Текст книги "Старатель (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Багор! Багор нужен! – запричитал эвенк, принявшись шарить руками по плоту.

Повезло и длинный шест нашелся. Ваня принялся управлять нашим плавательным средством.

Плот, не смотря на свои размеры, был жалкой щепкой, игрушкой в руках этой водной стихии. Его крутило, бросало из стороны в сторону, тяжелые бревна скрипели и стонали, веревки натягивались с тревожным скрипом, грозя разорваться в любой момент. Вода, ледяная и черная, как жидкий обсидиан, то и дело захлестывала через бревна, заливая ноги и заставляя содрогаться от холода.

– Пропадем. Точно пропадем, – вздохнул эвенк. И совсем тихо, одними губами зашептал: – Верхний Буга, отец небесный, услышь нас! Не дай духам злым дорогу преградить, ветры буйные усмири, реку разлей спокойно, зверей лесных отведи прочь…

Я хотел рявкнуть на него, чтобы замолчал, не нагнетал, но потом плюнул, махнул на него рукой. Пусть молется, если ему так спокойней.

Где-то в темноте с глухим рокотом бились о скалы волны. Эхо этого рокота долетало до нас, пугающее и зловещее. Из тьмы доносились другие звуки: странные всплески – может, рыба, а может, и что-то большее; отдаленный, тоскливый крик неведомой птицы; шелест и потрескивание в непроглядной чаще на берегу.

Закончив молитву, эвенк некоторое время молчал. Потом, не выдержав этой напряженной звенящей тишины, почти шепотом начал говорить, не глядя на нас, словно обращаясь к реке:

– Плескается что-то в воде. Рыба поди? В Амуре много рыбы. Большой рыбы. У моего знакомого, старого Хорбо, был брат. Турунга звать. Лет двадцать назад, может, больше… Плыли они на такой же плоскодонке, рыбу ловили. Тихо было, как сейчас. И вдруг… будто бревно под водой двинулось. Огромное такое. Темное.

Он замолчал, прислушиваясь к ночным звукам и словно бы сравнивая. Плеск воды о наши бревна теперь казался зловещим.

– И из воды… голова. Как у черта. Усы, пасть – светится изнутри, белая. Рыбина. Сом. Но такой… – Ваня развел руки в темноте, пытаясь показать размеры. – В три метра, не меньше. Чудовище. Ударило хвостом… – Ваня сделал резкий движенье рукой, – по борту! Будто топором! Плоскодонка хрустнула, перевернулась… Люди в воде. А он там уже ждёт, зверь этот, рыба.

Эвенк снова замолчал, прислушиваясь.

– Схватил одного… моего знакомого, Хорбо… За ногу. И под воду. Пузыри пошли… А второй, его напарник, испугался, к берегу поплыл. И тогда… тогда эта тварь вернулась. Вынырнула рядом… и… хвать! Его за руку. Кости хрустнули… будто сухие прутья. Откусил… по локоть, вот тут, – эвенк показал на себе где пришелся укус, – и скрылся. А человек тот, весь в крови, на берег выполз. Один. Сошёл с ума после, сказывают. Все к реке потом ходил, искал руку свою, говорил: «отдать, рыба, руку мою!».

Последние слова он произнес почти беззвучно. Наступила гнетущая тишина. Даже Амур словно затаил дыхание. Мне почудилось, что в черной воде под нами что-то шевельнулось. Огромное и темное.

– Скажешь тоже, – буркнул я. – Не было никакого сома-людоеда. Рыба на людей не нападает.

– Нападает, – тихо и уверенно парировал Ваня. – Если голодная. Или если нору свою подводную охраняет. А этот… он старый очень был. Хитрющий. Как дух воды. Его многие видели. И след от хвоста, будто веслом по воде ударили, но большущим… Говорят, мясо любит человеческое. А еще…

– У тебя что, хороших историй нет? Лучше ничего не мог рассказать? А то сомы-убийцы… Спать потом не сможем.

Ваня обиженно хмыкнул в темноте.

– Это быль. По настоящему было дело…

Он умолк и больше до самого рассвета не проронил ни слова. Уснуть в ту ночь мы так и не смогли.

* * *

Рассвет пришел неспешно, серый и сырой. Туман стелился по воде густым, молочным покрывалом, скрывая берега, растворяя мир вокруг. Мы были заперты в маленьком, шатком мирке из шести скрипящих бревен, плывущем в никуда. Холод проник в самое нутро, высасывая последние силы. Вымотались мы неимоверно.

Ванька, сидя на корточках, мрачно ковырял ножом щель между бревнами. Взгляд его, злой и уставший, то и дело останавливался на сгорбленной фигуре Горбуна.

– Эй, Абаахи, – сипло бросил он, не глядя на того. Слово прозвучало как плевок. – Чего ружье не взял? Рюкзак взял, а ружье не взял! Теперь сидим, зубами стучим, а зверь голодный по берегу похаживает, нас вынюхивает. Умный очень.

Горбун не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в сторону берега, скрытого туманом. Казалось, он вообще не слышит.

– Тебе говорю, каторжный! – голос эвенка зазвенел от злости. – Из-за тебя все! Из-за твоей воровской душонки! Беду накликал.

Кондратий медленно повернул к нему голову.

– И без ружья не помрем, – проговорил он. – Спички и лоток есть. Значит шанс тоже есть.

– Шанс! – передразнил его Ванька. И замолчал, словно о чем-то размышляя. – И откуда ты вообще такой взялся-то? Откель родом-то?

Кондратий замер на мгновение, словно решая, стоит ли отвечать. Потом тяжело вздохнул.

– Роду у меня нет. Как щенок, прибившийся. Кто родителей помнит? В детдоме вырос. Под Оренбургом. Потом… на артели. Плотником.

– На артели? – удивился Ванька. – Так откель же на каторгу-то угодил?

Горбун снова замолчал, и в этой паузе почувствовалась старая, въевшаяся боль.

– Голодно было очень. Муку воровал. Попался. Дали мне восемь годков. Этапом в Забайкалье и отправили.

– Восемь лет за муку? – я не удержался и встрял в разговор.

Он кивнул, не глядя на меня.

– Там, в Забайкалье, три года просидел. Потом… перевод случился.

– Куда это тебя перевели? – не унимался Ванька. – На теплые курорты, что ли?

Горбун коротко и беззвучно усмехнулся.

– Куда «лучше». На карийскую каторгу. Там… – он замолчал, и вздрогнул, словно его окатило ледяной водой, по сгорбленной спине пробежала судорога. – Там ад.

Было видно, что говорить об этом Кондратий не хочет, тяжело ему.

– Мне повезло – пять лет там вытянул. А потом… потом сбежал. Надо же было когда-то, – он сказал это просто, будто речь шла о поездке в соседний станок. – Год по тайге слонялся. Без карты. По солнцу, по звездам. Ел что придется. Сюда пришел.

Он умолк. На плоту воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды о бревна и далеким гулом великой реки. Даже Ваня притих, переваривая услышанное. Его снисходительность куда-то испарилась, сменившись чем-то вроде неуверенного уважения.

– М-да… судьба… Холодно то как! Хоть бы стопочку… – первым нарушил неловкое молчание Ванька, меняя тему разговора. – Одну стопочку огненной… Хоть бы самогону, согреться… В печенках аж замерзает все…

Я почувствовал тупую, свинцовую усталость. Все мысли сползлись к одному: выжить бы. До берега. До тепла. До еды. О золоте в эти минуты и не думалось совсем.

И словно в ответ на мою мысль, туман вдруг поредел, разорвался клочьями, и в просвете показался берег, пологий, песчаный, поросший невысоким ивняком.

– Стой! – Ванька вдруг вскочил на ноги, едва не кувыркнувшись с плота. Он принялся всматриваться, вытянув шею, его глаза, покрасневшие от бессонницы, сузились. – Да это же… Да это ж оно! Приплыли!

– Куда приплыли? – я с трудом разогнал одеревеневший язык.

– К устью Проточки! Я ж говорю – река нас вынесет! – в голосе эвенка зазвенела истеричная, лихорадочная радость. Он замахал руками, тыча пальцем в какой-то невидимый мне ориентир. – Вон, смотри, та протока за мыском! Я ж про нее говорил! Здесь и есть! Здесь я хоронил Олечека. Здесь и мыть будем!

Мы с Горбуном переглянулись. В его потухшем взгляде тоже мелькнула искорка чего-то, кроме апатии и страха. Надежды? Нет, скорее, простого человеческого интереса.

Из последних сил мы принялись грести руками и шестом, подталкивая неуклюжий плот к пологому берегу. Бревна со скрежетом уперлись в песок. Мы выбрались на сушу, наши ноги подкосились, и мы рухнули на мокрый, холодный песок, как подкошенные. Лежали, не в силах пошевелиться, глядя в серое, медленно светлеющее небо.

Надо же, не утонули, и сом-людоед нас не сожрал… До утра дотянули.

Но долго лежать было нельзя. Холод заедал. Ванька, подгоняемый жаждой золота и, возможно, желанием согреться, первым поднялся на ноги.

– Ну, что лежите? Или тут и помереть собрались? – он принялся похлапывать себя по бокам. – За мной! Я тут все берега знаю!

Мы поплелись за ним, едва волоча ноги. Идти было тяжело, тело ныло и требовало отдыха.

Ванька вел нас вдоль берега, потом свернул вглубь, по едва заметной тропке, петляющей между лиственницами и кустами багульника. Через час, а может, больше – время потеряло смысл – мы вышли на небольшую поляну, подступающую к самой реке. Место было какое-то особенное: река здесь делала крутую петлю, образуя тихую, спокойную заводь с песчаной косой.

– Вот оно, нужное место! – с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. – Здесь и копать будем!

Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно, с каким-то странным, профессиональным интересом окинул взглядом местность. Он посмотрел на течение реки, на изгиб берега, на каменную породу, обнажившуюся в небольшом обрыве.

– Место… и в самом деле хорошее, – тихо проговорил он.

Мы с Ванькой обернулись к нему. Эвенк посмотрел на каторжника с недоумением.

– Откуда знаешь? – спросил я, первым опомнившись.

Кондратий помолчал, словно собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в прошлое.

– На Нерчинских рудниках в Забайкалье, на каторге, – выдавил он наконец. – Три зимы мыл. Заступом, кайлом, лотком. Научили быстро. Не умеешь – помрешь с голоду. Не намоешь нормы – пайку урежут. Там и учат. Год поработаешь – уже взглядом можешь понять хорошее место или нет, – Он мотнул головой в сторону реки. – Вот смотрите. Река петлю делает, течение замедляется. Тяжелое… золото, оно тяжелое, оседает вот тут, на внутреннем повороте, у самого берега, где вода потише. А песок легкий, его дальше выносит. И грунт… – Он ткнул ногой в землю. – Видите, голубоватая глина под песком проступает? Это как ловушка. Золото на нее оседает, а дальше не идет.

Он говорил просто, без всякой гордости, просто констатируя факты, как опытный плотник говорить о свойствах древесины. Ванька слушал, разинув рот. Для него золото было магией, даром духов. А тут вдруг оказалось, что это – наука, ремесло и знание.

Не говоря больше ни слова, Горбун прошел к самой воде, к той самой песчаной косе на внутреннем изгибе реки. Он внимательно посмотрел на дно, на обрывок, потом наклонился и зачерпнул полный лоток песка и гальки. Мы, затаив дыхание, принялись наблюдать за ним.

Он делал все привычно, движениями, отточенными до автоматизма в Нерчинском аду. Опустил лоток в воду, начал вращать, смывая легкий песок. Вода мутными струйками стекала обратно в реку. Пальцы горбуна, кривые и узловатые, работали ловко и уверенно.

Прошло несколько минут. Наконец, в лотке осталась лишь тяжелая фракция – темный шлих, крупная галька и… что-то еще.

Кондратий аккуратно смыл последние крупинки песка и замер.

– Вот, смотрите.

Мы с Ванькой подошли ближе, заглянули ему через плечо.

На дне лотка, среди темного песка и камешков, тускло поблескивали несколько крошечных, но отчетливо видимых чешуек. И пара крупинок покрупнее, размером чуть ли не с полспичечной головки. Они были тускло-желтого, матового цвета, но это было невозможно перепутать ни с чем.

Золото.

Горбун молча протянул лоток мне. Я взял его в руки. Посмотрел на Кондратия. Каторжанин стоял, вытирая мокрые руки о рваные штаны, и смотрел на блестящие крупинки с тем же спокойным, профессиональным видом.

– Сэргэ… – пробубнил эвенк.

– Ну что, – воскликнул я, поднимая взгляд на Ваньку, а потом на Горбуна. – Похоже, работа начинается!

* * *

К полудню солнце стояло в зените, безжалостно припекая спины. Мы работали молча, сосредоточенно, подчиняясь одной навязчивой идее. Ваня, загоревшись удачей Горбуна, нашел узкую протоку, впадавшую в основное русло, и с азартом принялся разгребать палкой крупный серый песок у самого уреза воды.

Горбун, не говоря ни слова, занял позицию ниже по течению, по колено в ледяной воде, и его лоток с привычным, почти механическим движением начал описывать в воде плавные круги. Я помогал ему, нося рюкзак с песком, отбивая булыжником особо плотные пласты. Мускулы горели огнем, спина ныла, но азарт и надежда заглушали усталость.

Работа шла методично, почти медитативно. Шум воды, скрежет гравия о жесть лотка, тяжелое дыхание. Ваня то и дело поглядывал на нас, и в его взгляде читалась уже не злоба, а жадная, ревнивая надежда.

И вот, после очередной порции, Горбун замер. Он несколько раз плавно встряхнул лоток, смывая последние крупинки легкого песка, и задержал его под водой. Он наклонился низко-низко, почти уткнувшись носом в мокрую деревянную поверхность. Его спина, всегда сгорбленная, застыла в напряжении.

Я затаил дыхание. Ваня, бросив палку-копалку, подошел ближе.

Горбун медленно вынул лоток из воды. На черном, отполированном временем и песком дне, среди мелких камешков и кусочков слюды, лежало рассыпанное несколько десятков крошечных, но невероятно ярких крупинок. Они сияли на солнце ослепительно-желтым, живым светом. И чуть в стороне, почти у бортика, лежал один крупнее других, размером чуть ли не с пол-ногтя мизинца – маленький, но самый настоящий самородок.

– Есть, – хрипло выдохнул Кондратий. Его каменное лицо тронула едва заметная гримаса – самое близкое к улыбке, на что он был способен.

Ваня ахнул.

– Вот он… Бабка! – прошептал он. – И крупинки… крепкие. Хороший знак.

Я осторожно смел добычу в небольшую замшевый мешочек.

К обеду, когда солнце начало клониться к западу, мешочек заметно потяжелел. Мы устали до изнеможения, одежда просохла и покрылась белыми разводами соли, а желудки настойчиво требовали пищи.

– Ну, сколько же там? – нетерпеливо спросил Ваня, не в силах больше ждать.

Я развязал мешочек и высыпал содержимое на расстеленную на камне тряпицу. Золото лежало аккуратной, сияющей кучкой. Опытный взгляд каторжника безошибочно оценил результат:

– Граммов тридцать, не меньше, – произнес Кондратий. – С самородком. За полдня. Место жильное.

Тридцать грамм. За один день. Без оборудования. Практически голыми руками. Фантастика! По меркам времени – состояние. Скромное, но все же. За него можно было жить несколько месяцев, а то и год, не думая о хлебе насущном.

– Участок жильный, – повторил Кондратий. – Река здесь богатая. Мы лишь песок с поверхности сняли. А под ним… там, где голубая глина, – главная залежь.

– Голубая глина? – переспросил я.

– Там, где пласт плотный, синеватый, – пояснил он. – Его киркой долбить надо. Лопатой не возьмешь. И промывать его надо дольше, тщательнее. Там золото не крупинками, а чешуей, мелкое, его легко с водой упустить. Но должно быть много.

Он говорил коротко, рублеными фразами, но в его словах был многолетний, оплаченный страданиями опыт.

– Значит, нужны инструменты, – резюмировал я, мысленно составляя список. Все-таки директорский опыт в строительной сфере давал о себе знать – в голове уже составлялась смета и проект производства работ. – Кирки, ломы, чтобы породу отбивать. И не эти тазы, а настоящий бутарный станок, или хотя бы большой промывочный ящик с решеткой. Сито для песка. Еще один, нет, два лотка. Провизии на недели две, чтоб не отвлекаться. Пороху, свинца… и палатка, чтоб не под открытым небом спать.

Горбун мотнул головой, одобряя.

– Палатка – первое дело. И хороший тент над прииском, от дождя и солнца. А то сгорим, либо все размоет. И веревок крепких. И топоры. И… – он запнулся, – лошадь. Хоть одну. Породу от забоя к воде возить. На себе не натаскаешься.

Мысль о лошади казалась фантастической, но он был прав. Это был уже не старательский промысел, а маленькое предприятие.

– Верно, – согласился я, чувствуя, как азарт от найденного золота сменяется деловой хваткой. – Значит, так. Завтра на рассвете – назад. В Благовещенск. Сдадим это, – я кивнул на золото, – скупщику. На вырученные деньги закупим все, что перечислили. Все до последнего гвоздя. И возвращаемся сюда. Быстро, пока кто не нашел нашу протоку.

Ваня насторожился.

– А если скупщик обманет? Цену сломит? Или в управлении прознают, что мы без вида на землю золото ищем? Обыщут, отберут…

– Вид на землю? – задумчиво произнес я.

Эвенк был прав – просто так мыть золото опасно. За такое и пулю можно получить. Нужно все оформить как следует. И как можно скорее.

– В городе этим и займемся, – сказал я. – Золото Амура будет нашим!

Решение было принято.

– Ладно, любоваться будем потом, – сказал я, с трудом отрывая взгляд от сияющей кучки. – Сейчас бы поесть.

Голод и в самом деле появился. Только какой? Обычный? Или голод, вызываемый золотой лихорадкой?

* * *

Вечерело. Кондратий вновь сходил на охоту, принес грибов и ягод. Сытная, почти животная усталость накрыла меня с головой, как теплая волна. После скудной похлебки и нескольких глотков душистого чая тело отказалось повиноваться, требуя одного – забыться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в черную, липкую пустоту, – это затухающие угли костра и неподвижные, черные силуэты моих спутников, уже спящих мертвецким сном.

Мне снился странный, прерывистый сон. Я снова бежал от тигра, но ноги были ватными, а лес вокруг – беззвучным. И сквозь этот сон я чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Не один. Не два. Много.

Я застонал во сне, пытаясь заставить себя проснуться, но тело было парализовано глухой, уставшей немощью. Веки казались свинцовыми.

«Это сон, – промелькнула обрывчатая мысль, тонущая в пучине усталости. – Просто кошмар. Нагнал страху за день… Тигр… Еще сом этот… эвенк, гад… понарассказывал всякого…»

Но ощущение не проходило. Оно стало почти осязаемым, давящим. Я заставил себя приоткрыть глаза. Всего на секунду. Чтобы доказать себе, что никого нет.

Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.

И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.

Призраки.

Четыре пары глаз.

Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.

Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.

Силуэтов я не видел – только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.

Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.

Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.

За ней – вторая.

Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.

Третья пара.

И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.

Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?

Глава IV

Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.

Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников – угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.

– А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? – осторожно спросил я.

Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:

– Я – как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.

Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.

– Ничего не слышал – тоже спал.

Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.

– А вот я… – начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, – видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.

Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.

– Какие глаза? Как угли? Красные?

– Нет, – покачал я головой. – Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные – ночью сложно понять. Еще и в дреме был – сложно что-то разглядеть.

Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:

– Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.

– Решают – что? – не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.

– Жить тебе или нет, – без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. – Если понравился – уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.

Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.

– Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… – я фыркнул. – Хватит уже с меня этих сказок.

Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.

Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.

– Тигр – желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… – он хмыкнул коротко и сухо. – Белых я не видел. И слава богу.

Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.

– Сегодня возвращаемся в Благовещенск, – сказал я, допивая чай.

Мои спутники оба подняли на меня глаза.

– Сдадим это, – я кивнул в сторону мешочка с золотом. – На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.

Ваня оживился первым.

– Я с тобой, барин! Меня найми! – выпалил он, чуть не поперхнувшись. – Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!

Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.

– Ваня, ты и так со мной!

Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.

– Кондратий? – позвал я его. – Ты что скажешь?

Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.

– Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, – произнес он глухо. – Мне там делать нечего. Останусь тут.

Я удивленно приподнял бровь.

– Один? Здесь, в тайге?

– Не первый раз, – он мотнул головой. – Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. – Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. – Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.

В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.

Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.

– Ладно, – согласился я. – Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.

Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга – лишь готовность к работе.

Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.

– Через неделю, – сказал я ему на прощание. – Максимум десять дней. Жди.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.

Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.

– Пошли. У нас дела в городе.

Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.

Игра велась по-крупному, и ставкой было все.

* * *

Дорога до Благовещенска заняла полтора дня – пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.

Город встретил нас громким гулом жизни, столь непривычным после таёжной тишины. Ваня, ведя меня за собой, петлял по узким улочкам, пока мы не вышли к казённому, солидного вида зданию из жёлтого кирпича с вывеской «Амурское Горное Управление».

– Здесь сдают, – буркнул эвенк, кивнув на неприметную дверь сбоку. – Чиновники тут – будь здоров. Своего не пустят. Цену ломают, но обмануть в открытую боятся. Не то что частные скупщики. Так что можно.

– А ты почему тут не сдал свое сэргэ, а ко мне пошел? – резонно спросил я.

– Мне нельзя, – ответил тот. – Убить могут. Я не с города. Увидят золото – по голове дадут и отберут все. Тут злой хозяин. Уже бил меня. Да и выпить сильно хотелось…

– Понятно… – хмуро ответил я. – Тогда жди тут.

Внутри пахло кислой капустой. Небольшая приёмная, отгороженная от посетителей высоким деревянным барьером с маленьким окошечком. За ним, склонившись над какими-то бумагами, сидел человек. Лет пятидесяти, в потёртом, но чистом вицмундире, с жидкими, зачёсанными набок волосами и блеклыми, ничего не выражающими глазами. Лицо бледное, будто он год не видел солнца, а тонкие, бескровные губы были сложены в выражение скучающего превосходства. Он что-то выводил пером в толстой книге, даже не глядя на вошедшего.

На столе стояла замасленная табличка: начальник Горного Управления Александр Николаевич Волконский.

«И этот тип побил эвенка?» – подумал я, с сомнением глядя на тонкие хилы руки Волконского.

– Чего надо? – процедил начальник, наконец подняв взгляд. В его глазах – привычная смесь презрения и скуки.

– Золото сдать хочу, – сказал я, подходя к окошку.

– Шлих или штыбовое? – чиновник лениво потянулся за весами.

– Самородок и шлих, – ответил я, развязывая мешочек и высыпая содержимое на медный поднос, который он просунул в окошко.

При виде самородка размером с куриное яйцо в его глазах на мгновение мелькнул живой интерес, тут же погасший под маской чиновничьей равнодушной процедурности.

– Так-с… – он взял самородок длинными, костлявыми пальцами, повертел его, поскреб ногтем. – Интересненько…

Потом перешел на песок – принялся аккуратно, с дотошностью бухгалтера, отделять крупинки от более крупных чешуек и сносить их на весы. Процесс занял минут тридцать. Всё это время он что-то бормотал себе под нос, записывая цифры в книгу.

– Общий вес… четыре тысячи четыреста сорок семь граммов с четвертью, – наконец изрёк он, откладывая перо. – Самородок – четыреста двенадцать граммов. Дробового золота – тысяча сто грамм. Остальное шлих. Проба высокая, амурское, чистое.

Он посчитал что-то на счётах, костяшки щёлкнули с сухим, окончательным звуком.

– По расценке казны… три рубля шестьдесят семь копеек за золотник. – Он посмотрел на меня, ожидая вопроса «сколько это будет», но я кивнул, стараясь сохранить вид понимающего человека. Золотник – это 4,26 грамма. Ведомо мне это было из каких-то закромов памяти нового тела.

– Итого… – он снова щёлкнул счётами. – За самородок, дробовое и шлих… Всего причитается три тысячи восемьсот тридцать один рубль тридцать копеек. За пробирование, плавку и казённые расходы удерживается тридцать восемь рублей тридцать одна копейка. К выдаче – три тысячи семьсот девяносто два рубля шестьдесят девять копеек.

Сердце ёкнуло. Даже мне, не особо еще разбирающемуся в здешних расценках, стало понятно – это колоссальное состояние. На эти деньги можно купить добротный дом в городе, несколько лошадей, или же, как я и планировал, полностью экипировать крупную артель на всё лето.

Чиновник заполнил несколько бланков, сунул мне один из них под расписку и стал отсчитывать деньги. Он не стал выдавать огромную сумму наличными, а выписал два билета Государственного банка – один на три тысячи рублей, другой на оставшуюся сумму, и отсчитал шестьдесят копеек серебром.

– Считайте, – сухо сказал он, просовывая деньги через окошко.

Я пересчитал купюры. Они были хрустящими, новыми, пахли типографской краской. Я сунул их во внутренний карман, кивнул чиновнику и развернулся к выходу.

– Барин!.. – только и смог выдохнуть Ваня, узнав сколько удалось получить. – Это ж сколько же водки можно купить!..

– Это, Ваня, – сказал я, хлопая по карману с деньгами, – не на водку. Это – на будущее. Теперь пошли. Нам нужно купить всё, о чём договаривались. И найти людей. Настоящих работяг. Дело начинается.

* * *

Следующий день я посвятил не покупкам, а куда более важному делу – изучению правил игры. Я понимал, что можно иметь сколько угодно золота, но без законного права на землю всё это – воровство, за которым рано или поздно придут казаки с нагайками или чиновники с ордером на арест. А план был долгосрочный – коль жизнь моя теперь такая, новая.

Я отправился в городскую публичную библиотеку, что располагалась в одном из казённых зданий, и затребовал подшивки местных газет, а также «Свод законов Российской империи» и всё, что касалось землеустройства в Амурской области.

Пыльные фолианты и серые, пахнущие дешёвой бумагой газетные листы открыли мне не радостную картину. Информация, которую я по крупицам собирал из сухих казённых фраз и объявлений, сводилась к следующему.

Земля здесь не продавалась. Во всяком случае, не так, как я привык думать. Она была казённой. Всё Амурское казачье войско, все переселенцы, все купцы – все они лишь пользовались наделами, дарованными им государством за службу, верность или с целью освоения края.

Мой статус купца, пусть и не самого крупного, давал мне некоторую фору. Я мог претендовать на участок. Но не в собственность. Только в аренду или «во временное пользование» под конкретные цели – устройство фабрики, завода или промысла.

Но… везде есть свое «но». Тут оно тоже имелось.

Во-первых, нужно учитывать верноподданность и лояльность. Это главный критерий. Любой намёк на сомнения в преданности престолу – и дорога к любым благам закрыта.

Во-вторых: цель. Нужно чётко обосновать, зачем мне земля. «Добыча золота» – цель подходящая, но требующая особого разрешения от Горного управления. А с этим могут возникнуть проблемы.

Третье. Казачьи земли. Туда лучше даже не соваться. Казачество здесь – государство в государстве, со своими законами и круговой порукой. Можно легко лишиться головы, причем в прямом смысле.