, и в его голосе прозвенел леденящий душу страх, какой бывает только у детей, разбуженных ночью кошмаром. – Дух с перекошенным лицом!

– Что? – не понял я. «Белая горячка» эвенка скрутила? Какой еще…

Из зарослей папоротника, с треском ломая ветки, выползла фигура.

Это был не зверь.

Человек. Вернее, его жалкая пародия. Низкорослый, сгорбленный, в лохмотьях, что висели на нем, как на вешалке. Спина обезображена огромным, уродливым горбом, из-за которого голова казалась вдавленной в плечи. Лицо, покрытое грязью и щетиной, было перекошено не столько природой, сколько постоянной болью и лишениями. Он тяжело дышал, опираясь на толстую палку.

– Абаахи! – повторил эвенк дрожащим от страха голосом.

Мой палец ослаб на спусковом крючке. Ужас сменился шоком, а затем жгучим, до тошноты знакомым узнаванием.

– Горбун? Ты что тут делаешь? – спросил я, начиная не на шутку злиться.

* * *

Стоит рассказать про Горбуна.

Наше знакомство случилось вчера.

Наступил тот самый вечер, первый вечер моего попадания в прошлое. Первый вечер после того, как я окончательно, до костей, понял и принял, что обратной дороги нет.

Мысли крутились по одному и тому же порочному кругу: гибель в своем времени, это дикое время, чужое тело, тоска по миру, где есть электричество, кофе и уверенность в завтрашнем дне. Мозг требовал отключки. Самый простой, проверенный веками способ был – напиться.

В избе ничего не нашлось. На вопрос есть ли что-нибудь выпить Авдотья лишь поворчала в ответ. Пришлось идти по грязной, ухабистой улице поселка, утопая в темноте, разрываемой лишь тусклыми пятнами света из окон домов. Ведь эвенк же где-то пил? Пойду туда же.

Кабак, вернее, «заведение для трактирного промысла», был сараем с низким потолком, заставленным грубыми столами и скамьями. Воздух здесь был уже совсем другим – едкая смесь махорки, перегара, пота и жареной рыбы. Гул голосов, хриплый смех, звон посуды. Я протиснулся к бочке с самогоном, отсыпал медяки на стойку и получил глиняную кружку мутной, пахнущей сивушными маслами жидкости. Выпил залпом. Горизонта закружился, но стало легче. Гораздо легче.

Именно в этот момент в сарае поднялся шум. Какой-то злой, агрессивный, почти звериный рык. У стены, возле выхода, сцепилось несколько мужиков. Они что-то кричали, смеялись, а в центре этого круга был он.

Я не сразу разглядел его. Видел лишь сильно сгорбленную спину. Здоровенный детина с рыжей бородой швырнул в него воблой, та шлепнулась о его голову и отскочила в грязь на полу.

– Подбери, урод! – проревел бородач. – Съешь! Тебе картохи-то на зиму мало было?

Горбун попытался наклониться, но его грубо толкнули в спину, и он чуть не грохнулся лицом в ту самую воблу. Раздался хохот.

Что-то во мне ёкнуло. Не благородное рыцарское чувство, нет. Скорее, глубокая, животная усталость от этого места, от этих людей, от всей этой безнадежной грязи. Злость, которую я копил на себя, на судьбу, искала выхода.

И она его нашла.

Я сделал еще глоток самогона, поставил кружку и, чувствуя, как жжет внутри, подошел к кругу.

– Эй, – сказал я. Шум на секунду стих. Все обернулись. – Чего он вам такого сделал-то?

Рыжий бородач обернулся ко мне, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– А тебе какое дело, холера? Место свое не узнал? – Он окинул меня презрительным взглядом, оценивая поношенную одежду.

Рыжий явно не из местных, не ведает, что кидается на барина – остальные ведь сразу затихли. Ну тем хуже для него.

– Он – каторжанин, – продолжал тот. – Беглый. Собакам таким место у выгребной ямы, а не среди людей. Мы его тут… воспитываем.

«Каторжанин». Слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. Оно объясняло всё. Он был изгой, отброс, на котором можно выместить все свои неудачи и злобу. Самая безопасная мишень.

Горбун поднял на меня взгляд. Из-под спутанных грязных волос блеснули глаза – умные, острые, полные такой ненависти и боли, что мне стало не по себе. В них не было мольбы. Была лишь готовность принять еще один удар.

– Ну, и что? – я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию с рыжим. Самогон грел жилы, голова была легкой и пустой. – От того, что его тут измажете в грязи, у вас золото в лотке появится? Или водка слаще станет?

Рыжий нахмурился. Не понравилось, что портят развлечение.

– Ах ты, сукин сын… – проворчал он и толкнул меня в грудь. – Я тебя сам сейчас воспитаю!

Это было то, чего мне подсознательно хотелось. Не разговоров, не выяснения отношений. Драки. Грубого, примитивного, физического выброса всей накопившейся ярости и отчаяния.

Его толчок был сильным, но пьяным и неуклюжим. Я отшатнулся, сохраняя равновесие, и кулак противника, полетевший мне в лицо, просвистел в воздухе. Мимо.

Во мне проснулось что-то давно забытое. Память собственная, из другой жизни. Годы тренировок в зале, бои подростками за училищем, разборки, бокс, которому я предавался от скуки офисной работы.

Мышечная память оказалась сильнее временных парадоксов.

Я вошел в клинч, погасив следующую атаку, и нанес короткий, аккуратный апперкот в челюсть.

Противник ахнул, глаза его полезли на лоб, и он сложился пополам. Кто-то из его дружков с гиком бросился на меня сбоку. Я сделал шаг в сторону и встретил нападающего жестким ребром ладони по шее. Боец захрипел и откатился в сторону.

Началась каша. Кто-то схватил меня сзади, но я резко бросил вес назад, наступил на ногу, и мы оба рухнули на грязный пол. Кружки полетели со столов, кто-то по медвежьи заорал. Я почувствовал удары, но сквозь адреналин и алкоголь они почти не причинили боли.

Напротив, с каждым ударом, с каждым уклоном какая-то черная, давящая тяжесть откалывалась и уходила.

Я рвал и метал, и это было прекрасно. Это было очищение.

Через пару минут всё было кончено. Рыжий и двое его приятелей сидели на полу, потирая ушибы, и смотрели на меня уже без злобы, а с тупым уважением и страхом. Остальная публика предпочла не вмешиваться. Хозяин заведения, толстый мужик с полотенцем на плече, только мрачно хмурился, подсчитывая убытки.

Я отдышался, поправил порванную рубаху. По лицу текла кровь из рассеченной брови, но я был жив и, черт возьми, почти счастлив.

Горбун стоял все там же, у стены, не шевелясь. Не убежал, а ведь мог бы. Его уродливое лицо было бледным, а в глазах, пристально смотрящих на меня, бушевала буря из невероятных эмоций: недоверие, страх, любопытство и какая-то дикая, звериная признательность. Он, кажется, до сих пор не мог поверить, что за него, такого уродливого и никому не нужного, вдруг заступились.

Он подошел ко мне, его кривая походка казалась еще более неуклюжей. Остановился в двух шагах, склонил свою горбатую спину.

– Спасибо, – просипел он, и голос его был скрипучим, как старая дверь. – Они бы меня… Они бы до смерти забили. Я обязан вам жизнью.

Я посмотрел на него, на этого изуродованного жизнью человека, и почувствовал лишь усталость и пустоту после драки. Мое маленькое самоочищение было закончено, и реальность снова навалилась грузом.

– Да брось, – отмахнулся я, вытирая кровь с лица рукавом. – Обычная потасовка.

– Сегодня вы подарили жизнь, – настаивал он упрямо, не отводя взгляда. – Я это запомнил.

Повисла пауза.

– Ты вообще кто такой?

– Горбун меня звать. Если что – я в долгу не останусь. Обязан вам жизнью.

Он еще раз кивнул, развернулся и, ковыляя, быстро исчез в темноте за дверью, словно призрак, которого и не было.

Я тогда не придал его словам значения. Счел это просто формальностью, попыткой сохранить остаток достоинства. В этой жизни каждый был сам за себя, и понятия «долга» тут были стерты, как монеты от постоянного обращения.

Я вернулся к стойке, допил свою самогонку и побрел домой, в холодную избу, думая лишь о том, как завтра будет болеть все тело.

* * *

Лес, казалось, сомкнулся еще плотнее, ощущение тревоги не рассеивалось, а лишь густело, как смола. Я не опускал ружье, ствол все еще был направлен в землю у ног незваного гостя, но палец уже отошел от спускового крюка.

– Горбун? – повторил я, все еще не веря своим глазам. – Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?

Каторжанин выпрямился насколько позволял его горб, его цепкий, животный взгляд скользнул по испуганному Ване, потом вернулся ко мне.

– Следил, – проскрипел он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. – С той поры, как вы вчера за меня заступились. Видел, как вы с инородцем снаряжение собирали, слышал, куда путь держите. Вышел пораньше, ждал в чаще.

Ваня, услышав это, издал тихий, испуганный звук. Для него это лишь подтверждало самую страшную догадку – только злой дух Абаахи может быть таким незаметным и всезнающим.

– Следил? – я почувствовал, как нарастает раздражение, смешанное с нелепым страхом. Моя частная жизнь, и без того перевернутая, теперь стала предметом наблюдения этого уродца. – Зачем? Я же сказал тебе, что ты ничего мне не должен.

Горбун мотнул головой, и его спутанные волосы упали на лицо.

– Долг – он не ваш. Он мой. Вы пошли в опасное место, на старые ямы. Там… бывает нехорошо. Мой долг – защитить хозяина.

Слово «хозяин» прозвучало так естественно и так рабски, что меня передернуло. Оно было хуже, чем «долг». Оно ставило все на свои места, создавало иерархию, которой я не хотел и не просил.

– Не называй меня так! – резко оборвал я его. – Я тебе не хозяин. И защита мне не нужна. Иди… иди куда шел. Домой. В поселок. Ко всем чертям.

Я махнул рукой, стараясь говорить твердо. Да, наверное, это прозвучало грубо. Но какая кому сейчас разница?

Горбун не шелохнулся. Он стоял, опираясь на свою суковатую палку, и смотрел на меня. Молчание его было упрямее и весомее любых моих слов. Он не стал спорить прекословить. Просто продолжал оставался на месте, как скала, и всем своим видом говоря, что не уйдет.

Воздух наполнился напряженным молчанием, его нарушал только тяжелый, испуганный вздох Вани. Он пятился от Горбуна, шепча заклинания на своем языке, пытаясь отогнать «злого духа с перекошенным лицом».

Я посмотрел на эту пару: перепуганного эвенка, готового в любой момент броситься бежать, и на неподвижного, как изваяние, каторжанина. Мысль прогнать его силой показалась абсурдной. Во-первых, это было бы подло. Во-вторых, я сомневался, что смогу. В его молчаливой упертости была дикая, звериная сила.

И в голове, сквозь остатки похмелья и общую растерянность, начала проклевываться холодная, практичная мысль. Руки. Еще одна пара рук. Мы тащили на себе кирки, лопаты, припасы. Работа на ручье – это каторжный труд, от которого через час сводит спину. Третий человек, особенно тот, кто не боится работы… это не помеха. Это же ресурс!

Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу – в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.

Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.

– Ладно, – выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. – Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?

Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?

Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.

Ваня аж подпрыгнул от ужаса.

– Нет! Нельзя! – отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. – Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!

Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.

– Это не дух, Ваня, – устало сказал я. – Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?

– Имя? – каторжанин удивился.

– Ну да, настоящее же имя у тебя есть?

– Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, – пожал тот плечами.

– Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?

– Кондратий.

– Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?

– Абаахи! – совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.

– Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.

* * *

Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…

Открылся Амур.

Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.

Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.

Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом – тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.

Я присвистнул.

– Впечатляет!

Воздух дрожал от низкого гула, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Голос самой Земли, древний и безучастный к мелкой суете людей на его берегах.

Я стоял, чувствуя себя букашкой, забредшей на край гигантского, движущегося материка.

– Вот он, батюшка, – хрипло произнес Кондратий, первый раз за все время нарушив молчание.

Каторжник смотрел на воду без страха, но с уважением, с каким дети смотрят на отца, вернувшегося с охоты.

Ваня кивнул на стремнину:

– Наша тропа кончается. Дальше – только водой. Там, – он махнул рукой вниз по течению, – есть протока, наше место. Но идти надо на плоту. Ночью – нельзя. Духи реки серчают, могут разорвать, утащить на дно. И… – он нервно покосился на Горбуна, – другие духи бродят.

Решение было очевидным и без мистики. Сплав по незнакомой реке, да еще и ночью было бы чистым самоубийством.

– А на чем мы поплывем? – резонно спросил я.

– Плот, – коротко ответил эвенк. – Тут есть. Я прошлым летом делал. Я в город на нем сплавляюсь.

И он кивнул в сторону реки.

– Там, у берега стоит.

Мы отошли от крутого обрывистого берега под защиту высоких сосен и разбили лагерь. Действовали молча, каждый по своей привычке. Горбун, к моему удивлению, оказался незаменим: его корявые, но сильные руки в мгновение ока сложили кострище из крупных камней, натаскали хвороста и несколько толстых плах, которые будут тлеть всю ночь. Я занялся расчисткой площадки под ночлег, сдирая дерн лопатой.

Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:

– Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.

Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье – значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.

Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.

– Смотри, – буркнул я. – Береги. И… возвращайся до темноты.

Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.

Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.

Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.

Я присмотрелся.

– Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.

– Кабарга! – улыбаясь, ответил эвенк.

Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.

«А эвенк отличный стрелок», – невольно отметил я, забирая у него ружье.

– Повезло, – коротко сказал Ваня, кивая на добычу. – Зверь на водопой шел.

Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.

Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.

Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!

Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.

* * *

С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.

Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.

Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…

И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.

Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.

Ваня тоже не спал. Он сидел, вцепившись пальцами в свой малиц, и напряженно вглядывался в темноту, в ту самую сторону, откуда донесся звук. Его лицо в отсветах углей было абсолютно белым, маска чистого, неконтролируемого ужаса.

– Ваня? – прошептал я, с трудом выдавливая из себя звук. – Ты тоже это слышал? Что там?

Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его губы дрожали, глаза были пусты и широко раскрыты. Он не сказал, скорее выдохнул, и в этом выдохе был леденящий душу страх, по сравнению с которым его боязнь Горбуна казалась детскими капризами.

– Амба… – просипел эвенк. – Там… тигр.

Глава III

Тигр…

Из густой, непроглядной тьмы под сенью кедрача он вышел бесшумно. Сначала в темноте просто сдвинулось что-то огромное, массивное, и на нас пахнуло волной густого, терпкого, зверинного запаха.

А потом, ступив ближе, в багровый отсвет угасающих углей, показался и сам зверь.

Амурский тигр.

Я видел их раньше, в зоопарке. Милые кошки, ленивые, большие, привыкшие к тому, что их кормят мясом каждый день работники зоопарка и ухаживают за ними, чистят вольеры.

Этот же был другим. Дикий. Хищный. Опасный. И мясо для пропитания он привык добывать себе сам.

Каждым мускулом, каждым движением он воплощал собой абсолютную, первозданную мощь. Голова зверя была огромной, с невероятно широкими скулами, а плечи и грудь – такими массивными, что казалось, он может лбом снести дерево. Огромное тело, покрытое огненно-рыжей шкурой, испещренной черными поперечными полосами двигалось плавно, почти бесшумно.

Никогда не думал что вблизи он такой огромный. В зоопарке, за решеткой, все воспринимается несколько иначе…

Глаза… Два огромных, холодных, фосфоресцирующих шара из зеленоватого халцедона светились в темноте собственным, бездонным светом. В них не было ни злобы, ни голода. Лишь спокойное, вселенское равнодушие хищника, который знает, что он – царь и все здесь – его добыча.

Тигр остановился на краю нашего лагеря, и время остановилось вместе с ним.

Ох…

Рациональное мышление у меня испарилось, сгорело в адреналиновом всплеске древнего, животного ужаса. Мозг, отказываясь обрабатывать невыносимую реальность, выдал лишь: «Бежать! Бежать! Бежать!».

Но бежать едва ли сейчас получилось бы – тело окаменело, скованное ледяными тисками еще больее глубинного инстинкта: не двигаться, не дышать, стать невидимым.

Тигр медленно повел головой, его взгляд скользнул по потухшему кострищу, по нашим окаменевшим фигурам. Зверь облизнул пасть, обнажив клыки длиной с мою ладонь, белые и острые, как кинжалы.

Это движение, такое простое и ужасающе естественное, словно спустило пружину.

Эвенк, сидевший ближе всех, первым издал нечеловеческий визг. Ваня рванул с места с силой загнанного зверька, даже не вставая во весь рост, просто бросился прочь, «гуськом», к обрыву.

Это был сигнал.

Горбун, сидевший неподвижно, как идол, вдруг тоже сорвался с пня. Не было в его движении ни мысли, ни тактики – чистейший импульс бегства. Он ринулся следом за Ваней.

И моё тело, наконец, вышло из ступора. Я не думал о ружье, прислоненном к дереву в трех шагах. Не думал о припасах, о золоте, о своей новой жизни. Только бы спастись.

Рванул напролом, к реке, понимая что только там будет спасение.

Мы бежали, падали, катились по склону, цепляясь за корни и камни, срываясь вниз, к черной, бурлящей воде. За спиной я не слышал рыка, не слышал погони. Был лишь оглушительный грохот собственного сердца в ушах и хриплое, надрывное дыхание. Но я чувствовал его взгляд. Чувствовал эти два зеленых огня, прожигающие спину насквозь.

Впереди, в кромешной тьме, темнел неуклюжий силуэт плота – несколько скрепленных веревками бревен, наш единственный шанс.

– Толкай! – прохрипел эвенк Горбуну, спускаясь в ледяную воду. – Ну же!

Мы втроем, обливаясь холодным потом, сбивая в кровь руки, обрушились на тяжелую конструкцию, отталкивая ее от илистого берега. Плот со скрипом, нехотя поддался, поплыл, подхваченный мощным течением. Мы вскарабкались на плот, падая на мокрые, скользкие бревна, и лежали, не в силах пошевелиться, задыхаясь, смотря в черное, усыпанное звездами небо.

Только когда берег остался позади, до меня стало доходить. Мы живы. Мы уплыли. Спаслись.

Однако спасение стоило нам многого. На берегу остались наши рюкзаки с провизией, инструменты, лоток… И ружье. Наша единственная защита, наша еда, наша надежда на золото – все это осталось там, в царстве тигра.

– Твою мать! – выдохнул я, глядя на удаляющийся темный берег. Там, в глубине леса, мелькнул на мгновение тот самый, зеленоватый, холодный огонек. И погас.

– Все оставили, – до эвенка тоже начало доходить произошедшее. – Все там!

И траурно замолчал.

– Рюк… рюкзак… я прихватил… – раздался вдруг сдавленный голос Кондратия.

Мы оба, я и Ванька, резко повернулись к нему. В полумраке, в свете ущербной луны, выглянувшей на миг из-за туч, я увидел, как Горбун, не поднимаясь с колен, стягивает с своей спины потрепанный, намокший рюкзак. Тот самый рюкзак эвенка, сшитый из кожи.

Ванька метнулся к горбуну, вырвал сумку и, рыча что-то на своем языке, принялся лихорадочно шарить внутри. Его руки вытащили жестяной лоток для промывки, коробку спичек, обрывок веревки и еще какую-то мелочь.

– Все! – просипел он, и в его голосе зазвенела яростная обида. Он ткнул пальцем в Горбуна. – Вор! Каторжная твоя душа! И тут, под самым носом у зверя, не удержался! Мою сумку стащил! Чужое схватил, а ружье бросил! Идиот!

Горбун съежился под этой лавиной гнева, его горб на спине казался еще больше от напряжения.

– Замолчи! – мой голос прозвучал резко и властно, заставив эвенка потупить взор.

Ваня уставился на меня с немым возмущением.

– Он не чужое схватил, – произнес я. – Он наше спасение прихватил. Смотри: лоток – значит, сможем золото мыть, если выживем. Спички – значит, будет огонь, чтобы не замерзнуть и не быть съеденными медведями. Веревка… черт ее знает, зачем, но и веревка пригодится. Он думал головой, а не пятками, как мы. Теперь у нас есть хоть небольшой шанс не сдохнуть в этой чертовой тайге с голоду. Так что заткнись и скажи ему спасибо.

Ванька что-то буркнул, но смолк, с ненавистью глядя на свой рюкзак. Горбун медленно выдохнул.

– Лучше глянь правильно ли мы плывем, Иван? – немного успокоившись, добавил я. – И вообще, кто управляет плотом?

Великая река катила свои черные, тяжелые воды куда-то в бездну ночи. Берегов не видно. Только непроглядная, густая тьма по обе стороны, изредка разрываемая призрачными очертаниями исполинских скал, нависавших над водой, словно угрожающие тени доисторических чудовищ.